Когда оба подмастерья — Рейнхольд и Фридрих — несколько недель проработали в мастерской мастера Мартина, последний заметил, что, если дело касается измерений линейкой и циркулем, вычислений и глазомера, с Рейнхольдом трудно тягаться, но что едва дело доходит до фуганка, долота или колотушки, — все идет иначе. Рейнхольд очень скоро уставал, и работа не спорилась, как бы он ни старался. Фридрих же, напротив, весело стругал, ударял молотком, особенно не уставая. Но что отличало их обоих — так это благонравие, в котором, главным образом благодаря Рейнхольду, было немало беспечной веселости и добродушной жизнерадостности. К тому же и в самом разгаре работы, особенно когда тут же была прелестная Роза, они не щадили глоток и своими красивыми голосами, которые очень хорошо подходили друг к другу, пели разные превосходные песни. А если при этом Фридрих, искоса бросавший взгляды на Розу, переходил на грустный напев, Рейнхольд сразу же запевал шутливую песню, которую он сочинил и которая начиналась словами: «Бочка — не цитра, а цитра — не бочка», так что старый господин Мартин нередко опускал колотушку, которую поднял было для удара, и хватался за живот, который трясся от веселого смеха. Вообще оба подмастерья, особенно Рейнхольд, снискали полное расположение Мартина, а также можно было заметить, что и Роза пользуется разными предлогами для того, чтобы чаще и дольше, чем это случалось до сих пор, бывать в мастерской.

Однажды мастер Мартин в задумчивости пришел в свою открытую мастерскую у городских ворот, где работали летом. Как раз в это время Рейнхольд и Фридрих собирали маленькую бочку. Мастер Мартин остановился перед ними, скрестив руки на груди, и молвил:

— Право же, и сказать вам не могу, как я вами доволен, дорогие мои подмастерья, но сейчас у меня большая забота. С Рейна пишут, что для виноделов нынешний год будет благодатнее, чем все былые годы. Один мудрый человек сказал, что комета, которая появилась на небе, своими дивными лучами будет оплодотворять землю, так что она отдаст весь жар, скопившийся в ее глубинах, где кипят благородные металлы, и вдохнет его в лозы, томимые жаждой, и в пышном изобилии будут одна за другой созревать виноградные кисти, вливая в вино тот текучий пламень, которым они напоены. Только лет через триста настанет вновь такое благодетельное сочетание созвездий. Так вот и работы будет у нас вдоволь. А тут еще достопочтенный епископ Бамбергский пишет мне и заказывает большую бочку. С этим мы сами не справимся, и надо мне будет отыскать еще одного дельного работника. Но все-таки я не хотел бы взять к себе с улицы первого встречного, а время-то не терпит. Если вы знаете где-нибудь усердного работника, который был бы вам по душе, то скажите мне, я уж залучу его, хотя бы это мне и стоило немалых денег.

Едва только мастер Мартин успел вымолвить эти слова, как вдруг появился у входа высокий, сильный по виду молодой человек и громко крикнул:

— Эй, вы! Здесь, что ли, мастерская мастера Мартина?

— Мастерская-то здесь, — отвечал мастер Мартин, подходя к молодому человеку, — мастерская-то здесь, но вам незачем так страшно кричать и поднимать такой шум; к добрым людям так не приходят.

— Ха, ха, ха, — смеялся молодчик, — вы, верно, и есть мастер Мартин, — как раз таким мне его и описывали: толстый живот, изрядный подбородок, блестящие глаза, красный нос. Ну, здравствуйте, мастер Мартин!

— Да что вам нужно от мастера Мартина? — с досадой спросил мастер Мартин.

— Я, — отвечал молодой человек, — я бочарный подмастерье и хотел только спросить, нельзя ли мне поступить к вам в работники?

Мастер Мартин от удивления, что подмастерье является к нему сам и как раз в ту минуту, когда он думал о том, как бы его поискать, отступил на несколько шагов и с ног до головы смерил взглядом молодого человека. А тот смело смотрел на него блестящими глазами. Поглядев на широкую грудь юноши, на его сильные кулаки, убедившись в том, как крепко он сложен, мастер Мартин подумал: «Ведь вот именно такого здорового парня мне и нужно!» — и сразу же потребовал свидетельств о ремесле.

