400. Далее, на исходе февраля указанного же тысяча IIIIc XXIIII года, на милость англичанам сдались бывшие в Кротуа[1172], и бывшие в Мон-Эгильоне, сохранив тем себе жизнь и ушли прочь без всяких на то препятствий, несмотря на все злодеяния, каковые успели сотворить, ибо оставались там более года[1173].

401. Далее, в то же время ничто не случалось помимо воли англичан, в то время как никто из французских сеньоров не вмешивался в дело управления государством[1174]. В сказанное же время, королева Франции обреталась в Париже[1175], при том, что имущество ее управлялось столь дурным образом, что ей вкупе со свитой предоставлялось в день вина не более VIII сетье[1176], при том, что большинство парижан при вопросе «Где ныне королева?» не находились с ответом. Таковым образом, проявлял к ней весьма небольшое почтение, ибо полагал виновной во всех великих несчастьях и бедах, выпавших на долю этой земли[1177].

402. Далее, всю зиму напролет, и по все время Великого Поста вплоть до конца Пасхи, каковая пришлась на XXIII апреля тысяча IIIc XXIIII года, около начала мая, англичане подступили с осадой к Гайону[1178], Сезанну, Нанжи и нескольким иных крепостям, каковые перешли в их руки все до единой, в то время как арманьяки покинули их беспрепятственно, сохранив таким образом себе жизнь, за единым исключением: бывших в Сезанне изрубили мечами[1179], в то время как прочие из них стали злодействовать вдвое против прежнего[1180].

403. Далее, в это же время, в начале июля, регент Франции подступил с осадой к Иври-ла-Шоссе, в каковой крепости гарнизон испытывал недостаток продовольствия, надеясь восполнить его тем, что в сказанном месяце взошло на земле, как то злаками и овощами всякого вида, запасшись ими на год вперед, в то время как мяса у них было вдосталь. Но как то говорят в народе, осел мыслит одно, а погонщик иное[1181]; и Господь, поставивший предел притязаниям Олоферна[1182], радость их превратил в сокрушение, ибо они, уже мнившие себя в безопасности от [угрозы голода] нежданно для себя осознали, что стараниями англичан обретаются в столь плотной осаде, что не имеют ни малейшей возможности запастись хлебом, вином и овощами, и посему сочли за лучшее начать переговоры с регентом. Полученный же ответ гласил, что ежели вплоть до истечения XV дней от начала августа к ним не подоспеет помощь, им следует сдаться на волю принца, каковые условия и были приняты, и в обязательство исполнения таковых [арманьяками] выдано было причитающееся количество заложников, соответствующего тому ранга, каковые все без исключения были благородного происхождения. Всего же в сказанной крепости обреталось IIIIc воинов, закаленных в боях, они же весьма надеялись на помощь, каковая к назначенному дню должна была к ним прибыть. Арманьяки же, узнав [о таковом решении], собрались в огромное войско, и выступили в поход, направляясь в сторону Шартра[1183], и по дороге убивали, грабили, мародерствовали, захватывали в плен мужчин и женщин, коротко говоря, предаваясь всевозможным злодеяниям, в то время как регент, стоявший лагерем в окрестностях замка Иври-ла-Шоссе, приказал своему войску собраться воедино; когда же всего собралось до X тысяч человек, все без исключения умелые воины, он весьма проницательным к тому образом приказал им выстроиться и занять собой весьма красивого вида равнину, в то время как за их спинами оказался весьма высокий холм с плоской вершиной, и посему англичане оказались полностью защищены со спины, ибо никто не в состоянии был благополучно спуститься со сказанной возвышенности, не приложив к тому немалых усилий. Тогда же арманьяки подступали все ближе к войску регента, прознав о том, он приказал своим отрядам изготовиться [к обороне] и ожидать их со всем спокойствием, соблюдая правильный к тому порядок. Арманьяки же отправили вперед конных лазутчиков, дабы разведать расположение отрядов названного регента, однако лазутчики эти, завидев войско выстроенное столь правильным порядком, в страхе во весь опор кинулись прочь к своим, твердя о том, что их впереди ожидает несметная сила, и следует всем лучше разойтись по своим гарнизонам. Арманьяки же сочли за лучшее действовать хитростью, и отправили вперед навстречу войску регента до V с конных в полном вооружении, каковые делали вид, будто желают снять осаду с крепости, в то время как на самом деле не имели к тому ни разума, ни отваги, бывшие же внутри, преисполнившись гордыней, принялись оглушительно вопить и реветь [будто ослы], осыпая регента и его людей обидными насмешками и бранью, ибо уже полагали себя спасенными и вызволенными, по причине того, что увидели сказанных Vc человек, и поверили, будто перед ними передовой отряд арманьякского войска. Однако, дело обстояло по-иному, ибо названный отряд имел своей целью выманить регента и его людей прочь с их позиции[1184], те же стояли непреклонно, не трогаясь с места, ибо оттуда можно было беспрепятственно следить за передвижением обеих частей арманьякского войска[1185]. Завидев же, что те не трогаются с места, арманьяки со всей поспешностью развернули свои отряды вкупе с бывшим с ними обозом, и ударились в бегство, ничего не совершив, и не сделав ни единого выстрела[1186].

