Каждый человек таков, каким его создали Небеса, а порой и гораздо хуже.

1

Раздираемый самыми противоречивыми чувствами, на которые только способен взрослый хем, инспектор Келексел приблизился к кинокораблю, скрытому в океанских глубинах. Его изящное судно плавно скользнуло между линиями защитного поля, торчащими в зеленоватой мути как лапы гигантского паука, и опустилось на длинную посадочную платформу.

Вокруг огромного корабля мигали желтые огни снующих туда-сюда скафов и дисков. На поверхности наступило утро, и режиссер Фраффин в своей подводной студии уже трудился над очередной постановкой.

«Подумать только, – не верил своим глазам Келексел. – Я в мире Фраффина».

Он досконально изучил этот мир во время так называемой «подготовительной фазы» – несчетного количества часов, проведенных за просмотром сюжетов Фраффина на пановиде. Грех жаловаться, любой хем с радостью поменялся бы с ним местами.

«Я в самом деле в мире Фраффина!»

Чего стоило одно лишь утро наверху, когда голубое небо проглядывает сквозь позолоченные солнцем облака – сколько он перевидал таких восходов, запечатленных местной съемочной командой. А персонажи! В памяти до сих пор звучали бормотания жрицы, ее подобострастный шепот перед хемом, выдающим себя за бога. Ах, как податливы и мягки были те женщины с их цепкими поцелуями.

Увы, то время утекло, осталось лишь в корабельных записях. Нынешних обитателей планеты сгоняют для развлечений иного рода.

Истории Фраффина! С тяжелым сердцем Келексел вспомнил о двусмысленности собственного положения. «Я должен быть сильным», – напомнил он себе.

Высокопарность мысли (оставалось разве что приложить руку к груди) заставила его усмехнуться. Опять же, заслуга Фраффина – это он научил многих хемов лучше разбираться в себе.

Суматоха на посадочной полосе не помешала диспетчеру сразу заметить новоприбывшего и направить к нему автоконтролера. Смотря прямо в единственный глаз зависшего перед ним робота, инспектор с поклоном произнес:

– Я посетитель. Имя – Келексел.

Добавлять, что он богат, было излишне: его облик и иглоподобное судно говорили сами за себя. Практичная одежда из грязеустойчивой ткани спокойных зеленоватых оттенков – трико, простая туника, универсальная накидка – придавала его приземистой коренастой фигуре внушительный вид, выгодно оттеняя серебристую кожу и подчеркивая крупное, словно высеченное из камня лицо с пронзительными, глубоко посаженными карими глазами.

Иглолет, который он оставил в свободном отсеке под посадочной платформой, мог прошить путь сквозь любое пространство во вселенной хемов. Лишь богатейшие дельцы или Служители Потентата позволяли себе подобные суда. Даже у Фраффина такого не было – поговаривали, что режиссер предпочитал вкладывать собственные сбережения в тот мир, которому обязан своей славой.

«Келексел, посетитель». Надежное прикрытие. В Бюро по борьбе с преступлениями основательно потрудились над его обликом и легендой.

– Добро пожаловать, посетитель Келексел, – приветствовал диспетчер. Его усиленный роботом голос перекрывал шум на платформе. – Пройдите к транспортеру слева, потом зарегистрируйтесь у нашего Встречателя. Да развеет пребывание у нас вашу скуку.

– Благодарю покорно, – ответил инспектор.

«Везде одни и те же клише, даже здесь».

Он вставил свои изогнутые ноги в пазы и защелкнул крепления. Транспортер устремился вдоль платформы, взмыл к красному люку, пронесся по синему тоннелю, в конце которого поблескивало черное отверстие. Через него открывался проход в рубку Встречателя с диваном, мигающими лампочками и свисающими отовсюду проводами.

Келексел насторожился при виде робо-контактов – они наверняка соединялись напрямую с Центром управления корабля. Здесь, в самом сердце Службы безопасности, его маскировка подвергалась проверке на прочность.

Нараставшее напряжение внезапно сменилось любопытством. За свою жизнь Келексел не боялся; под кожей у хемов находилась сетевая броня, защищающая их от любого насилия. Поэтому лично ему ничто не угрожало. Вред отдельно взятой личности мог быть нанесен только в случае явной и непосредственной угрозы чуть ли не целой цивилизации хемов. Подобные решения принимались крайне редко.

Однако до него здесь побывало четыре инспектора, и все как один возвратились с вердиктом «криминала нет», при том что в империи Фраффина очевидно творились незаконные дела. Особенно настораживал тот факт, что после проверки все четверо оставили Службу и создали собственные кинокорабли в отдаленных уголках Вселенной.

Эта информация поступила Келекселу по надежным каналам Единства – общности, которую наряду с бессмертием обеспечивала каждому хему сеть Тиггиво.

«Что ж, Встречатель, я готов к встрече».

Правомерность подозрений Потентата не оставляла сомнений. Благодаря выработанной чувствительности к малейшим намекам на измену Келексел собрал уже достаточно свидетельств. Нет, его не беспокоили признаки моральной деградации – от персонала кинокораблей он другого и не ожидал: эти творческие личности всегда были отщепенцами. Но вот сознание собственного превосходства, которое его наметанный глаз улавливал в поведении некоторых членов экипажа, вызывало тревогу. Даже в одежде самых мелких подручных проглядывала небрежная роскошь. За этим явно что-то скрывалось, и это что-то просачивалось сквозь сеть и ускользало от Единства.

Инспектор посетил уже несколько таких кинокораблей – на всех рычаги управления маскировкой имели характерный блеск от частого использования. Давно прошло время, когда хемы могли беспрепятственно показываться на поверхности. Одно дело манипулировать разумными существами, сталкивать и разводить их ради того, чтобы, как говорится, «развеять скуку», и совсем другое – сеять среди них семена осведомленности, которая грозит обернуться против самих же хемов.

При всей своей славе и популярности Фраффин в какой-то момент явно свернул не туда. От досады на подобную тупость Келексел ощутил кислый привкус во рту. Ни один преступник не мог до бесконечности скрываться от неусыпного ока Потентата. Ни один.

И все же это был корабль Фраффина – того самого, который избавил хемов от бессмертной скуки, предоставив им отдушину в виде увлекательнейшего мира нескончаемых историй.

Вот и сейчас его сюжеты всплыли в памяти, в ушах зазвенели древние колокола, их звон то приближался, то отдалялся и наконец затих на краю сознания, где повис безвольно и бесцельно. Ах, до чего же существа Фраффина застревали в воображении! Отчасти из-за своей похожести на хемов, подумал Келексел. Как легко забыть об их гигантских размерах, как сложно не проникнуться их мечтами и чаяниями!