— У меня их нет с собою, — ответил молодой человек, — но я их скоро получу и даю вам слово, что работать буду честно и усердно; ведь этого вам довольно?

И с этими словами, не ожидая ответа мастера Мартина, молодой подмастерье вошел в мастерскую, снял шапочку и котомку, надел фартук и сказал:

— Говорите же, мастер Мартин, что я должен делать.

Мастер Мартин, совершенно озадаченный бойкостью незнакомого юноши, должен был сперва собраться с мыслями, потом сказал:

— Ну, докажите-ка нам сразу же, что вы хороший бочар. Возьмите в руки молоток и к бочке, что стоит там, сделайте втулку.

То, что ему было сказано, подмастерье-незнакомец исполнил с особенной силой, быстротой и ловкостью, а затем, звонко рассмеявшись, воскликнул:

— Что ж, мастер Мартин, вы все еще сомневаетесь в том, что я хороший бочар? Однако, — продолжал он, расхаживая по мастерской и пристально разглядывая инструменты и приготовленное дерево, — однако есть ли у вас хорошие инструменты и… Да что это там за колотушечка? Ею, верно, забавляются ваши детки? А это долотце? Ну, это, верно, для учеников?

И тут он схватил большую, тяжелую колотушку, которой Рейнхольд совсем не мог пользоваться, а Фридрих владел только с трудом, тяжелое долото, которым работал сам мастер Мартин, и стал махать ими. Потом он, словно два легоньких мячика, оттолкнул в сторону две большие бочки и схватил одну из толстых, еще не обделанных досок.

— Ну, — закричал он, — ну, мастер Мартин, это хорошая дубовая доска, она должна разбиться, как стекло!

И с этими словами он ударил доску о точильный камень так, что она со страшным шумом тут же разлетелась на две части.

— Ах, дорогой подмастерье, — сказал мастер Мартин, — только бы не вздумалось тебе выбросить вон ту двухфудерную бочку, а то и всю мастерскую разнести. Вместо колотушки ты мог бы взять вон то бревно, а чтоб было у тебя долото по твоему вкусу, я постараюсь достать из ратуши Роландов меч, что в три локтя длиною.

— Это бы мне подошло! — воскликнул юноша, и глаза у него засверкали, но он сразу же потупил глаза и сказал, понизив голос: — Я ведь думал, дорогой хозяин, что для вашей немалой работы нужны сильные подмастерья, вот я и похвастал своей силой, да перехватил через край. Возьмите меня все-таки в работники, я исправно буду делать все, что вы скажете.

Мастер Мартин посмотрел юноше в лицо и должен был сознаться, что никогда не встречалось ему лицо более благородное и честное. Ему казалось даже, что при виде юноши в нем пробуждается смутное воспоминание о каком-то человеке, которого он давно уже любит и чтит, но он не мог привести в ясность это воспоминание, а просьбу юноши он исполнил тут же и только велел ему представить поскорее надлежащие и достойные доверия свидетельства о ремесле.

Тем временем Рейнхольд и Фридрих кончили собирать бочку и начали теперь набивать обручи. Обычно за такой работой они запевали песню, то же сделали они и сейчас — запели нежную песню «а щеглячий лад Адама Пушмана. Но вдруг Конрад (так звался новый подмастерье) крикнул, стоя у фуганка, на котором он, по приказанию мастера Мартина, должен был работать:

— Эй! Что это за писк? Мне показалось, будто в мастерской засвистели мыши. Если петь хотите, то пойте так, чтоб душа отдыхала и чтоб работать было веселей. Такие песни и я пою подчас.