404. Тогда же отряд, приблизившийся раннее к войску регента, оставался в сказанном положении вплоть до того времени, как пешее войско сумело удалиться прочь на III или же IIII больших лье[1187], после чего они весьма весьма споро вскочили в седла[1188] и поспешили прочь вслед за прочими, отступавшими в направлении на Перш[1189], сказанный же день пришелся на понедельник, в канун праздника Св. Девы[1190], каковой пришелся на середину августа тысяча IIIIc XXIIII года. На подступах к Вернею[1191] что в Перше, они замыслили великое коварство, ибо в их рядах обреталось множество шотландцев[1192], служивших у них по найму, каковые шотландцы весьма хорошо владели языком, употребляемым в Англии. Им же связали руки и привязали к лошадиным хвостам, измазав кровью, словно бы от ран, их руки и лица, и в таковом виде доставили в Вернею, сказанные же шотландцы вопили и возглашали громкими голосами на английском языке «Сколь нам выпало пережить в этот злополучный день! Когда же прекратятся наши страдания!» Когда же англичанам, обретавшимся в городе, явилось зрелище сказанных фальшивых страданий, они были тем весьма поражены, и заперли ворота и поспешили на стены, дабы защитить город. Арманьяки, завидев это, явили им им сира де Торси[1193], связанного как и прочие, столь же обманным образом, объявив во всеуслышание, что все английское рыцарство этим же днем полегло под Иври, и дабы они оставили бесполезное сопротивление, и не ждали помощи, каковая никогда не придет, это же подтверждали те, кто складно говорил по-английски и клялся в истинности сказанного. Англичане же не знали как им поступить, ибо полагали сира де Торси рыцарем весьма добрым и честным, [в прежние времена] обретавшимся при регенте, а также при виде прочих, привязанных к лошадиным хвостам, каковые говорили на их языке и в один голос подтверждали сказанное. По этой же причине, а также потому, что в крепости недостаточно было припасов, они постановили сдаться, при том, что им сохранена будет жизнь, это же им было обещано. Однако, едва оказавшись в городе, арманьяки принялись бесчинствовать, обрекая на смерть любого, попадавшего им в руки, не исключая женщин и детей, и расположились в городе, вместе со своим обозом. Те же, кому посчастливилось ускользнуть, бежали прочь кто куда мог, спеша оказаться как можно дальше, часть же из них достигла расположения войска регента; сказанное же войско было весьма поражено, при виде торжествующих солдат противной стороны. Те же пересказывая регенту свою историю, объявили, что притворились бегущими, дабы тот позволил своим солдатам покинуть укрепленную позицию, и ради того устроили подобную хитрость. Регент же, досконально выспросив их о случившемся, отправил [своих людей] говорить с теми, кто заперся в крепости, и пожелал узнать, что они намерены предпринять, угрожая им притом злой смертью, ежели они не сдадутся на его милость, посему они постановили сдаться без всяких на то условий, он же приказал некоторых из них повесить[1194], но большую часть из них отпустить прочь, и те вновь принялись бесчинствовать, не останавливаясь до самого конца названной гнусной войны.