Все дальше уносясь в воспоминания, Келексел услышал музыку выпущенных из тетивы стрел, боевые кличи и вопли сражений, увидел молчаливых стервятников, парящих над залитыми кровью полями, – все дело рук Фраффина. Вспомнил он и гутийскую красавицу-рабыню, гонимую в Вавилон во времена правления Камбиса[21], – египтянку, захваченную в плен с ребенком.

«Военный трофей», – размышлял Келексел, припоминая перипетии того сюжета. Казалось бы, какая-то пропащая женщина, а вот ведь запала в душу. Ее принесли в жертву богу Нингирсу, покровителю торговцев и судей. В действительности же бога изображал хем-манипулятор в постановке Фраффина.

Не будь Фраффина, хемы никогда бы не узнали тех мест, персонажей и событий. Созданная им империя кинокорабля стала притчей во языцех среди хемов, слава о ней гремела по всей Вселенной. Келексел понимал, что свалить фигуру такого масштаба будет нелегко и его усилия мало кто оценит, однако он должен был исполнить свой долг.

«Я обязан тебя уничтожить», – думал Келексел, подсоединяясь к Встречателю. Со спокойным интересом он наблюдал за суетящимися вокруг сканерами, пока те его обыскивали. В Службе безопасности корабля иначе и быть не могло. Подобным проверкам подвергался каждый бессмертный хем. Никто не мог навредить хему, за исключением его объединенных собратьев, а хемов могли объединять как истинные, так и ложные ценности. Вредоносные идеи, хитроумные планы – единственной гарантией против подобных козней выступал Потентат. Фраффину, естественно, надо было убедиться, что посетитель – не шпион конкурента, желающий тайком ему навредить.

«Мало же ты знаешь о вреде, – думал Келексел, пока его обследовал Встречатель. – Мне достаточно воспоминаний и интуиции, чтобы с тобой расправиться».

Какое конкретно преступление лучше всего повесить на Фраффина? Может, он разводит и продает местных карликов в качестве домашних питомцев? Или люди из его команды открыто якшаются с гигантами планеты? Или он подкармливает местных запретными знаниями? Ведь неспроста же у тех появились, пусть и примитивные, ракеты и спутники. Вдруг где-то здесь готовится коварный заговор иммутантов, готовых ворваться во Вселенную и бросить вызов хемам?

«Наверняка последнее», – решил Келексел. Мир Фраффина прямо-таки источал дух секретности. На кинокорабле явно велась запрещенная деятельность.

«Как же Фраффин допустил такую глупость? Жалкий преступник!»

2

Отчет Встречателя застал Фраффина перед пановидом, за монтажом завершающих кадров текущего сериала.

– Чудесная войнушка, куда ж нам без войны, – мурлыкал он.

Ах, до чего же хемам нравилось смотреть на зарево полыхающих в ночи взрывов, на бьющихся в смертных баталиях существ! Один из их современных вождей напомнил ему Катона[22] – те же непреходящие древние черты, циничный взгляд затягивающих в себя глаз. Катон Старший, который теперь… Да что говорить, грандиозный был сюжет.

Трехмерная картинка пановида вдруг погасла, свет на экране возвестил о срочном сообщении, и перед Фраффином возникло лицо Инвик; лысая голова корабельного хирурга блестела под лампами операционной, густые брови вопросительно изогнулись.

– Прибыл посетитель по имени Келексел, – доложила Инвик. Между ее толстыми губами сверкнули зубы, и Фраффин подумал, что ей давно пора пройти омоложение. – Похоже, тот самый инспектор, которого мы ждем, – многозначительно добавила она.

Фраффин распрямился и буркнул ругательство, популярное в его мире времен Гасдрубала[23]: «Баал, да сгорят их побеги!»

– С чего ты взяла?

– Слишком уж безупречен. – Инвик пожала плечами. – Такого образцового посетителя можно ожидать разве что от Бюро.

Фраффин откинулся на спинку режиссерского кресла. Скорее всего, она права. Судя по времени, наверняка проверка. Во вселенной хемов отсутствовало понятие подходящего момента. Для них время неслось с безумной скоростью. Только у тех, кто был связан с существами из этого мира, появлялось псевдоощущение времени. Да, точно инспектор.

Он обвел взглядом серебристые стены своего рабочего кабинета. Длинная узкая каюта в самом центре корабля была заставлена съемочным оборудованием и приспособлениями для релаксации. Обычно эти стены надежно защищали режиссера от внешнего мира. Отрывать его от работы отваживалась разве что Инвик, да и то лишь по очень серьезному поводу. Что-то в посетителе по имени Келексел ее явно насторожило.

Фраффин вздохнул.

Несмотря на изощренные заграждения и толщу воды между ним и поверхностью планеты, он частенько ловил себя на том, что ощущает движение солнца и луны, и его не оставляло предчувствие, что вот-вот произойдет зловещее совпадение их орбит и грянет беда.

На столе ждал отчет технического директора Латта касательно трех перспективных юнцов из новой съемочной группы. Эти умники всплыли на поверхность с выключенной маскировкой, так что их появление было замечено и вызвало шквал толков среди местного населения. В свое время дразнить людей было у хемов с кинокорабля популярным развлечением. Но теперь-то?

«Дернуло же их высунуться именно сейчас», – сокрушался Фраффин.

– Бросим этому Келекселу подачку, – сказал он. – Накажем тех троих, что дразнили местных. Уволим всю съемочную группу, а заодно и диспетчера, который зевнул и пропустил их на поверхность без сопровождения опытного члена экипажа.

– Они могут проболтаться, – заметила Инвик.

– Не посмеют, – отмахнулся Фраффин. – Ты им втолкуй, что к чему, и отправь с рекомендацией на один из новых кинокораблей. Жаль их терять, но… – Он пожал плечами.

– И это все? – спросила Инвик.

Фраффин провел рукой по лицу, потер левую бровь. Он прекрасно понял ее намек, но уж очень не хотелось бросать на полуслове «чудесную войнушку». Он посмотрел на сверкающий ящик пановида, и перед глазами всплыли только что смонтированные жестокие кадры. Если он отзовет Манипуляторов, местные не замедлят уладить свои разногласия за столом переговоров. Последнее время их все чаще уводит не в ту сторону.