И он запел неистовую охотничью песню с гиканьем и разными охотничьими выкриками. И при этом он таким пронзительным, таким оглушительным голосом подражал лаю собак и крику охотников, что в больших бочках раздавалось эхо и вся мастерская дрожала. Мастер Мартин обеими руками зажал себе уши, а дети фрау Марты (вдовы Валентина), игравшие в мастерской, в страхе залезли под доски. В ту минуту вошла Роза, удивленная, испуганная этим ужасным ревом, который никак нельзя было назвать пением. Увидев Розу, Конрад тотчас же замолчал, отошел от фуганка, подошел к ней и приветствовал ее самым почтительным поклоном. Потом он тихим голосом сказал, и сверкающим пламенем зажглись его светлокарие глаза:

— Прекрасная госпожа моя, какое сладостное розовое сияние разлилось в этой жалкой мастерской, едва вы вошли сюда! О, если б я только раньше увидел вас, я не оскорбил бы ваши нежные уши моей дикой охотничьей песней. О, — воскликнул он, обращаясь теперь к мастеру Мартину и другим подмастерьям, — о, да прекратите же этот отвратительный стук! Пока наша милая госпожа удостаивает нас своим присутствием, колотушка и долото пускай остаются в покое. Лишь ее сладостному голосу будем мы внимать и, преклонив головы, ловить приказания, которые она даст нам, своим смиренным слугам.

Рейнхольд и Фридрих переглядывались, крайне удивленные, а мастер Мартин звонко рассмеялся и воскликнул:

— Ну, Конрад, теперь ясно, что вы величайший чудак, который когда-либо надевал фартук. Сперва вы приходите и, как грубый великан, собираетесь здесь все разнести, потом поднимаете такой рев, что у нас у всех в ушах звенит, а чтоб достойно увенчать все эти глупости, принимаете мою дочку Розу за благородную девицу и ведете себя, как влюбленный дворянчик!

— Вашу прелестную дочь, — не смущаясь, отвечал Конрад, — вашу прелестную дочь я очень хорошо знаю, дорогой мастер Мартин, но говорю вам, что она благороднейшая и прекраснейшая девица во всем мире, и да будет угодно небу, чтобы она благороднейшего рыцаря удостоила чести стать ее верным, пламенным паладином.

Мастер Мартин держался за бока, он чуть было не задохнулся, пока наконец, охая и кашляя, не разразился смехом. Еще почти не в силах говорить, он пробормотал:

— Ну, хорошо, хорошо, дружок любезный, можешь считать мою Розу знатной девицей, позволяю тебе, но, несмотря на это, будь так добр и возвращайся к своему фуганку!

Конрад, опустив глаза, продолжал стоять, как вкопанный; затем он потер себе лоб и прошептал:

— Да, правда! — и исполнил то, что ему было велено.

Роза, как всегда, когда она посещала мастерскую, села на маленькую бочку, которую Рейнхольд тщательно обтер, а Фридрих подвинул. Оба — так приказал им мастер Мартин — снова запели ту прекрасную песню, которую прервал неистовый Конрад, молча работавший теперь у своего фуганка и совершенно погруженный в себя.

Когда песня была допета, мастер Мартин молвил:

— Небо наделило вас прекрасным даром, дорогие мои подмастерья! Вы и не поверите, как высоко я чту дивное искусство пения. Я ведь тоже когда-то хотел стать мастером пения, но дело совсем не шло на лад, как я ни старался. Несмотря на все мои усилия, только шутки и насмешки выпадали мне на долю. В вольном пении, бывало, то неверно поставишь лишний слог, то убавишь слог, где не надо, то согрешишь против правил стиха, то выберешь не то словечко, а то и с напева совсем собьешься. Что ж, у вас это лучше выходит; словом, как говорится, чего не может мастер, то сделают его подмастерья. В воскресенье, как всегда, после проповеди в церкви святой Екатерины будут состязаться мастера пения, и вы оба, Рейнхольд и Фридрих, можете вашим чудным искусством заслужить честь и похвалу, ибо до главного состязания будет вольное пение, в котором вы, как и всякий посторонний, умеющий петь, свободно можете принять участие. Ну, друг Конрад, — мастер Мартин обратился с этим восклицанием в сторону фуганка, — ну, друг Конрад, не хотите ли и вы взойти на помост для певцов и спеть вашу прекрасную охотничью песню?

— Не смейтесь, — отвечал Конрад, не поднимая глаз, — не смейтесь, дорогой хозяин, — всякому свое место. Пока вы будете утешаться пением мастеров, я позабавлюсь на городском лугу.