405. Засим указанный регент, герцог Бедфордский, во главе своего войска выступил в поход, едва лишь к тому представилась возможность и преследовал арманьяков ночью и днем, до того дня, следующего за последним четвергом, бывшим прежде середины августа, каковой день пришелся на вторник, приблизился к арманьякам, так, что они оказались друг против друга в пределах видимости. Когда же они увидели регента, арманьяки поспешили собрать вместе свои отряды, притом определив что всего у них было около XVIII тысяч человек, и тогда же послали своих герольдов[1195], чтобы те вызнали о количестве людей у сказанного регента, и те [вернувшись] клялись своей честью, что их было не более X тысяч. Узнав же о том, арманьяки в рядах каковых обреталось множество ломбардцев, составлявших весьма добрую конницу[1196], объявили таковым: «Вам, ломбардцам, составляющим весьма добрую конницу, мы приказываем, когда разгорится битва, в количестве III тысяч зайти им в тыл, после чего вам следует убивать всех и каждого, никого не беря в плен ради выкупа». Ломбардцы же согласились с таковым планом, регент же в свою очередь приказал своему войску готовиться к бою, сказанный же бой должен был состояться на гладкой равнине, открытой со всех сторон. Своим же всадникам он приказал спешиться и привязать лошадей позади расположившегося войска, по три или по четыре, так чтобы головы одним упирались другим в крупы, и всех лошадей привязали таковым образом, одну к другой, так что они также не могли сдвинуться с места, ежели не сдвинутся все прочие, ибо они привязаны были одна к другой весьма тесно[1197]. Когда же оба войска выстроились в боевой порядок, арманьяки, чьи души отягчены были тяжким грехом[1198], послали к регенту [своих порученцев], дабы те выведали о его намерениях, и предложили ему заключить доброе соглашение вместо того, чтобы сражаться, ибо весьма страшились тяжести совершенных грехов[1199]. Регент же, со всей твердостью духа отвечал, что им столько раз случалось нарушать ими же данное слово, что им не было больше веры, и что отныне им не следует ждать ни соглашения, ни перемирия ранее, чем они будут окончательно разбиты. На том переговоры завершились сами собой, и оба войска перешли в наступление и [принялись бить и поражать друг друга] всеми способами и оружием, предназначенными для войны, каковые только можно измыслить, будь то луки и арбалеты, или прочее. И многие разразились криками боли и жалобами, и множество людей распростерлось на земле, чтобы не подняться более, и бывало так, что один преследовал, другой спасался бегством, и один умирал, навалившись на другого, а тот лежал на земле, раскрыв [в удушье] рот, и столько крови пролили в этот день христиане, убивая тех, кого никогда не встречали ранее, едино лишь ради скромного жалования каковое рассчитывали получить. И битва была весьма жестокой, и трудно было сказать, кто в ней отличился более. Арманьяки же весьма большие надежды полагали на лобмардцев, каковым приказано было зайти в тыл войску регента Франции, и расстроить его ряды, в то время как те забыли о том, что им было сказано, завидев сплошной ряд лошадей, прикрывавших тыл, и посему оставив всякую мысль о том, кто ныне одерживает верх, а кто терпит поражение, одержимые едино жаждой наживы, они перебили несчастных пажей и слуг, обретавшихся при лошадях, не решившись при том прийти на помощь своим, а вместо того, присвоили себе добрых коней и все, что на них было навьючено, и вместе с добычей пустились прочь, по обыкновению грабителей и трусов, не думая более о том, чтобы отправиться к своим. Когда же арманьяки поняли, что те не вернуться более, то по сказанной причине пришли в великое смятение, ибо прознали от одного из своих герольдов, что ломбардцы бежали прочь без единого выстрела, предпочитая бою грабеж, и посему в битве их оставалось не более XV тысяч, но тяготивший их грех стал им во всем препоной; и они не в состоянии были свершить ничего достойного, ибо по их вине пал герцог Бургундский. Когда же англичане увидели, что они пришли в великое смятение, сплотились и доблестно ударили на них всей своей мощью, и теснили их прочь все больше и больше, так, что противнику было уже не вздохнуть, и наконец, те ударились в бегство, желая едино спасти свои жизни, в то время как люди регента преследовали их по пятам до самого Вернея, что в Перше. И там же разыгралась жестокая резня, и всего их полегло [от мечей и другого] оружия, как то утверждали герольды не менее IX тысяч[1200]. И тогда же оказался в плену герцог Алансонский[1201], в то время как граф д’Омаль[1202], сын графа д’Аркура и граф Дуглас Шотландский[1203] погибли оба, и вместе с ними погиб граф Бюшан[1204], а также погиб граф де Тоннерр[1205], и граф де Вентадур[1206] погиб, и также виконт де Нарбонн[1207]; ему же мертвому отрубили голову а тело вздернули на виселицу, а голову насадили на острие длинного копья[1208].

