Говорят, что писание дневников – ведь их так именуют – дело мужчин, а теперь женщина пытается сделать это.

В некий год, в первый день по двудесятому дню последней луны года, в час Пса[134] оставили мы ворота. Я начинаю описывать понемногу обстоятельства нашего странствия.

Один человек, когда подошли к концу четыре… нет, почти пять лет его службы в провинции, завершил всё, что надлежало ему по должности, получил от своего преемника разрешительные бумаги, после чего освободил ведомственный дом, где проживал он всё то время, и выехал к пристани, чтобы взойти на корабль.

Все: и знакомые, и незнакомцы – пришли его проводить.

Ну а те, с кем его долгие годы связывала тесная дружба, огорчённые близкой разлукой, день напролёт провели в хлопотах, брались то за одно, то за другое, так что ночь наступила среди шума и суеты.

В 22-й день воздвигаем обеты, молясь о благополучной дороге, хотя бы до Идзуми.

Фудзивара-но Токидзанэ, несмотря на то что путешествовать нам предстоит кораблём, «направил на путь коней наших». Все: высшие, средние, низшие – от господ и до слуг – напились допьяна, и странно: их шутки и развлечения попахивали дурно, а ведь это было на берегу солёного моря.

23-й день. Здесь живёт человек по имени Яги-но Ясунори. Он вовсе не принадлежит к тем, кому в ведомстве правителя постоянно давали поручения по службе. Между тем он-то наидостойнейшим образом «наставил на путь коней наших»: чинно и величаво преподнёс нам прощальные дары. Может быть, причина здесь кроется именно в должности правителя? Ведь каково обыкновение сердец у местных людей? Теперь, мол, какая от него будет польза?! – и не кажут более глаз. А человек чуткого сердца пришёл, не постеснялся поступить по-своему. Похвала моя отнюдь не из-за подарка.

24-й день. Учёный Наставник – настоятель государственного местного храма – соблаговолил пожаловать, дабы «наставить на путь коней наших». Тут все, кто только ни был на церемонии, от высших и до низших, даже дети, упились до того, что себя не помнили. Мужи, кои прежде своею дланью знака «один» начертать не умели, ныне, умудрённые вином, выписывали ногами «десятки».

25-й день. Из резиденции нового правителя – письмо с приглашением пожаловать в гости. Причём доставил его посыльный! Ну что ж! Раз пригласили – приходится прежнему правителю добираться до места. День-деньской и ночь напролёт предавались, как кажется, музицированию, покуда не наступил рассвет.

26-й день. Мы всё ещё в палатах правителя. Угощают нас шумно, с большой щедростью. Последний слуга и тот наделён подарком! Декламировали кара-ута –  китайские стихотворения. Также хозяин и гость, остальные присутствующие слагали японские песни – ямато-ута, обмениваясь ими друг с другом. Строфы китайских стихов мне записать не под силу, что же до японских песен, то вот одна из них, её сочинил хозяин – новый правитель:

Так он сказал, поэтому прежний правитель, который возвращался обратно в столицу, сложил в ответ:

Прозвучали стихи других людей, однако особо искусных среди них не оказалось.

Беседуя о том и о сём, прежний правитель и нынешний – вместе спустились в сад, нынешний правитель и прежний, поддерживая друг друга под руки, хмельными голосами пожелали друг другу благополучия, после чего один вышел за ворота, другой удалился в свои покои.

27-й день. Выплываем на вёслах из Оцу, держа путь в сторону Урадо. Меж тем у одного из нас маленькая дочь, которая родилась на свет ещё в столице, внезапно умерла здесь, в этом краю, отчего он хоть и взирал на все эти недавние предотъездные хлопоты, но не отзывался на них ни единым словом. Он возвращался, наконец, в столицу, но печалился и тосковал только лишь об одном – о том, что у него больше нет дочери. Спутники его были не в силах вынести это. Некий человек написал, а затем и произнёс следующее стихотворение:

И ещё, в некий час:

В то время, когда он читал эти стихи, около места, именуемого Како-но саки – мыс Како, – догоняет нас брат нового правителя, а кроме него – и ещё некоторые, с собой у них вино, всё прочее. Они сходят на берег, раскладывают угощение, все рассаживаются, они произносят прощальные речи. Из всех, кто был тогда в резиденции нового правителя, они одни поспешили сюда вслед за нами. Воистину, люди чуткого сердца! Кто-то из нас невольно вымолвил это, но вполголоса, чтобы не пошло дальше… А люди сии, после того как высказали они таким образом свои сожаления о разлуке с нами, поднялись и, в один голос и мерно притоптывая, затянули песню. Не так ли рыбаки тянут на берег моря тяжёлые сети? Вот их песня:

