Глава 3

Я смотрела на горящий топор, торчащий из затылка моего мужа. Наблюдала за тем, как он медленно обмяк и соскользнул с лошади, чтобы с грохотом упасть на землю. И только тогда топор исчез, оставив после себя яркие пятна по всему моему зрению.

― Дура! ― крикнул Снорри.

Бьорн уставился на меня глазами, полными шока и ужаса.

― О чем ты думала?

― Он заслужил это, ― прошептала я. Волосы Враги горели, от них исходил едкий запах. ― Он жадный, вероломный ублюдок, без которого мир будет лучше.

Не так. Уже стал лучше.

― Как ты мог допустить такое, Бьорн? ― Снорри зарычал, бросаясь к сыну, но тут же остановился. ― Как ты мог позволить ей обезоружить тебя?

― Я не думал, что она это сделает. ― Бьорн быстро покачал головой. ― Никто никогда не пытался. Никто не может быть настолько безумен, чтобы прикоснуться к огню Тира!

И тут до меня дошло, что они злились не из-за того, что я убила Враги. Они злились на то, что…

Боль ударила меня.

Агония, подобной которой я никогда не испытывала, пронзила мою руку, и, опустив взгляд, я увидела, что запястье и тыльная сторона кисти покраснели и покрылись волдырями, и только ладонь и пальцы, казалось, не страдали от боли. Я начала поворачивать руку, но пальцы Бьорна сомкнулись на моем локте.

― Ты не захочешь это увидеть. ― Другой рукой он поймал мой подбородок, заставляя встретить его взгляд. ― Если ты посмотришь, станет только хуже.

Его глаза были прекрасного зеленого оттенка, а ресницы вокруг них ― темными, и, хотя боль нарастала с каждым пульсирующим ударом, в голове крутилась дурацкая мысль ― зачем мужчине такие длинные ресницы.

― Все плохо?

― Да.

― О.

Я покачнулась на ногах, когда он сказал Снорри:

― Если ты хочешь, чтобы твоя дева щита сохранила свою руку, мы должны вернуться в Халсар, чтобы Лив могла помочь ей.

Снорри выругался, затем нахмурил брови.

― Было предсказано, что ее имя родится в огне. Я полагал, что это означает, что огонь Тира заставит ее раскрыть свой дар, но это было бы проявлением страха. Тогда как это… ― Он сделал паузу, глаза его загорелись фанатизмом, ― это храбрый поступок, о котором Стейнунн сложит песню, и скальды⁹ будут славить его из поколения в поколение. Это поступок, который боги вознаградят.

Если это представление богов о награде, я буду молиться, чтобы никогда не почувствовать боль наказания.

Но Снорри еще не закончил.

― Чтобы остальные не расценили благосклонность богов как оправдание бездействия, знайте ― если она потеряет руку, я сам отрежу пальцы каждому из вас!

― Ответ на все случаи жизни, ― пробормотал Бьорн под нос, прежде чем крикнуть: ― Принесите мазь из моей седельной сумки. ― Его рука все еще фиксировала мой подбородок, удерживая мое лицо так, чтобы я не могла смотреть вниз.

― Мне жаль, ― сказала я ему, и меня пробрала дрожь.

― Ты и должна сожалеть. ― Он выдержал мой взгляд, и я готова была поклясться, что это единственное, что удержало меня от крика. ― Все женщины в Халсаре проклянут твое имя, если я лишусь половины пальцев.

Я моргнула, а потом поняла, что он имеет в виду. Я оскалила зубы, зарычав на него и игнорируя свою боль.

― А может, они поблагодарят меня за то, что я избавила их от твоих загребущих рук.

Он ухмыльнулся, сверкнув белоснежными зубами на фоне смуглой кожи.

― Ты так думаешь только потому, что не слышала о моей репутации. Через день-другой в Халсаре ты узнаешь правду.

Мне хотелось кричать, кричать и кричать, но я заставила себя сказать:

― Правда, которую женщины говорят другим женщинам, ― это не та правда, которую они говорят мужчинам.

Его улыбка стала шире.

― Правда может быть только одна. Все остальное ― ложь.

Мне удалось выдавить из себя:

― Именно.

Он рассмеялся, но его хватка на моем лице и руке усилилась. Через секунду я поняла, почему: чьи-то руки коснулись моих ожогов, и от боли все вокруг стало ярко-белым. Только хватка Бьорна удерживала меня в вертикальном положении, пока я стонала и рыдала.

― Спокойно, Фрейя. ― Его голос был низким и мягким. ― Мазь снимет боль.

Я судорожно вдохнула.

― Бьорн, ― пробормотал кто-то, ― это…

― Я знаю, ― перебил он. ― Нам нужно спешить.

Эта настойчивость усилила мой страх, но мне нужно было увидеть. Мне нужно было знать, насколько все плохо.

― Дай мне посмотреть.

Его челюсть сжалась.

― Фрейя…

Я выдернула подбородок из его хватки и посмотрела вниз. Кожа запястья и кисти была покрыта густой красной пастой, но не ладонь. Потому что моя ладонь…

Кожи не было.