Взгляд скользнул по стопке отчетов, скопившихся на столе. Среди них – очередная жалоба от кинопродюсера Альбика: «Если хотите, чтобы я впихнул в сцену миллион действий одновременно, то будьте добры обеспечить мне больше гидропланов и посадочных платформ, больше операторов, больше монтажеров, больше… больше… больше…»

Фраффин с грустью вспомнил старые добрые времена, когда кинопродюсером был Бирстала. Вот кто умел находить выход, если не хватало оборудования или персонала. Увы, Бирсталу одолел враг всех бессмертных – скука. Он завел собственный кинокорабль по образцу этой планеты где-то на задворках Вселенной. Теперь ему своих забот хватало.

– Ты мог бы все продать, – сказала Инвик.

Он сверкнул на нее глазами.

– Ни за что! Это совершенно исключено.

– Приличный покупатель мог бы…

– Инвик!

Она передернула плечами.

Фраффин поднялся с кресла и направился через комнату к столу. Гладкая поверхность со встроенным экраном переливалась бесчисленными звездами и галактиками далекого мира хемов. Одно прикосновение к панели – и заставка сменилась видом из космоса на небольшую планету: зелено-голубой шар в хлопьях облаков над океанами и континентами, а за ним – тусклый свет звезд в бесконечной тьме.

Лицо Фраффина отразилось в поверхности стола, будто выплыло из-за планеты: прямая линия чувственного рта, раздувающиеся крылья тонкого с горбинкой носа, суровый взгляд из-под густых бровей, высокий серебристый лоб с двумя симметричными залысинами в обрамлении черных волос.

Изображение Инвик тоже переместилось и повисло в воздухе над столом; корабельный врач не спускала с Фраффина вопросительного взгляда.

– Я свое мнение озвучила, – наконец произнесла она.

Фраффин поднял на нее глаза – круглолицая и безволосая представительница расы цейатрилов была очень и очень стара. Даже по меркам хемов. На ее веку наверняка возникли и потухли не менее тысячи звезд подобных солнцу, в гравитационном поле которого вращалась эта планета. Ходили слухи, что в свое время она чуть не купила целую планету и что в составе экипажа Ларры проникала в другие измерения. Сама Инвик, разумеется, об этом не распространялась, но толки не утихали.

– Я никогда не продам свой мир, Инвик, – сказал Фраффин. – Ты прекрасно это знаешь.

– Мудрый хем никогда не говорит «никогда», – заметила она.

– Что об этом Келекселе сообщили наши источники?

– Богатый торговец, недавно получивший разрешение обзавестись потомством. В милости у Потентата.

– И ты думаешь, что он – новый ищейка.

– Да.

«Если Инвик так думает, значит, так оно и есть, – вздохнул Фраффин. Он понимал, что медлит и мнется. Засесть бы за чудесную войнушку, а не готовить корабль к противостоянию новой угрозе. – Конечно, она права. Я потерял бдительность, слишком уподобился нашим местным дикарям. И пожалуйста – очередной ищейка из Бюро тут как тут! А кто ищет, тот находит. Инвик на каждом шагу об этом предупреждает. Придется оставить эту планету. И когда же я успел так сродниться с этими тупыми, неотесанными дикарями? У нас с ними ничего общего. Взять хотя бы смерть! Они умирают, а мы нет. Недаром я один из их богов!.. А что, если агент неподкупный? Проклятое Бюро!»

– Этого инспектора голыми руками не возьмешь, – предупредила Инвик. – Выглядит очень богатым. Если предложит цену за корабль, продавай – собьем его с толку. Что они могут сделать? Ты, главное, прикинься овечкой; тебя весь корабль поддержит.

– Опасно… ох, опасно, – покачал головой Фраффин.

– У нас хватит ресурсов, чтобы откупиться от любой опасности, – возразила Инвик.

– Так уж и любой?

– Как известно, на прибыль и боги падки.

«Боги, торговцы и бюрократы, – добавил про себя Фраффин. – Они процветают даже среди наших бедных дикарей. А я чересчур увлекся и стал походить на этих недалеких существ. – Он посмотрел на свою правую ладонь. – Да я тут ко всему руку приложил. Я как вирус из прошлого, воскрешающий героев Вавилона».

– Келексел настаивает на встрече с великим Фраффином, – сказала Инвик. – Он…

– Я его приму, – перебил ее Фраффин и сжал руку в кулак. – Пусть заходит.

– Нет! – воскликнула Инвик. – Откажи ему, пошли вместо себя агентов…

– На каком основании? Я же встречался с другими дельцами.

– Да на любом. Завален работой, вдохновение нашло, каприз, в конце концов.

– Я должен его принять. В него встроены имплантаты?

– Конечно нет. В Бюро не дураки работают. Но зачем тебе…

– Чтобы его прощупать.

– На то есть профессионалы.

– Он желает встретиться со мной.

– Ты здорово рискуешь. Дай ему повод хоть что-то заподозрить – и пиши пропало. Келексел начнет вынюхивать и не успокоится, пока не сожрет нас со всеми потрохами.

– Заподозрить он может и без того. Надо выяснить, чем его подцепить.

– Мы знаем, чем его подцепить! Вот только возникни у него хоть малейшее подозрение, что мы способны скрещиваться с местными дикарями, хоть тень сомнения, он сорвется с крючка, и тогда нам конец.

– Не учи меня жить, Инвик. Я его приму.

– Ты уверен?

– Уверен. Где он?

– Наверху, с экскурсионной группой.

– А-а… И мы, разумеется, ведем наблюдение. Что он думает о наших аборигенах?

– Что и все: какие они страшные и гадкие – карикатуры на изящных хемов.

– А что говорят его глаза?

– Интерес к женским особям.

– Неудивительно.

– Значит, ты задвинешь свою военную драму и подсунешь ему другой сюжет?

– Что же еще остается? – В голосе Фраффина слышалась досада и покорность.

– Думаешь показать ему ту группку из Дели?

– Нет, я берегу ее для крайнего случая, когда совсем припрет.

– Тогда женский интернат в Лидсе?

– Слишком непристойно. Как считаешь, его привлечет насилие?

– Обязательно. Ты о берлинской школе убийц?

– Нет! Есть кое-что получше – обсудим после встречи с ним. Когда он вернется, дай…

– Постой! – встрепенулась Инвик. – Ты же не собираешься задействовать иммутанта?

– А что такого? Скомпрометируем гостя по полной.

– Так ведь он только того и ждет! Если увидит без…

– От иммутанта можно избавиться в любой момент, – возразил Фраффин.

– Келексел не похож на дурака!

– Я буду осторожен.

– Главное, друг мой, не забывай, что я, как и ты, завязла по самые уши, – предупредила Инвик. – Другие члены экипажа, может, еще и отделаются приговором к созидательному труду, а мне за подтасовку генетических образцов для Потентата – конец.

– Не забуду, – заверил ее Фраффин. – Осторожность превыше всего.

