Когда Фридрих проснулся поутру, он не увидел своего нового друга, который с вечера улегся рядом с ним на соломенном ложе, а так как не было заметно ни лютни, ни котомки, то он и подумал, что, по неизвестным ему причинам, Рейнхольд покинул его и пошел другим путем. Но едва только Фридрих вышел из дому, как Рейнхольд с котомкой за спиной, с лютней в руке, одетый совершенно иначе, чем вчера, попался ему навстречу. Перо с шапочки он снял, шпагу спрятал, а вместо изящного, обшитого бархатом камзола надел простой, не бросающийся в глаза камзол, какие носят горожане.

— Ну что ж, — воскликнул он, веселым смехом встречая удивленного друга, — ну что же, друг, теперь-то уж ты, наверно, считаешь меня настоящим товарищем, добрым приятелем? Но только, знаешь, для влюбленного ты спал слишком долго. Смотри, как высоко стоит уже солнце! Но скорее в путь!

Фридрих был молчалив и погружен в самого себя, едва отвечал на вопросы Рейнхольда, едва обращал внимание на его шутки. Рейнхольд, преисполненный резвости, носился в разные стороны, весело кричал и размахивал своей шапочкой. Но и он становился все благоразумнее, по мере того как они приближались к городу.

— Я не могу итти дальше — так мне тревожно, так тяжело на душе, так сладостно-тоскливо. Давай отдохнем немножко под этими деревьями, — молвил Фридрих, когда они уже почти достигли ворот Нюренберга, и в полном изнеможении опустился на траву.

Рейнхольд сел подле него и, немного помолчав, сказал:

— Наверно, милый мой брат, я вчера вечером немного удивил тебя. Но когда ты мне рассказывал о твоей любви, когда я видел тебя таким безутешным, мне в голову стали лезть всякие нелепости, которые сбили меня с толку, а в конце концов смогли бы и с ума свести, если бы твое чудное пение и моя лютня не прогнали злых духов. Нынче пробудил меня первый луч утренней зари, вся радость жизни вновь вернулась в мою душу, — ведь злое наваждение рассеялось еще вчера вечером. Я выбежал из дому, и, пока бродил среди кустарника, в голову мне пришли разные чудесные вещи. Когда я встретил тебя сейчас — о, как устремилась к тебе моя душа! Мне вспомнилась одна трогательная история, недавно случившаяся в Италии, как раз в то время, когда я был там; я расскажу ее тебе, она очень живо показывает, на что способна истинная дружба. Случилось, что некий князь, благородный ревностный друг и покровитель изящных искусств, назначил очень высокую цену за картину, и содержание её, благодарное, но очень трудное для исполнения, было точно определено. Два молодых живописца, связанных самой тесной дружбой и обычно работавших вместе, решили вступить в состязание. Они делились друг с другом своими замыслами и много говорили о том, как преодолеть трудности содержания. Старший из них, более опытный в рисунке, в расположении групп, вскоре уяснил себе всю картину, набросал ее и стал тогда помогать младшему, который, еще не кончив наброска, впал в совершенное уныние и бросил бы работать над картиной, если бы старший не ободрял его все время и не давал ему добрых советов. Когда же они стали накладывать краски, то уже младший, мастерски владевший искусством цвета, мог дать старшему не одно указание, которому тот и следовал с немалым успехом; старшему же никогда не удавалось достигнуть такого совершенства красок. Когда картины были закончены, художники бросились друг другу в объятия, каждый был искренно обрадован и восхищен работой другого, каждый признавал за другим право на честно заслуженную награду. Но случилось, что награды удостоился младший; совершенно пристыженный, он воскликнул: «О, как мог я получить награду? Что моя заслуга перед заслугой моего товарища, как мог бы я создать что-нибудь хорошее без его совета, без его неустанной помощи?» Тогда старший сказал: «А ты разве не помогал мне дельными советами? Правда, моя картина тоже неплохая, но награду должен получить ты. Стремиться к одной и той же цели честно и открыто — вот истинное дело друзей; лавр, который достается победителю, приносит честь и побежденному; ты мне стал еще дороже теперь, когда ты так смело преодолел трудности и своей победой принес и мне честь и славу». Не правда ли, Фридрих, художник был прав?