Закончив пение, они вновь заняли свои места, поэтому тот, кто уезжал теперь в столицу, от всего сердца восхвалил их, а на песню отозвался стихами. Вот они:

Однако наш кормчий, которому невдомёк незримая прелесть происходящего[135], да к тому же по самую корму нагруженный вином, бушует:

– Уже полный прилив! Того и гляди, ветер поднимется.

Готовимся взойти на корабль.

В эти мгновенья одни декламируют китайские стихотворения, связанные с временем года, что так соответствует всей обстановке отъезда. Другие распевают песни края Каи – восточные наши песни; забавно слышать их здесь, в нашей западной стороне! Кажется, кто-то даже сказал: «Они так хорошо поют, что „пылинки взлетают с навеса ладьи”, что „плывущие по небу облака останавливаются над нами!”»[136]

Этой ночью сделали остановку в Урадо. Там нас догнали Фудзивара-но Токидзанэ и Татибана-но Суэхира.

Из Урадо выходим на вёслах, направляемся к Оминато. Меж тем господин Ямагути-но Тиминэ, сын прежнего – до нас – правителя, привёз с собой в изобилии вина и прекрасной снеди и всё это передал на корабль. Так и плывём мы, попивая вино и уплетая яства.

29-й день. Остаёмся на ночь в Оминато. Учёный врач[137] доставил к нам сюда целебные снадобья, которые он нарочно для нас приготовил: «тосо» и «бякусан»[138], позаботился даже и о вине! Кажется мне, в нём есть доброжелательство.

Начальный день [первой луны]. Мы по- прежнему в Оминато. Снадобье «бякусан» исчезло. Кто-то засунул его под корабельный навес: мол, всего только на одну ночь, а оно от ветра все отодвигалось к краю, пока не упало в море. Теперь не придется отведать целебного питья на новолетье. Между тем на корабле нет даже сушёных стеблей батата, нет морской капусты, нет ничего «укрепляющего зубы»![139]. Вот так провинция, где нет подобных вещей! И приобрести их невозможно бедному хозяину. Только и остаётся, что обсасывать солёные губы вяленой форели. А ну как и она способна помыслить нечто, обсасываемая губами людей?

– Сегодня все мои мысли только в столице!

– На воротах маленьких домиков соломенные верёвки симэнава, а к верёвкам прикреплены ветки остролиста, а на них нанизаны головы кефали, – хотелось бы взглянуть!

Ведь так, наверное, переговариваются сейчас друг с другом люди.

………………………….

11-й день. Засветло трогаемся в путь. Идём в Муроцу. Никто из нас ещё не вставал, и каково нынче море, не видим. Лишь по свету предутренней луны понимаем: там вот запад, а там – восток.

Наконец-то рассвело.

Умываем руки, молимся, завтракаем – обычное утро.

Полдень. И тут перед нами открылось место по имени Крылья.

«Крылья? – волнуются дети. – Как у птицы?!»

Мы улыбаемся их вопросам. Маленькая дочь одной нашей спутницы сложила:

Но и у взрослых на сердце одна только мысль: о, скорей бы в столицу! И что нужды, что стихи девочки были не хороши. Они правдивы и нейдут из памяти.

Память… Едва дети стали спрашивать нас об этих Крыльях, тотчас вспомнилась «та, что не возвратится». Да разве забудется она когда-нибудь? Сегодня мать девочки особенно печальна!.. Вдруг подумалось: а ведь не досчитались мы одной из тех, кто уехал тогда вместе с нами из столицы… всплыли в памяти старинные строки:

И тогда один из нас сказал:

Он ещё долго повторял эти строки.

………………………….

17-й день. Облака разошлись. Луна предрассветного часа необычно хороша. Корабельщики взялись за вёсла. Плывём. Где вершины облаков, где дно моря – не ведаем – соединились в одно. Правду сказал один старинный муж:

Стихи привожу понаслышке. Тут некто прочёл:

Кто-то подхватил:

Ночь постепенно светлеет. Корабельщики говорят: «Близко тучи чернеются. Противный ветер может налететь. Надо бы вернуться», – и мы возвращаемся. Начинается дождь. Всем очень грустно.