3

Уверенный в надежности своего прикрытия, Келексел переступил порог каюты режиссера, остановился и с любопытством оглядел помещение: явные признаки износа на мебели, которая в принципе не изнашивалась; блеск на пульте режиссерского кресла в том месте, где обычно лежала рука Фраффина.

«Да он здесь и правда целую вечность, – подумал Келексел. – Наши худшие опасения подтверждаются. Хем не способен так долго оставаться на одном месте – если только его не удерживают запрещенные развлечения».

– Посетитель Келексел, – приветствовал Фраффин, поднимаясь навстречу гостю.

Он указал на стул напротив. В интерьере кабинета этот обычный для здешних мест деревянный артефакт выделялся своей экзотичностью, заставляя посторонних чувствовать себя чужими и неприспособленными к жизни на отшибе. Сам Фраффин использовал привычное плавающее сидение с настроенными под себя датчиками.

Келексел склонился над столом в глубоком поклоне и торжественно произнес:

– Досточтимый режиссер Фраффин, свет миллиардов солнц не прибавит яркости вашему сиянию.

«Силы бытия, – подумал Фраффин, – и этот туда же».

Он улыбнулся и чуть помедлил, чтобы сесть одновременно с Келекселем.

– Мое сияние меркнет в присутствии столь выдающегося гостя, – молвил Фраффин. – Чем могу быть вам полезен? – И про себя добавил: «Лишь бы ты поскорей убрался».

Келексел вдруг почувствовал себя неуютно. Вид Фраффина сбивал с толку. За огромным столом, в окружении массивной аппаратуры режиссер казался каким-то лилипутом. Его молочно-серебристая кожа, типичная для расы ширихади, практически сливалась с цветом стен. И все же дело было в росте. Да, Келексел ожидал кого-то более внушительных размеров – не такого великана, как обитатели этой планеты, но все же… больше соответствующего властным чертам Фраффина.

– Вы очень любезны, что уделили мне время, – произнес Келексел.

Фраффин откликнулся стандартной фразой:

– Что для хема время?

Келексел не ответил на клише. Какое властное лицо! И такое знакомое: черные волосы, пронзительный взгляд из-под нависших бровей, резко очерченные скулы, изогнутый нос и волевой подбородок. Огромные репродукции этого лица висели повсюду, где разыгрывались сюжеты Фраффина. Однако Келексел не ожидал такого сходства с рекламными портретами. Он рассчитывал на подвох, надеясь подметить несоответствия, которые помогут докопаться до истинной сущности этой загадочной личности.

– Посетители, как правило, не просят аудиенции у режиссера, – закинул удочку Фраффин.

– О да, разумеется, – промолвил Келексел. – У меня…

Он запнулся, пораженный внезапной догадкой. Весь облик Фраффина – от тембра голоса до оттенка кожи – излучал такую жизненную энергию, которая бывает лишь после процедуры омоложения. В Бюро были прекрасно осведомлены о циклах Фраффина. В текущий период омоложение ему не полагалось.

– Я слушаю, – подбодрил Фраффин.

– У меня… просьба личного характера, – наконец произнес Келексел.

– Надеюсь, не по поводу работы? – улыбнулся Фраффин. – Мы и так…

– Речь не обо мне, – поспешил заверить Келексел. – Запросы у меня довольно скромные. Путешествий вполне хватает. Видите ли, в предыдущем цикле мне разрешили обзавестись потомком мужского пола.

– Вам повезло, – сказал Фраффин и внутренне весь напрягся: «Неужели он в курсе? Быть не может».

– Хм… да, – кивнул Келексел. – Однако моего отпрыска нужно постоянно чем-то занимать. Я готов хорошо заплатить за честь поместить его в вашу команду, пока не закончится контракт, по которому я несу за него ответственность.

Келексел выжидающе откинулся на спинку стула.

«Он, естественно, отнесется к тебе с недоверием, – предупреждали эксперты из Бюро. – Решит, что ты хочешь подослать к ним своего человека, чтобы шпионить за экипажем. Внимательно проследи за реакцией на свое предложение».

Беспокойство Фраффина не укрылось от Келексела. «Он испугался? Что-то рановато».

– К моему величайшему огорчению, я вынужден отклонить вашу просьбу, – сказал Фраффин.

Келексел поджал губы.

– Даже если я предложу… – И он назвал сумму, которая буквально потрясла Фраффина.

«Да это половина стоимости всех моих активов на планете! Вдруг Инвик ошибается? Вряд ли он пытается подкинуть нам шпиона. Всех членов нашего экипажа связывает общая вина. Никто не сможет разобраться в нашей деятельности, пока сам не вляпается по уши. А подкупить одного из нас Бюро не захочет. Я могу подать на них в суд за провокацию».

– Этого недостаточно? – спросил Келексел, поглаживая подбородок. Эксперты из Бюро говорили: «Изображай из себя ответственного гражданина, серьезно подходящего к своим родительским обязанностям. Можешь даже прикинуться любящим родителем, который немного стыдится собственной привязанности».

– Как это ни, э-э, прискорбно, – вздохнул Фраффин, – я не могу согласиться ни на какую цену. Стоит мне открыть ворота для сына одного богача, как на корабль хлынут дилетанты. Мы – творческая группа, где каждый отобран исключительно благодаря своим талантам. Если ваш отпрыск желает получить у нас должность, боюсь, ему придется пройти стандартный отбор…

– Даже если я удвою сумму? – перебил Келексел.

«Неужели за этим клоуном стоит Бюро? – поразился Фраффин. – Или все же он один из Покупателей галактики?»

Режиссер откашлялся.

– Ни за какую цену. Я правда сожалею.

– Полагаю, вы не обиделись?

– Нисколько. Мое решение всецело продиктовано стремлением к самосохранению. Для нас работа – защита от злейшего врага хемов.

– От скуки, – понимающе кивнул Келексел.

– Именно, – подтвердил Фраффин. – Пусти я сюда каждого скучающего хема с толстым кошельком, и проблем не оберешься. А их у нас и без того хватает. Не далее как сегодня я уволил четверых членов экипажа за действия, которые стали бы обычной практикой, набирай я команду за деньги, как предлагаете вы.

– Уволили четверых? – изумился Келексел. – Силы постоянства! Что же они натворили?

– Сознательно опустили щиты маскировки, засветились перед аборигенами. Как будто мало тех инцидентов, что случаются по нерадивости.

«Подумайте только, какой законопослушный и честный, – пронеслось в голове у Келексела. – Так я и поверил. Костяк его экипажа давно не меняется, а те, кто покидает команду, включая уволенных, держат рот на замке. Законными делами такой преданности не добьешься».