Честно, без лукавых, задних мыслей стараться заслужить одинаковую награду — разве такое стремление не должно еще крепче, еще теснее и сердечнее соединять двух друзей, вместо того чтобы сеять между ними раздор? Неужели мелочная зависть или коварная ненависть могут найти себе приют в благородных душах?

— Никогда, — ответил Фридрих, — конечно, никогда. Мы с тобой теперь полюбили друг друга, как братья; наверно, вскоре оба мы покажем в Нюренберге наше мастерство, сделаем по изрядной двухфудерной бочке без помощи огня, но небо да не допустит, чтобы я почувствовал даже самую малую зависть, если твоя бочка, милый брат, окажется лучше моей.

— Ха, ха, ха! — громко рассмеялся Рейнхольд. — Поди ты со своим бочарным мастерством! Ты уж сделаешь бочку на радость всем искусным бочарам. А что касается вычисления размеров, пропорций, красивых закруглений, то — да будет тебе известно! — я для тебя подходящий человек. Можешь положиться на меня и насчет дерева. Мы выберем доски из каменного дуба, срубленного зимою, без червоточины, без белых или красных полос, без разводов — на это у меня верный глаз. Я во всем помогу тебе и делом и советом. А от этого моя работа будет не менее удачна.

— О господи! — прервал Фридрих своего друга, — да что же это мы здесь болтаем о том, кто сделает лучшую бочку? Да разве мы об этом спорим? Лучшую бочку — чтоб заслужить Розу! Как это мы заговорили об этом? У меня голова кружится!

— Полно, брат, — все еще смеясь, воскликнул Рейнхольд, — о Розе я и не думал. Ты мечтатель. Идем же, пора наконец добраться до города.

Фридрих встал и в полном замешательстве продолжал свой путь. Пока они умывались и стряхивали с себя пыль в гостинице, Рейнхольд сказал Фридриху:

— Собственно, что касается меня, то я совсем не знаю, к какому мастеру мне поступить на работу, нет у меня здесь никаких знакомых, и вот я подумал, милый брат, не возьмешь ли ты меня сразу же к мастеру Мартину? Может быть, мне удастся наняться к нему.

— Ты, — отвечал Фридрих, — снимаешь у меня с сердца тяжелое бремя, — ведь если ты останешься со мною, мне будет легче победить мой страх, мою тоску.

Итак оба юных подмастерья смело двинулись в путь, к дому знаменитого бочара — мастера Мартина. Это было как раз в то воскресенье, когда мастер Мартин давал обед по случаю своего избрания в старшины, и в самый полдень. Таким образом, когда Рейнхольд и Фридрих вступили в дом мастера Мартина, им навстречу понесся звон стаканов и загудели, сливаясь вместе, веселые голоса пирующих.

— Ах, — сказал Фридрих, впадая в полное уныние, — мы не во-время пришли.

— А я думаю, — ответил Рейнхольд, — что как раз во-время. Ведь за веселым обедом мастер Мартин, наверно, в добром расположении духа и склонен исполнить наши желания.

Вскоре вошел в сени и сам мастер Мартин, которому было доложено об их приходе, одетый по-праздничному, с ярким румянцем на носу и на щеках. Увидев Фридриха, он громко воскликнул:

— Да это Фридрих! Так ты вернулся, добрый малый? Вот это похвально! И тоже посвятил себя достославному бочарному ремеслу! Правда, когда речь заходит о тебе, то господин Гольцшуэр строит отчаянную рожу и говорит, будто в тебе погиб великий художник и будто ты мог бы отливать такие же красивые изображения, такие же резные перила, как те, что можно видеть в церкви святого Себальда или в Аугсбурге в палатах Фуггеров, но это все — глупая болтовня. Ты правильно сделал, вступил на путь истинный. Добро пожаловать!

И господин Мартин взял его за плечи и по своему обыкновению прижал его к себе, полный искренней радости. Фридрих совсем ожил от ласкового приема, оказанного ему мастером Мартином, вся его тоска рассеялась, и он свободно и смело изложил мастеру не только свою просьбу, но предложил ему в работники и Рейнхольда.