406. Далее, из арманьяков на поле боя найдены были мертвыми две тысячи IIIc LXXV латников или около того[1209].

407. Далее, среди людей регента, мертвыми было найдено около III тысяч человек, и среди таковых весьма небольшое число знатных[1210].

408. Те же, что были заперты в городе, видя столь великий разгром, дабы спасти свои жизни положили за лучшее сдаться на милость регента, и таковое намерение исполнили. Среди них же обретались раненые, другие были скорее мертвы, чем живы, и посему их всех выгнали прочь из города, совершенно безоружными, повергнув их таковым образом в великое смятение.

409. Далее, ломбардцы, укравшие лошадей, о чем рассказано было ранее, отнюдь не пожелали двигаться далее всем сообща, посему же часть из них встретили неподалеку от Шартра и многих из них убили и ранили, и ограбили до нитки, названная же битва пришлась на четверг, на XVII день августа месяца, тысяча IIIIc XXIIII года. В следующую за тем пятницу, на XVIII день сказанного месяца, в Париже повсюду жгли костры, и весьма пышно праздновали поражение арманьяков[1211], ибо говорили, будто те хвастались, что ежели им случится одержать победу над нашими людьми, не пощадят ни женщин, ни детей, ни герольдов, ни менестрелей, и всех без исключения поразят мечами[1212].

410. Далее, в день Рождества Св. Богородицы, что в сентябре месяце[1213], регент прибыл в Париж, и Париж украшен был по всему пути его следования, и улицы были украшены и убраны весьма чисто. И навстречу ему вышли парижане, все без исключение одетые в алое[1214]. Он же прибыл около пяти часов после обеденного времени, и часть ожидающих вышла прочь из города, к капелле Сен-Дени[1215], дабы ожидать там его прибытия, и завидя его, все громкими голосами запели Te Deum, laudamus[1216] и вслед за тем иные гимны во славу Божию[1217]. Засим, он въехал в Париж в сопровождении свиты и горожан, и везде, где случилось проезжать, его приветствовали громкими криками «Noel!»[1218] Тогда же на углу Ломбардской улицы его уже дожидался некий музыкант, игравший на своем инструменте, и выряженный столь замысловатым образом, как то не видано было ранее.

411. Далее, у входа в Шатле представлена была весьма прекрасная мистерия, состоявшая из сцен Старого и Нового Заветов, в каковой участвовали парижские дети, представлявшие словно бы картины, изображенные на стене, без слов и телодвижений[1219]. Засим, насладившись вдосталь сказанной мистерией, он отправился в собор Нотр-Дам, где его принимали словно Господа, ибо те, что оставались в городе, а также каноники собора Нотр-Дам, принимали его с величайшей честью, и пели один за другим все гимны и псалмы, каковые только знали, а также играли на органах и трубах, и все колокола звонили беспрестанно. Коротко говоря, даже римляне во время своих триумфов никого не чествовали столь пышно, каковые почести пришлись на долю ему и его супруге, каковая всегда сопровождала его, куда бы ему не довелось отправиться[1220].