– Я вас понимаю, – сказал Келексел и с важным видом продолжал: – Нельзя допускать панибратства с дикарями. – Он поднял палец, указывая на поверхность. – Мало того, что противозаконно, да еще и чрезвычайно рискованно.

– Потому что повышает их иммунитет, – подтвердил Фраффин.

– Представляю, как заняты ваши карательные отряды.

Режиссер ответил не без гордости:

– На самом деле они истребили меньше миллиона иммутантов на планете. Я предпочитаю, чтобы местные сами убивали друг друга.

– Правильно, – закивал Келексел. – Мы вроде как ни при чем. Классическая тактика. Вы недаром заслужили свою репутацию. Я мечтал, чтобы мой сын у вас поучился!

– Мне правда очень жаль, – повторил Фраффин.

– Это ваш окончательный ответ?

– Да.

Келексел пожал плечами. Бюро тренировало его на случай категоричного отказа, но сам он оказался к этому не готов. Он рассчитывал, что сможет дольше затянуть переговоры.

– Надеюсь, я вас не обидел.

– Конечно, нет, – заверил Фраффин, а сам подумал: «Зато ты меня предостерег».

У него не осталось ни малейших сомнений в резонности подозрений Инвик. В госте чувствовалось напряжение, которое не вязалось с его внешней самоуверенностью.

– Очень рад, – сказал Келексел.

– Никогда не мешает узнать текущие ставки на рынке, – продолжал Фраффин. – По правде сказать, я немного удивлен, что вы не предложили купить все мои активы.

«Думаешь, я допустил промах? Вот болван! – Келексел усмехнулся про себя. – Преступники просто не желают умнеть».

– Мне достаточно собственных активов, которым требуется постоянное внимание, – сказал Келексел. – Не скрою, я подумывал скупить вашу империю целиком и передать в наследство сыну, но ведь он наверняка пустил бы ее по ветру. Зачем мне навлекать на себя такой позор?

– В таком случае остается альтернатива – выучиться, потом добиваться должности на общих основаниях…

Келексела долго натаскивали и готовили к этому заданию, даже по меркам хемов. В штате Потентата и Бюро состояли люди, для которых подозрительность была второй натурой, и постоянные провалы в деле Фраффина больно уязвляли их самолюбие. Конечно, все типичные мелкие уловки, шаблонные уходы от ответов и тщательный выбор выражений инспектор знал наизусть. Но тут пахло таким беззаконием, о котором в Бюро и не помышляли. Где-то в личных владениях Фраффина вершились опасные, насквозь порочные дела. Но какие именно?

– Если позволите, – сказал Келексел, – я бы с радостью изучил ваши порядки и рассказал сыну, как действовать. Он придет в полный восторг, узнав, что великий Фраффин лично передал для него напутствия.

Про себя Келексел соображал: «Я обязательно выведу тебя на чистую воду. И когда это случится, заставлю тебя ответить за свои преступления; ты заплатишь сполна, как любой другой нарушитель».

– Так уж и быть, – сдался Фраффин, ожидая, что на том гость откланяется.

– Еще такой вопрос, – вновь заговорил Келексел. – Я знаю, каких сложных психологических эффектов вы добиваетесь от своих персонажей. Крайне трудоемкая работа, требующая виртуозного балансирования между побуждением и принуждением. Просто интересно – не слишком ли… длительный это процесс?

Якобы случайная наивность вопроса взбесила Фраффина, но, памятуя о предостережениях Инвик, он взял себя в руки.

– Длительный? Что есть длительность для тех, кто имеет дело с вечностью?

«А его нетрудно спровоцировать, – с удовлетворением отметил про себя Келексел. – Прекрасно».

Вслух он сказал:

– Мне просто любопытно… даже спрашивать неловко… разве длительность не нагоняет скуку?

Фраффин раздраженно фыркнул. Поначалу инспектор из Бюро вызвал в нем интерес, теперь же начал порядком надоедать. Режиссер нажал под столом кнопку, вызывая на экран новый сюжет. Чем скорее они отделаются от этого «посетителя», тем лучше. Пора пустить в ход подготовительную работу с обитателями планеты. Они отыграют свои роли строго по сценарию.

– Я вас все-таки обидел, – сокрушенно заметил Келексел.

– Если мои сюжеты хоть раз нагоняли на вас скуку, – сказал Фраффин, – то это я обидел вас.

– Ни разу! – горячо возразил Келексел. – Они такие увлекательные, занятные. И такие разные.

«Увлекательные, – скривился Фраффин, – занятные!»

Он глянул на утопленный в стол экран, где один за другим сменялись кадры видимой одному ему истории. Команды уже приступили к работе. Драма назрела. Его люди понимали, когда следовало поторопиться.

Почти забыв об инспекторе, Фраффин погрузился в созерцание бренной жизни обитателей планеты.

«Их дни сочтены, наши – бесконечны, – размышлял он. – Вот ведь парадокс: смертные служат неиссякаемым источником развлечения для бессмертных. Эти жалкие создания отвлекают нас от нескончаемой вереницы событий, из которых состоит наша жизнь. Ах, скука! Бич бессмертных».

– Ваши создания очень податливы, – продолжал между тем Келексел.

«До чего ж ты нудный», – подумал Фраффин. Он заговорил, не отрывая глаз от экрана:

– Ими движут страсти. Я с самого начала об этом позаботился. Страсти и страхи – множество страхов.

– И это тоже ваша заслуга? – удивился Келексел.

– Естественно!

«Как легко, однако, вывести его из себя», – подумал Келексел.

– А на что вы там смотрите, если не секрет? – обратился он к Фраффину. – Очередной сюжет? Я вас отвлекаю?

«Наконец-то до него начало доходить», – подумал Фраффин, а вслух сказал:

– Только что приступил к новой истории – настоящая конфетка.

– Новая история? – озадаченно спросил Келексел. – А как же военная эпопея?

– С ней покончено. Она совсем не пошла. К тому же войны мне приелись. То ли дело бытовой конфликт!

– Бытовой конфликт? – нахмурился Келексел. Мысль показалась ему омерзительной.

– О, неуловимые нюансы жестокости, – мечтательно произнес Фраффин. – Войны, религии, расцвет и падение цивилизаций – все это драматично само по себе. А вы попробуйте развить сюжет вокруг отдельно взятого существа, которое убивает свою пару!

Келексел замотал головой. Разговор принял неожиданный оборот. Продолжения военной эпопеи не будет? Другая история? Зачем? На него с новой силой нахлынули дурные предчувствия. Способен ли Фраффин причинить вред другому хему?

– Подозрения и страх, – говорил Фраффин. – Ах, какие просторы для манипуляций!