Я уставилась на почерневшее месиво пепла, задыхаясь, потом меня скрутило и вырвало, мир поплыл.

― Я предупреждал тебя. ― Бьорн обмотал мои ожоги тканью, затем нагнулся, подхватив меня руками под колени и плечи.

― Я могу ходить, ― запротестовала я, хотя скорее всего это было ложью.

Это определенно была ложь.

― Уверен, ты можешь. ― Он поднял меня с такой легкостью, словно я весила не больше ребенка, и прижал к своей груди. ― Но это даст возможность Стейнунн сочинить лучшую историю. Твои шрамы всегда должны сопровождаться красивой песней.

― Фрейя!

Гейр пытался подползти ко мне, по его лицу текли слезы.

― Зачем ты это сделала? — рыдал он. ― Твоя рука уничтожена!

― Она не уничтожена, идиот, ― огрызнулся Бьорн. ― И твои стенания не помогут.

Глаза Гейра потемнели.

― Это твоя вина, Огнерукий. Это твой топор сделал с ней такое.

Сквозь головокружение и страх во мне поднялся гнев.

― Я сама сделала это с собой, ― выдавила я сквозь зубы. ― Я не жалею об этом. Враги разрушил бы жизнь Ингрид. И твою.

― Я твой брат ― я тот, кто должен защищать тебя.

Его слова только разожгли мой гнев.

― Если ты считаешь, что делал это, значит, ты действительно был слеп.

― Посадите его на лошадь и отправьте обратно к матери, ― рявкнул Снорри на своих людей. ― И Гейр, я не хочу видеть твое лицо, пока ты не научишься держать язык за зубами.

Боль в руке ослабевала ― каким бы составом ни намазали ее, она онемела от локтя до кончиков пальцев. Но вместо того, чтобы почувствовать себя лучше, я стала холодной как лед, и меня била дрожь, когда Бьорн нес меня к своему коню. Он усадил меня на спину животного, а затем быстро забрался в седло, притянув меня к себе. Моя задница прижалась к его бедрам, а его рука обвилась вокруг моей талии, и эта близость напомнила мне о нашем разговоре на берегу.

― Я могу ехать одна.

― Не хватает лошадей.

― Тогда сзади, ― прошептала я. ― Я могу ехать позади тебя.

Он фыркнул и пустил коня рысью.

― Я только что видел, как ты всадила топор в череп человека. Думаешь, я настолько глуп, чтобы посадить тебя к себе за спину?

― У меня нет оружия. ― Конь перешел на стремительный галоп, и с каждым шагом я все сильнее прижимался к нему. ― Думаю, ты в безопасности.

Грудь Бьорна затряслась от смеха.

― При всем уважении, я не согласен, дева щита. Ты доказала, что умеешь использовать то, что под рукой.

От боли я почти забыла, что секрет, который я скрывала всю свою жизнь, теперь раскрыт. Бывали моменты, когда я мечтала прокричать об этом на весь мир, рассказать о своем даре, несмотря на предостережения отца. Но теперь, когда это стало известно, мне пришлось столкнуться с кошмаром, который стал моей реальностью.

― Не называй меня так.

― Ты права, ― сказал он. ― Это неоригинально, я придумаю что-нибудь получше. Может быть, Однорукая Фрейя? Или Фрейя Похитительница топоров. Или Фрейя Опаленная ладонь.

Вдали показался Селвегр, но он был размыт, здания сливались друг с другом в гротескное пятно.

― Ты мне не нравишься.

― Хорошо. Так и должно быть. ― Его рука крепко обхватила мою талию, и он пустил коня галопом. ― От мази ты почувствуешь усталость. Возможно, ты уснешь. Не сопротивляйся этой милости, Фрейя.

― Я не засну. ― Я не могла. Не хотела. Но с каждым шагом сонливость наваливалась на меня, унося прочь от страха и боли. Последнее, что я запомнила перед тем, как темнота поглотила меня, был голос Бьорна у моего уха.

― Я не дам тебе упасть.

Глава 4

Я очнулась с ощущением тумана в голове, боли и осознания, что меня опускают. Паника поднялась в моей груди, и я попыталась вырваться из рук, сжимавших меня, даже когда мир закружился.

― Отпусти меня, ― пробормотала я, слепо пытаясь нащупать землю под ногами. ― Отпусти меня!

― Полегче, Фрейя, ― раздался глубокий голос у меня за спиной. Голос я узнала, хотя, когда повернулась, чтобы посмотреть на него, его лицо было размыто.

― Бьорн? ― Его имя застряло у меня в горле, во рту было сухо, как в пустыне, а язык распух.

― Действие мази заканчивается, ― сказал он в ответ. ― Скоро туман рассеется, хотя, возможно, тебе захочется иного, когда боль вернется. ― Он поднял голову. ― Пошли кого-нибудь за Лив. Скажи ей, что это ожог. ― Он заколебался. ― Огнем Тира.

― Ты слышал его, ― крикнул женский голос. ― Иди! Поторопись. — Затем холодным, как мороз, тоном она добавила: ― Зачем ты ранил ее, проклятый глупец? Какой толк от девы щита с одной рукой?