Случилось так, как предполагал мастер Мартин. Рейнхольд взошел на кафедру и спел песни на разные лады, порадовавшие всех мастеров пения, хотя они и нашли, что певец заслуживает упрека, если не в ошибке, то в какой-то иноземной манере, про которую они и сами не могли бы сказать, в чем она, собственно, состоит. Вскоре затем на кафедру поднялся Фридрих, снял шапочку и через несколько секунд, посмотрев вперед, а потом бросив на собравшихся взгляд, который, точно жгучей стрелой, вонзился в грудь прелестной Розы, так что она глубоко вздохнула, запел столь чудесную песню в нежном тоне Генриха Фрауэнлоба, что все мастера единодушно сознались в своем бессилии превзойти молодого подмастерья.

Когда наступил вечер и пение кончилось, мастер Мартин, чтобы вполне насладиться погодою, беспечно и весело отправился с Розою на городской луг. Обоим подмастерьям — Рейнхольду и Фридриху — позволено было сопутствовать им. Роза шла посреди них. Фридрих, сиявший от похвалы мастеров, в блаженном опьянении, решился сказать несколько смелых слов, которые Роза, стыдливо опустив глаза, казалось, не хотела слушать. Она охотнее обращалась к Рейнхольду, который, по своему обыкновению, болтал о всяких веселых вещах и не постеснялся взять Розу под руку. Уже издали услышали они ликующий шум, доносившийся с городского луга. Подойдя к тому месту, где юноши забавлялись разными играми, между прочим и рыцарскими, они услышали, как народ то и дело восклицает:

— Победил, победил… Опять он, силач!.. Да, с ним никто не справится!

Когда мастер Мартин протеснился сквозь толпу вперед, он увидел, что все похвалы, все ликованье народа относились не к кому иному, как к его же подмастерью Конраду. В беге, в кулачном бою, в метании копья он превзошел всех других. Как раз когда подошел мастер Мартин, Конрад громко вопрошал, не хочет ли кто помериться с ним силами в веселой боевой игре тупыми мечами. Несколько отважных юношей-патрициев, привычных к этой рыцарской игре, приняли вызов. Но немного времени прошло, как Конрад и тут без особого труда и напряжения победил всех своих противников, так что похвалам его ловкости и силе не было конца.

Солнце зашло, закат погас, и сумерки быстро наступили. Мастер Мартин, Роза и оба подмастерья расположились у журчащего родника. Рейнхольд рассказывал много чудесного о далекой Италии, а Фридрих безмолвно и блаженно смотрел в глаза прелестной Розе. Тут подошел Конрад робкими, неуверенными шагами, как будто сам не зная, присоединиться ли ему к ним. Мастер Мартин стал звать его:

— Что ж, Конрад, подходите. Вы храбро отличились на лугу, — это я люблю в своих подмастерьях, это им и подобает. Не бойтесь, садитесь к нам сюда, я это позволяю!

Конрад бросил пронзительный взгляд на хозяина, милостиво кивавшего головой, и глухо молвил:

— Вас-то я нисколько не боюсь, я вас не спрашивал, можно ли мне здесь сесть, да и пришел я совсем не к вам. Всех моих противников победил я в веселой рыцарской игре, и вот хочется мне спросить вашу прекрасную дочь, не даст ли она мне в награду за веселую игру этот чудный букет, что у нее на груди.

С этими словами Конрад опустился перед Розой на одно колено, своими карими глазами, ясными и честными, посмотрел ей в лицо и стал просить:

— Так дайте же мне, милая Роза, этот чудный букет в награду за мою победу. Ведь вы не можете мне в этом отказать!

Роза тотчас же отколола букет и, подавая его Конраду, сказала с улыбкой:

— Ну что ж, я ведь знаю, что храброму рыцарю, как вы, подобает такая награда из рук дамы, поэтому возьмите мои уже увядшие цветы.

Конрад поцеловал протянутый ему букет и приколол его к своей шапочке, а мастер Мартин встал и воскликнул:

— И что это за глупые проказы! Но пора уже и домой, скоро ночь.

Мастер Мартин пошел вперед, Конрад вежливо и почтительно взял Розу под руку, Рейнхольд и Фридрих, недовольные, шли позади. Люди, попадавшиеся по дороге, останавливались, глядели им вслед и говорили:

— Посмотрите-ка, посмотрите, вот идет богатый бочар Томас Мартин со своей милой дочкой и своими славными подмастерьями! Хорошие все люди!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