— Что ж, — сказал мастер Мартин, — что ж, вы, право, никогда не могли бы притти ко мне более кстати, чем именно сейчас, когда работы все прибавляется, а работников у меня не хватает. Сердечно рад вам обоим! Снимайте же ваши котомки и входите в дом. Обед, правда, почти подходит к концу, но все-таки вы еще можете сесть за стол, а Роза о вас позаботится.

Тут мастер Мартин с обоими подмастерьями вошел в комнату. Там с пылающими лицами сидели почтенные мастера во главе с ремесленным старшиной Якобусом Паумгартнером. Только что был подан десерт, и благородное вино искрилось в больших стаканах. Каждый из гостей громко рассуждал, не слушая других, и все-таки каждый думал, что его понимают, а время от времени то один, то другой начинал громко хохотать, сам не зная почему. Но когда мастер Мартин, держа за руки обоих юношей, громко возвестил, что к нему только что, и как нельзя более кстати, явились два подмастерья, имеющие хорошие свидетельства, все замолкли, и каждый был рад полюбоваться красивыми пришельцами.

Рейнхольд осмотрелся кругом, Фридрих же потупил глаза и вертел шапочку в руках.

Мастер Мартин указал юношам места на нижнем конце стола, а это, оказалось, были чудеснейшие места, ибо тотчас же появилась Роза, села между ними и стала заботливо потчевать их роскошными яствами и благородными винами. Милая Роза, исполненная прелести, блистающая всем очарованием любви, между двух прекрасных, как статуи, юношей, окруженная старыми бородатыми мастерами, — это было чудное зрелище, хотелось сравнить его с сияющим утренним облачком, что одиноко появилось на мрачном небе, или, пожалуй, с прекрасными весенними цветами, что подымают над хмурой бесцветной травой свои блестящие головки.

От бесконечного восторга и блаженства Фридрих почти не мог дышать, лишь время от времени украдкой бросал он взгляды на ту, которой полна была его душа; он уставился на свою тарелку — разве мог он проглотить хоть один кусочек? Рейнхольд, напротив, не сводил с прелестной девушки глаз, полных лучистого блеска. Он начал рассказывать о своих путешествиях, а Роза еще никогда не слыхала таких удивительных рассказов. Ей казалось, будто все, о чем говорит Рейнхольд, встает перед ее глазами, воплощаясь в тысячи сменяющихся образов. Она была вся зрение, вся дух, она не знала, что с нею происходит, когда вдруг, в пылу рассказа, Рейнхольд схватил ее руку и прижал к своей груди.

— Но что же ты, — внезапно прервал Рейнхольд свою речь, — что же ты, Фридрих, сидишь, как немой, словно остолбенел? Разучился ты говорить? Ну, давай выпьем за здоровье милой, прелестной молодой хозяйки, которая так радушно угощает нас!

Фридрих дрожащей рукой взял большой стакан, который Рейнхольд налил до краев и который он (Рейнхольд не отставал от него) должен был выпить до последней капли.

— Теперь — за здоровье нашего доброго хозяина! — воскликнул Рейнхольд, снова налил, и Фридриху снова пришлось осушить стакан. Тут огненные духи вина овладели его телом и привели в волнение застоявшуюся кровь, так что она могучим потоком затрепетала во всех его жилах.

— Ах, мне так невыразимо хорошо! — прошептал он, и лицо его покрылось жгучим румянцем. — Ах, мне так хорошо, как никогда еще не бывало!

Роза, которая, наверно, совсем иначе истолковала его слова, улыбнулась ему с невыразимой нежностью. Тогда Фридрих, освободившись от всякого страха, молвил:

— Милая Роза, ведь вы, наверно, совсем не помните меня?

— Полно, милый Фридрих, — отвечала Роза, потупив глаза, — полно, возможно ли, чтобы я так скоро забыла вас? У старого господина Гольцшуэра — я тогда, правда, была еще ребенком — вы не гнушались играть со мною и всегда знали, чем бы занять, позабавить меня. А ту прехорошенькую корзиночку из серебряной проволоки, которую вы мне тогда подарили на рождество, я и посейчас храню и берегу как память.