412. Далее, в сказанном году урожай винограда выдался столь богатым, как то не помнили даже старожилы, при том, что вино, и вслед за тем сосуды, для такового необходимые, были столь дороги, что за за два или три пустых бочонка[1221] давали полный бочонок вина, а пуансон[1222] вина, без учета налога, стоил XVI-XVIII парижских солей, коротко говоря, многие предпочли сохранять свое вино в подземных погребах, каковые же приказывали для себя вырыть. Однако, [к концу сезона уборки винограда], вино торговалось уже в таком количестве, что за пинту[1223] просили дубль[1224], при том, что три подобных дубля по цене равнялись одному блану[1225], а во времени праздника Св. Ремигия[1226], каковой в этом году пришелся на воскресенье, пинту вина можно было приобрести за один денье.

413. Далее, вечером того же дня, когда регенту случилось прибыть в Париж, как о том сказано было ранее, по всему Парижу стали жечь костры, выражая тем самым свою великую радость[1227], и случилось сказанное в день Рождества Св. Богородицы, в пятницу.

414. Далее, люди всякого звания, за исключением единственно правителей, за каждый бочонок вина, каковой им принадлежал, принуждены были платить весьма тяжкий налог, ибо все те, чьи виноградники обретались за воротами Сен-Жак и Бордель[1228], вынуждены были за каждый бочонок платить по III парижских соля полновесными деньгами, а за пуансон, бочонок или же барель вина[1229], в соответствующих тому долях. Причиной же тому была необходимость содержать англичан, охранявших ворота Сен-Дени и другие ворота, ибо арманьяки в тех местах продолжали рыскать по округе.

415. Далее, по эту сторону мостов, платить приходилось половину от сказанного, ибо мерзкие разбойники в сказанных местах не появлялись, и посему, здесь не требовалось и латников[1230].

416. Далее, в ноябре месяце сир де Туленжон[1231], каковой приходился братом сеньору де ла Тремуйлю[1232] сыграл свою свадьбу в отеле герцога Бургундского[1233], сказанный же де ла Тремуйль также присутствовал там, ибо находился под защитой охранной грамоты[1234]. И там же сыграл свадьбу сир де Скаль[1235], англичанин, после чего в течение XV дней без перерыва продолжались турниры, затем же герцог Бургундский отбыл в свои владения[1236]. После его отбытия, на первой неделе декабря регент занял Бурбонский отель[1237], и там же был устроен грандиозный праздник, стоивший весьма дорого и посему объявлена была новая талья[1238], весьма великая и тяжкая, это же произошло за XV дней до Рождества, после объявления [таковой тальи], все владетельные сеньоры отбыли в Руан.

417. Далее, в это же время в обращении находились бланы, стоимостью в VIII парижских денье[1239], а также малые бланы[1240] с гербами Англии и Франции[1241], а также никеты и нуареты[1242], тогда как IIII нуарета равны были I никету, а III никета — одному блану, а также в обращении находилось великое множество бланов, стоимостью в в VIII денье, несших на себе бретонский герб[1243], при том, что множество купцов, горожан и прочих, располагавших таковыми деньгами, потерпели в том убыток, ибо на IX день декабря неожиданно было объявлено, что таковые деньги отныне должны быть приравнены к VII парижским денье. Посему все, каковые ими располагали, потеряли восьмую часть своего достояния.

418. Далее, королева Франции не покидала более Париж, оставаясь безвыездно в своей резиденции, будто иностранка по крови заперта была в отеле Сен-Поль[1244], и где в сказанном же столетии скончался король Карл VI, ее добрый супруг, да простит Господь [его грехи], и ревностно блюла сказанную резиденцию, как то и положено делать вдове[1245].

419. Далее, в указанное же время, англичане отправились в графство Геннегау, где и оставались вплоть до праздника Св. Иоанна Крестителя[1246], ибо желали отнять земли, принадлежавшие графине[1247], каковую один из братьев регента Франции[1248] взял себе в жены скорее по праву силы, чем закона и разума, в то время как она ранее во Франции вышла замуж за графа Геннегау, брата графа де Сен-Поль[1249]. Таковым образом началась весьма кровопролитная война.