– Да… полагаю, – пробормотал Келексел.

– Я играю на чувствах: алчность, желание, прихоть… и страх. Страх! Когда существо доведено до нужной кондиции, я внушаю ему страх. А дальше все идет по накатанной. Они сами сходят с ума! Влюбляются, ненавидят, изменяют, убивают! И в конечном счете умирают.

Фраффин осклабился, обнажив стиснутые зубы. Улыбка выглядела устрашающе.

– А самое удивительное, – продолжал Фраффин, – самое занятное то, что они уверены, будто делают все по собственной воле.

Келексел натужно улыбнулся. Столько раз он смеялся над ухищрениями Фраффина, но теперь ему было не до смеха.

– А не будет ли такая история… – он нервно сглотнул, подыскивая нужное слово, – слишком… малозначительной?

«Малозначительной! – возмутился про себя Фраффин. – Что за клоун этот Келексел!»

– Разве умение показать грандиозность в ничтожном не является высшей степенью артистизма? – высокопарно произнес режиссер. – Я бросаю вызов Вечно-Настоящему. – Он сжал кулак, а затем протянул Келекселу раскрытую ладонь. – Я предлагаю вам то, чего у вас нет, – смертность.

Келексел вздрогнул. Фраффин с его грязными интригами, бытовыми убийствами, мелкими преступлениями был ему глубоко отвратителен. Тот, впрочем, уже вновь смотрел на невидимый гостю экран. Что он там разглядывал?

– Боюсь, я слишком задержался, – пробормотал Келексел.

Фраффин метнул на него быстрый взгляд. Никак уходит? Отлично. Далеко не уйдет. Сети уже расставлены, и до чего искусно!

– Весь корабль – к вашим услугам, – промолвил Фраффин.

– Прошу прощения, если отнял у вас слишком много времени, – сказал Келексел, вставая со стула.

Фраффин поднялся, отвесил поклон и ответил шаблонным: «Что для хема значит время?»

– Время – наша игрушка, – так же формально отозвался Келексел.

Он повернулся и зашагал к выходу, силясь унять разбушевавшиеся мысли. От Фраффина исходила угроза – очевидно, связанная с тем, что он видел на экране. Новый сюжет? Чем какая-то история может угрожать хему?

Фраффин дождался, пока дверь автоматически запрется за посетителем, опустился на прежнее место и уставился в экран. На планету опустилась ночь, настал час первого ключевого события.

Абориген убивает свою самку.

Фраффин не спускал глаз с экрана, борясь с искушением слишком вовлечься в происходящее. Тело женщины по фамилии Мерфи алело в свете прожекторов. В нем не осталось ни следа притворства – все содрано неожиданно озверевшим мужем. Смерть жертвы стала грозным предзнаменованием того, о чем сама она не имела ни малейшего понятия. Причудливым теням древних богов больше не проникнуть в ее сознание. Мрачные лики суеверий лишились привычной обители.

Резким движением Фраффин выключил экран и закрыл лицо руками. Жизнь этого существа оборвалась. Дальше сюжет будет разворачиваться сам по себе. Какая изощренная ловушка для хема!

Фраффин опустил руки на гладкую и холодную поверхность стола. Только кого же они поймали?

Внезапно он почувствовал себя разрезанным и растянутым в пугающе длинную вереницу кадров – их бесчисленное множество мелькало и уходило в никуда.

«Кем мы были раньше?» – задумался он.

Вот оно – проклятье хемов: у бессмертных нет начала. Прошлое стирается в памяти, и остаются лишь фрагменты искусственно созданных записей и кадров, со всеми их пробелами и неточностями.

«Что мы утратили? – размышлял он. – Были ли у нас собственные пророки с липким привкусом убийства на языке, чьи зловещие предсказания определяли наши судьбы? Какие извращенные фантазии могут скрываться в нашем далеком прошлом? Мы создали собственных богов, но откуда мы их взяли? Не плюем ли мы на собственный прах, когда потешаемся над этими глупыми, податливыми аборигенами?»

На Фраффина вдруг нахлынули видения из собственного прошлого – как голодные светящиеся в небе чудища, которые однажды ему принадлежали, но от которых он в ужасе сбежал.

Страх отпустил так же внезапно, как и появился, заставив режиссера содрогнуться всем телом. Он посмотрел на свои руки – они все еще дрожали.

«Надо срочно отвлечься. Владыки постоянства! Скучать и то лучше!»

Фраффин оттолкнулся от стола. Какой он холодный! Вся комната вдруг стала чужой, аппаратура враждебной, ненавистной. Он посмотрел на массажное кресло справа и тут же отвел взгляд – сохраняющее форму его тела, оно выглядело отвратительно.

«Займусь каким-нибудь полезным делом».

Фраффин решительно встал и направился к стальным очертаниям пановида, затем опустился в режиссерское кресло и настроил сенсоры на поверхность планеты. Спутники зафиксировали локаторы, и режиссер, отыскав дневное полушарие, принялся наблюдать за действиями своих существ. Лишь бы не давать волю взбудораженному сознанию.

На экране проплывала земля – шахматное поле из зеленых, желтых, иногда коричневых квадратов. Автострады… дороги… яркое пятно большого города. Фраффин направил камеру на улицы и задержался на одном из углов, где собралась небольшая толпа. Сбившись в кучу, они смотрели на щуплого аборигена с лисьей физиономией в мятом сером костюме и засаленной шляпе.

– Блохи! – объявил он, указывая на шаткую подставку, накрытую прозрачным куполом. Самоуверенный тон не оставлял места для сомнений. – Да, господа, вы не ослышались: блохи. Сейчас с помощью древнего секретного метода дрессировки я заставлю их проделать для вас чудеса акробатики и другие цирковые трюки. Глядите, как отплясывает эта милашка. А вот эта катит колесницу. А та блошка скачет через барьеры! Для вас они готовы драться на ринге, бегать наперегонки, стоять на голове! Подходите, подходите. Всего одна лира, чтобы взглянуть в увеличительное стекло на такую диковинку!

«А сознают ли блохи, что кому-то принадлежат?» – подумал Фраффин.

4

Для доктора Андрокла Терлоу все началось с телефонного звонка посреди ночи.

Он наугад протянул руку и уронил трубку на пол. Не до конца проснувшись, Терлоу попытался нащупать ее в темноте. В голове проносились обрывки сна – он вновь переживал секунды перед взрывом в радиационной лаборатории Лоренса, повредившим ему зрение. За три месяца после аварии сон повторялся не раз, хотя сегодня к нему добавились какие-то новые ощущения, которыми стоило бы заняться профессионально.

«Психолог, исцели себя сам», – усмехнулся он.