………………………….

18-й день. По-прежнему в тех же местах. Море неспокойно, и корабль не снимается с якоря. Вид с нашей пристани прелестный – и вдаль, на горы, и вблизи, на залив. Но мы так страдаем, что уже ничто не трогает сердца.

Мужчины, желая немного забыться, читают нараспев китайские стихи.

А корабль не выходит.

Один из нас, развлечения ради, прочёл:

Стихи человека, в обычное время равнодушного к стихам. Но вот другие стихи:

Стихи вполне сносные. Услыхав их, некий почтенный старик, чтобы хоть в малой мере рассеять мучительную тоску последних дней, сказал:

Обсуждаем только что сложенные стихи. Один человек прилежно слушает наши споры, и вдруг неожиданно с губ его срываются стихи. Тридцать семь! Шестью слогами больше! Мы не выдерживаем, смеёмся. Незадачливый стихотворец удручён и растерян. Но в самом деле: кто когда-нибудь сможет запомнить и повторить такие стихи?! Их и по писаному не произнесёшь без запинки, до того неуклюже они построены. А если их и сейчас трудно прочесть, то – время пройдёт – тем паче!

19-й день. День выдался скверный. Стоим без движенья.

20-й день. Всё то же. Стоим. Все вздыхают жалобно. Иные в нетерпенье спрашивают: «Сколько дней мы в пути? Двадцать? Тридцать?!» – загибают они пальцы. С опаской гляжу – не вывихнули бы… Грустно. Нам не спится. Луна двадцатой ночи. Увы, здесь не было гор, она взошла из-за края моря. И вот что мне вспомнилось.

Когда-то давным-давно человек по имени Абэ-но Накамаро отправился в Китай и долго жил там. Настала пора возвращаться. Он выехал к пристани, чтобы взойти на корабль. Его провожали люди той страны. Они устроили прощальное пированье, одарили его подарками. Взволнованные разлукой, они сочиняли и читали ему стихи на тамошний лад. Но неутолённая горечь расставанья, верно, не отпускала их, и они оставались с Накамаро до восхода луны двадцатой ночи. Луна тогда тоже всходила из глуби моря. И Накамаро молвил: «Ещё во времена богов стихи, подобные этим, в нашей стране слагали боги в своей великой милости к нам. Ныне же всякий – и знатный, и простолюдин – умеет сложить их: и печалясь разлукой, как ныне, и в радости, и в горе». Затем он произнёс:

Чтобы все его поняли, он изложил смысл песни китайскими письменами. Когда же сведущий в словах нашей страны человек изъяснил им песню, то они, надо думать, уразумев, о чём в ней говорится, весьма его похвалили, даже сверх ожидания. Слова в Китае и в нашей стране различны, но лунный свет одинаков и у нас, и у них, да и чувства, должно быть, одни и те же! Так вот, один из нас, вспомнив то давнее время, сказал:

………………………….

1-й день второй луны. Всё утро идёт дождь. Только к часу Коня[140] он прекращается. Выходим из залива Идзуми. Море по-прежнему спокойно. Плывём вдоль сосновой рощи по имени Чёрная коса. Имя – чёрное, сосны – зелёные, волны прибоя белы, ровно снег, раковины – багряно-красные. Одного жёлтого недостаёт до всех пяти цветов!

Меж тем корабль наш из места Хаконоура – «Залив Драгоценный ларец» – тянут на толстенной бечеве. Некто сказал:

………………………….

4-й день. Кормчий говорит: «Ветер и облака внушают тревогу!» Мы не выходим. А круглый день ни ветерка, ни малого волнения! Ну что за дурень: погоды толком угадать не может!

Берег возле нашей стоянки усыпан прелестными ракушками и камнями. Одна из наших спутниц, томясь тоскою по той, которая не возвратится, сказала:

И тогда некто, не в силах этого вынести, продолжил… так, чтобы немного отвлечься от мучительных дорожных тягот…

Должно быть, утратив дитя, родители сами впадают в младенчество. Ведь все тут могли возразить, что она ничуть не жемчужина! Но недаром говорят: «Вечно прекрасно лицо умершего дитяти».

………………………….