Слезы блестели на глазах упоенного блаженством юноши, он хотел что-то сказать, но из его груди, подобно, глубокому вздоху, вырвались только слова:

— О Роза, милая, милая Роза!

— Я всегда, — продолжала Роза, — всегда от всей души желала снова увидеть вас, но что вы изберете бочарное ремесло, — этого я никогда не думала. Ах, как вспомню те прекрасные вещи, которые вы мне делали тогда, у мастера Гольцшуэра, становится жаль, что вы бросили ваше искусство!

— Ах, Роза, — сказал Фридрих, — ведь только ради вас изменил я своему милому искусству!

Едва были произнесены эти слова, как Фридриху от страха и стыда уже хотелось сквозь землю провалиться. Самое необдуманное признание сорвалось с его уст. Роза, как будто обо всем догадываясь, отвернулась; напрасно искал он слов.

Тут мастер Паумгартнер с силой ударил ножом по столу и объявил, что господин Фольрад, достойный мастер пения, пропоет песню. Господин Фольрад тотчас же встал, откашлялся и запел на златозвучный лад Ганса Фогельгезанга такую чудную песню, что у всех от радости сердце запрыгало в груди и даже Фридрих оправился от злой своей тревоги. Пропев еще несколько прекрасных песен на другие чудесные лады, как-то: сладкогласный лад, трубный лад, цветущий райский лад, свежий померанцевый лад и другие, он сказал, что если среди сидящих за столом есть кто-нибудь, владеющий чудным мастерством пения, то пусть и он запоет теперь песню.

Тут Рейнхольд поднялся с места и сказал, что если ему будет позволено сопровождать свою песню игрой на лютне, по итальянскому обычаю, то и он споет песню и при этом сохранит немецкий лад. Так как никто не возразил, он принес свой инструмент и, взяв несколько благозвучных аккордов, служивших прелюдией, запел такую песню:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Песня всем чрезвычайно понравилась, но более всех мастеру Мартину, у которого от радости и восхищения заблестели глаза. Не обращая внимания на Фольрада, рассуждавшего — и, пожалуй, даже слишком велеречиво — о глухом, отрывистом напеве Ганса Мюллера, который подмастерье достаточно верно уловил, мастер Мартин встал со своего места и воскликнул, подымая свой граненый бокал:

— Сюда, славный мой бочар и певец, сюда, — вместе со мной, твоим хозяином Мартином, должен ты осушить этот бокал!

Рейнхольд повиновался приказанию. Вернувшись на свое место, он шепнул на ухо погруженному в задумчивость Фридриху:

— Теперь и ты должен спеть — спой-ка ту песню, что пел вчера вечером!

— Ты с ума сошел! — ответил Фридрих, совершенно раздосадованный.

Тогда Рейнхольд, обращаясь ко всем, громко сказал:

— Почтенные господа и мастера, мой любезный брат Фридрих, что сидит здесь, знает песни еще более прекрасные, и голос у него гораздо более приятный, чем у меня, но горло у него засорилось с дороги, а потому он в другой раз попотчует вас песнями на самые превосходные лады!

И вот все стали осыпать похвалами Фридриха, как будто он уже спел. Некоторые мастера в конце концов даже находили, что голос у него, действительно, более приятный, чем у Рейнхольда, а господин Фольрад, осушивший еще целый стакан, был убежден в том, что прекрасные немецкие напевы как-никак удаются Фридриху лучше, нежели Рейнхольду, в пении которого слишком много итальянского. А мастер Мартин откинул голову, хлопнул себя по круглому брюху так громко, словно ударил в ладоши, и закричал:

— Теперь они мои подмастерья — мои, говорю я, мастера Томаса Мартина в Нюренберге, подмастерья!

И все мастера кивали головами и, допивая последние капли из высоких стаканов, говорили:

— Да, да! Ваши, мастер Мартин, славные, усердные подмастерья!

Наконец разошлись по домам. Рейнхольду и Фридриху мастер Мартин отвел в своем доме по светлой, чистой комнате.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