― Ей хватит одной, чтобы держать щит. ― Тон Бьорна был легким, но его пальцы крепко сжимали мою талию.

Я повернулась, чтобы посмотреть, кто позволяет себе так разговаривает с сыном ярла, и сфокусировав зрение, я увидела женщину, возможно, на две дюжины лет старше меня. Ее длинные рыжевато-каштановые волосы ниспадали свободными локонами, обрамляя прекрасное лицо, но мой взгляд остановился на тяжелых золотых серьгах, которые сверкали на солнце. Не просто золотые, а с драгоценными камнями, и я зачарованно уставилась на них.

― Она настолько же глупа, насколько изувечена? ― спросила женщина, и мои глаза встретились с ее. Они были бледно-голубого цвета с тонкой черной каймой вокруг. Этот цвет напомнил мне замерзшие водопады в зимнюю стужу.

― Это спорный вопрос, ― ответил Бьорн. ― Фрейя, это Илва, жена ярла Снорри и правительница Халсара.

Почему он не назвал ее матерью?

― Моя госпожа. ― Я попыталась склонить голову в знак уважения, но от этого движения у меня закружилась голова, и, если бы не поддержка Бьорна, я бы упала на нее.

Илва издала звук отвращения.

― Где мой муж?

― Он не торопится, ты же знаешь. Куда я могу положить Фрейю?

Бьорн был прав насчет боли. Теперь туман в моей голове рассеялся, но каждый удар крови, казалось, усиливал агонию. Там, где не было жжения, кожа была ледяной, и меня снова начала бить дрожь.

― Мне нехорошо.

― Она выглядит так, будто умирает, ― сказала Илва. ― Где Снорри?

― Должен быть здесь с минуты на минуту.

Неожиданно накатила тошнота и меня вывернуло, но все, что вышло, было одной желчью. От силы содроганий я упала на колени и могла бы зарыться рукой в грязь, если бы Бьорн не схватил меня за локоть и не поднял ее.

― Прекрасно. ― Илва выдохнула. ― Неси ее внутрь. Если она выживет, то теперь это будет ее дом.

Дом.

Пока Бьорн поднимал меня, стараясь не касаться моей руки, я смотрела на сооружение, перед которым мы стояли. Большой дом. Хотя по форме он ничем не отличался от других домов, это строение было вдвое выше всех, которые я когда-либо видела, доски стен были испещрены рунами и узорами, а двойные двери были достаточно большими, чтобы в них могли поместиться сразу пять человек. Когда мы вошли в полутемный зал, мой взгляд остановился на возвышении, где стояли два больших кресла. Перед ними стояли столы, обрамлявшие каменный очаг длиной не менее дюжины футов. С потолка свисали переплетенные рога, украшенные серебром, а со второго уровня открывался вид на общую зону.

Меня провели мимо столов в заднюю часть помещения, отделенную от зала толстыми занавесями, свисавшими с верхнего уровня. Там стояло несколько кроватей, и Бьорн направил меня к одной из них.

С немалым облегчением я легла, меха подо мной были толстыми и мягкими, как и те, что накинул на меня Бьорн, хотя они совсем не помогли прогнать холод. Я дрожала и тряслась, и большая часть воды из чаши, которую он поднес к моему рту, вылилась мне на подбородок, а не в рот. Его рука обхватила мою голову, приподнимая ее и удерживая на месте. Я с жадностью проглотила воду, затем откинулась на кровать.

― Больно.

― Я знаю.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать слезы, не желая больше показывать слабость.

― Откуда ты можешь знать? Тебя он не обжигает. ― В моем тоне было больше горечи, чем я хотела.

― Огонь Тира ― нет, а обычный ― да. ― Он повернулся, задрав рубашку, чтобы продемонстрировать крепкие мускулы, покрытую татуировками спину и извилистый белый шрам, пересекающий лопатку, не отмеченный черными чернилами его татуировок. ― В детстве я впервые вызвал пламя и поджег хижину. На меня упала горящая балка. Такую боль не забывают.

Он был прав.

Это та боль, которая остается в памяти навсегда.

Я наблюдала за тем, как он устраивается на табурете рядом с кроватью. Он наклонился, чтобы осмотреть мою руку, которую я теперь старалась игнорировать, и я воспользовалась возможностью пробежаться глазами по его высоким скулам и сильной челюсти, по носу, слегка искривленному в том месте, где, как я подозревала, он когда-то был сломан. Щетина почти скрывала ямочку на его подбородке, и под этим углом я могла разглядеть края алой татуировки на шее, которая, вероятно, была знаком его божественной принадлежности. Его волосы были абсолютно черного цвета, который я редко встречала, а солнечный свет, проникающий через отверстие в крыше, придавал прядям скорее голубой, чем коричневый оттенок.

Одна прядь выбилась из его хвоста на затылке и выпала из-за уха на щеку. Инстинктивно я шевельнула правой рукой, чтобы поправить ее, но от этого движения по ней пробежала мучительная боль.

Моя правая рука.