5-й день. День напролёт молимся: «О волны! Не поднимайтесь!» Моленье наше услышано. Ни ветра, ни волн. Неподалёку резвится стая чаек. Столица всё ближе. Вот стихи переполненного радостью ребёнка:

А корабль идёт всё дальше. Сосновая роща на каменной косе очень красива. Проплываем близ Сумиёси. Один человек произнёс:

В это время родительница той, что больше не вернётся, даже на миг не в силах её позабыть, сказала:

Но разве она могла всё позабыть?! Она только хотела дать роздых своей горестной любви, чтобы затем отдаться ей с новой силой.

Внезапный ветер. Гребцы усердно налегают на вёсла, но что толку! Волны тащат корабль назад. Вот-вот перевернёмся. «Ах ты, милостивый бог Сумиёси! – восклицает кормчий. – Тебе бы нынче родиться! Любишь наживу, как все ныне живущие!»

Уж ты-то, по всему судя, родился вовремя.

«Поднесите ему нуса!»[141] Мы послушно подносим нуса светлому богу Сумиёси – защитнику мореходов. Но ветер не стихает, дует всё сильнее, всё свирепее. Волны вздымаются всё грознее. «Нуса не трогают божественного сердца, – изволит молвить кормчий, – по каковой причине корабль и не трогается с места. Надо поднести что-нибудь более дорогое, чтобы больше обрадовать бога». Мы послушно пускаемся в размышления: «Глаз у каждого целых два. Поднесём ему зеркало. Оно у нас на корабле одно!» Кидаем зеркало в море. Всем его жалко. Но – о, чудо! – море вдруг становится похожим на гладкое зеркало, и кто-то говорит:

Нет, это не был бог – хранитель спокойного моря, травы «Позабудь» и милых прибрежных сосенок. Мы в нашем зеркале узрели истинное сердце бога Сумиёси. У него было сердце нашего кормчего.

………………………….

16-й день. Ныне вечером, по пути в столицу, проезжали Ямадзаки. Кстати, цветные ларчики в здешней лавке расписаны всё так же, сладкие лепёшки по-прежнему – витою трубочкой. А хозяева лавки? Впрочем, сказано ведь: «Как узнаешь сердце торговца?»

Мы всё ближе к столице. В Симасака некто устраивает нам угощенье. Зачем? Вовсе не обязательно. Замечу, однако, что с той поры, как мы уехали, люди здесь стали много радушней. Посылаем ответные дары.

Мы хотели быть в столице только к ночи, ехали медленно. Луна взошла. Переправляемся через реку Кацурагава – Лавровую реку – при лунном свете. Говорим друг другу: «Это ведь не река Асука, чьи воды мелки и нрав переменчив!» Кто-то уже читает стихи:

Другой сказал:

И еще кто-то сказал:

Все мы слишком рады возвращению, оттого избыток стихов.

Въезжаем в столицу. Ночь тёмная, и ничего кругом не видно. Мы всё равно радуемся. Вот и дом. Входим в ворота. Луна освещает жилище… Мы, правда, уж слышали кое-что, но то, что мы увидели, описать невозможно. Всё порушилось, запустело, заросло. Всё ужасно! Впрочем, не более ужасно, чем сердце того человека, коему поручено было следить за домом. А ведь мы разделены одной лишь тонкою изгородкой, наш дом и его, – по сути, один и тот же дом, да и он сам предложил свои услуги. Всякий раз, как он писал нам о своем дозоре, мы слали ему подарки. Но повышать голос в первый день по приезде… «Вот уж…» – могут сказать. Хозяин был весьма огорчён, раздосадован, но… решил всё же отблагодарить нерадивого соседа.

В нашем саду было нечто вроде пруда – так, небольшая копань, наполненная водой. Рядом росла сосна. С одного боку ветки у ней иссохли и отвалились. Пять лет прошло, а как будто целая тысяча. Видны новые молодые побеги. Да, почти всё тут пришло в упадок, но чего ни коснешься, всё трогает сердце и всё дышит печалью. Сердце сжимается, как помыслишь о той, что родилась здесь на свет и сюда не вернулась. Наши корабельные спутники о чём-то оживлённо говорят, вокруг них стайки весёлых детей. От этого ещё тяжелее. Вот стихи, обращённые вполголоса к той, которая могла их понять:

Но чувства переполняли сердце, и он промолвил:

Многое трудно забыть, немало печалей на сердце – достанет ли слов их высказать?! Да и к чему! Порвать бы все эти записи скорей, чтобы и помину не было!