Из трубки доносился еле слышный голос, по которому доктор ее нашел.

– Алло? – спросил он охрипшим со сна голосом.

– Анди?

Терлоу откашлялся.

– Да.

– Это Клинт Моссман.

Терлоу сел, спустил ноги на пол. Ступни коснулись холодного ковра. Светящийся циферблат настольных часов показывал 2:18. В такое время звонок от помощника окружного шерифа по уголовным делам мог означать лишь одно: доктор Терлоу срочно понадобился Моссману в качестве судебного психолога.

– Анди?

– Я слушаю, Клинт. В чем дело?

– Плохие новости, Анди. Папаша твоей бывшей подружки только что убил ее мать.

Терлоу не сразу сообразил, что к чему. Бывшая подружка. У него была всего одна подруга, которая вышла замуж за другого.

– Джо Мерфи, отец Рут Хадсон, – пояснил Моссман.

– О боже, – пробормотал Терлоу.

– У меня времени в обрез, – продолжал помощник шерифа. – Звоню с платного телефона напротив конторы Джо. Он заперся в офисе, у него пистолет. Говорит, что никому, кроме тебя, не сдастся.

– Он требует меня? – не понял Терлоу.

– Да, приезжай немедленно. Ситуация, конечно, непростая – Рут и все прочее, – но выбора нет. Я не могу допустить перестрелку.

– Я же вас предупреждал! – воскликнул Терлоу. Его охватила злость на Моссмана, а с ним и на все население Морено.

– Мне некогда с тобой препираться, – отрезал помощник шерифа. – Я обещал ему, что ты придешь. Тебе должно хватить двадцати минут. Поторопись, ладно?

– Ладно, Клинт. Выезжаю.

Терлоу положил трубку, зажмурился и включил лампу. Глаза мгновенно заслезились. Он часто заморгал, гадая, сможет ли когда-нибудь безболезненно реагировать на яркий свет.

До него наконец начал доходить смысл услышанного. Разум на мгновение забуксовал.

«Рут! Где она сейчас?»

Только теперь это не его дело, Рут – жена Нева Хадсона.

Доктор бесшумно оделся – он привык тихо собираться по ночам, когда еще был жив отец. Взял с прикроватной тумбочки бумажник, нашарил часы и застегнул их на левом запястье. Надел специальные очки с поляризованными настраиваемыми линзами. Глазам моментально полегчало; режущий свет сменился на теплый желтый оттенок. Терлоу бросил взгляд в зеркало: худое лицо, темные очки в массивной черной оправе, черный ежик волос, тонкий нос с легкой горбинкой, нижняя губа чуть полнее верхней, линкольновский подбородок сизого оттенка, пересеченный похожими на шрамы линиями.

Очень хотелось выпить; жаль, не было времени.

«Бедолага Джо совсем свихнулся, – подумал доктор. – Господи, какой кошмар!»

5

У тротуара перед компанией Мерфи доктор насчитал пять полицейских машин. Сам он встал на противоположной стороне дороги. Мигающие огни причудливым образом окрашивали фасад трехэтажного здания с сине-белой вывеской «Дж. Г. Мерфи – эксклюзивная косметика». Свет отражался от огромных букв и отбрасывал яркие блики, больно бьющие Терлоу по глазам. Он отступил на тротуар, выискивая Моссмана. Напротив, за припаркованными вдоль дороги машинами, пригнулись разбившиеся на две группки агенты.

«Неужели Джо в них стрелял?» – недоумевал Терлоу.

Сознавая, что хорошо виден из темных окон здания, он не ощущал себя беззащитной мишенью, как когда-то на рисовых полях войны. Отец Рут ни за что не станет в него стрелять. Этому человеку было суждено взорваться лишь однажды; теперь он выдохся и больше никому не навредит.

Один из полицейских вынул из машины мегафон и крикнул:

– Эй, Джо! Джо Мерфи! Док Терлоу приехал. Выходи и сдавайся! Мы не хотим врываться к тебе с оружием.

Усиленный мегафоном приказ прогремел эхом между домами. Несмотря на искажения, Терлоу узнал голос Моссмана.

Окно третьего этажа открылось со зловещим скрипом. Свет прожекторов метнулся по фасаду и замер на том месте, откуда донесся звук. Из зияющей темноты донесся мужской голос:

– Полегче, Клинт! Сам вижу. Я спущусь через семь минут.

Окно с шумом захлопнулось.

Терлоу обогнул свою машину и перебежал через дорогу к Моссману. Помощник шерифа, тощий человек в болтающемся как на вешалке коричневом костюме и светлой шляпе, повернул к доктору узкое лицо, испещренное бликами мигалок.

– Привет, Анди. Извини, что пришлось тебя вытащить. Сам понимаешь.

– Он в кого-нибудь стрелял? – спросил доктор, поражаясь собственному спокойствию.

«Вот что значит профессиональная подготовка». Не зря его учили справляться с психозами и нервными срывами.

– Нет, но пистолет у него настоящий, – ответил Моссман, не скрывая своей усталости и раздражения.

– Ты дашь ему семь минут?

– Думаешь, стоит?

– Пожалуй. Полагаю, он сдержит слово. Выйдет и сдастся.

– Ладно. Семь минут, не больше.

– Он не сказал, зачем я ему понадобился?

– Вякнул что-то насчет Рут и все опасался, что без тебя мы его застрелим.

– Так и сказал?

– Ага.

– Он явно не в себе, – произнес Терлоу. – Не пойти ли мне к нему и…

– Слишком рискованно – он может взять тебя в заложники.

Доктор вздохнул.

– Слушай, ты приехал, – продолжал Моссман. – Это то, что он просил. Я готов пойти на…

Рация в машине защелкала и оттуда послышалось:

– Девятая машина, прием!

Моссман сунулся в салон, приставил микрофон ко рту и нажал кнопку.

– Девятый, слушаю.

Терлоу огляделся по сторонам, кивая знакомым агентам, укрывшимся за машинами. Удивительно, насколько искажались их лица в поляризованном преломлении его очков. Он встречал этих ребят в суде, знал некоторых по имени, но на задании видел впервые.

Радио Моссмана вновь защелкало.

– Джек просит доложить вашу 10–08[24], девятая машина. Прием.

«Интересно, Рут уже в курсе? – думал Терлоу. – Кто ей сообщит… и как?»

– Мерфи по-прежнему в офисе, – говорил Моссман. – Доктор Терлоу здесь, Мерфи обещал через семь минут сдаться. Мы его ждем. Подтвердите.

– Понял, девятый. Джек на подходе с подкреплением из четырех. Шериф на выезде с коронером, велел не рисковать. Применяйте газ, если что. Время – 2:46. Прием.

– Девятая машина на 7–05, – сказал Моссман. – Конец связи. – Он вставил микрофон в держатель и повернулся к Терлоу, сдвигая шляпу на затылок. – Ну и заваруха!

– Он точно убил Адель? – спросил Терлоу.

– Никаких сомнений.

– Где?

– У них дома.

– Каким образом?

– Зарезал. Помнишь такой здоровенный подарочный кинжал, которым он вечно размахивал на барбекю?

Доктор втянул в себя воздух. Все сходится. Кинжал – самое очевидное орудие. Силясь сохранить внешнее спокойствие, он спросил:

– Когда?

– По нашим подсчетам, в районе полуночи. Кто-то вызвал «скорую», но те сообразили нам позвонить аж через полчаса. Когда мы подоспели, Джо и след простыл.

– И вы решили поискать его здесь?

– Ну, вроде того.

Терлоу покачал головой. В этот момент свет одного из прожекторов переместился, и доктору показалось, что напротив окна Мерфи висит какой-то предмет. Он вгляделся, но предмет словно растаял в ночном небе. Терлоу снял очки, протер глаза. Что за ерунда, откуда там взяться какой-то трубе? Не иначе как последствие глазной травмы, решил доктор, водрузил очки на место и повернулся к Моссману.

– А ты не знаешь, что вообще Джо делает в офисе? – спросил он.

– Обзванивает знакомых, хвастает тем, что натворил. Довел свою секретаршу Неллу Хартник до истерики; она теперь в больнице.

– А он звонил… Рут?

– Без понятия.

Терлоу позволил себе мысли о Рут впервые с тех пор, как она вернула ему кольцо с вежливой записочкой (совсем не в ее духе), что выходит замуж за Нева Хадсона. Терлоу занимался тогда научной работой в Денвере по гранту Национального научного фонда.

«Вот идиот, – ругал он себя. – Грант не стоил того, чтобы потерять Рут».

Теперь он гадал, не позвонить ли ей, чтобы как можно мягче сообщить страшную новость. Хотя как такое смягчишь? Сообщение должно быть безжалостным и жестким. Рубануть с плеча – тогда рана не оставит уродливых шрамов… конечно, учитывая обстоятельства.

Морено был небольшим городком, и доктор знал, что после свадьбы Рут продолжила работать ночной медсестрой в психиатрическом отделении окружной больницы. Скорее всего, у нее сейчас смена. Бездушно сообщать такую новость по телефону, надо встретиться лично.

«Но тогда в ее глазах я неминуемо стану частью трагедии. Нет уж, увольте».

Терлоу понимал, что обманывает себя, цепляясь за то, что между ними было раньше. Он вздохнул. Пусть ей расскажет кто-то другой, он за нее больше не в ответе.

Полицейский справа от Терлоу спросил:

– Думаешь, он пьян?

– А он вообще бывает трезвым? – отозвался Моссман.

– Ты тело видел? – спросил тот же парень.

– Нет, Джек все в красках описал по рации.

– Так и застрелил бы сукина сына, – процедил сквозь зубы полицейский.

«Ну, понеслось», – подумал Терлоу.

Раздался визг тормозов, и из остановившейся у здания Мерфи машины выскочил толстячок. Брюки наспех натянуты поверх пижамы, в руках – фотоаппарат со вспышкой.

Терлоу едва успел отвернуться – резкий свет озарил темное ущелье улицы раз, другой. Опасаясь боли в глазах, доктор поднял голову к небу и, когда сверкнула новая вспышка, опять увидел странный предмет: тот висел футах в десяти от окна Мерфи. Теперь его очертания были различимы даже в темноте.

Доктор продолжал всматриваться, недоумевая. Это не могло быть галлюцинацией или следствием поврежденного зрения. Он совершенно четко видел цилиндр примерно двадцати футов в длину и четырех-пяти в диаметре. С того краю, который был ближе к зданию, выдавался, как тарелка в губе мурси, полукруглый выступ. На нем стояли двое и, пригнувшись, глядели в окно через трубу на подставке. В ночной дымке силуэты были едва различимы, но руки и ноги у них имелись. При этом ростом эти существа казались не больше трех футов.

Доктора охватило какое-то отрешенное волнение: несмотря на реальность происходящего, видение не поддавалось никаким рациональным объяснениям. Пока он таращился, один из человечков повернул голову. Сквозь ночную дымку на Терлоу уставились два горящих глаза. Человечек кивнул своему напарнику, и теперь на доктора смотрели две пары горящих глаз.

«Может, это мираж?»

В горле запершило. Если это мираж, то его увидят и другие. Стоящий рядом Моссман не спускал взгляда с окна Мерфи. Помощник шерифа не мог не заметить странный цилиндр – или его видение, – однако ничем этого не обнаруживал.

Когда к ним подбежал запыхавшийся фотограф, Терлоу узнал Тома Ли из газеты «Страж порядка».

– Мерфи по-прежнему внутри? – спросил репортер.

– Так точно, – отозвался Моссман.

– Привет, док, – поздоровался Ли. – Что вы там разглядываете? Окно конторы Мерфи?

Терлоу положил ему руку на плечо, и его обдало сильным запахом мускатного одеколона. Двое на выступе тем временем направили свою трубу вниз, на группку полицейских.

– Том, что там за чертовщина? – спросил доктор, указывая вверх. – Сфотографируйте-ка.

Ли направил объектив на окно.

– Где? Что сфотографировать?

– Вон ту штуковину перед окном Мерфи.

– Какую штуковину?

– Ты ничего странного напротив окна не видишь?

– Мошкара, что ли? Их в этом году полно. Вечно слетаются на свет.

– И где там свет?

– А? Ну…

Терлоу сорвал с себя поляризованные очки. Цилиндр исчез; на его месте мутнело зыбкое бесформенное облачко, в котором что-то копошилось. Сквозь него отчетливо вырисовывался угол здания. Доктор надел очки – и перед глазами вновь возник цилиндр с выступом. Теперь двое направляли трубу на главный вход.

– Вон он! – раздалось откуда-то слева.

Ли рванул с камерой наготове, оттесняя Моссмана и едва не опрокинув Терлоу. Полицейские дружно двинулись вперед, оставив доктора в полном одиночестве.

В дверях здания Мерфи появился лысоватый коротышка в синем костюме. Он поднял руку, защищаясь от света направленных на него прожекторов и вспышек фотоаппарата. Терлоу сощурился, глаза моментально заслезились.

Полицейские плотно обступили вход. За их спинами суетился Ли, поднимая камеру над головой и пытаясь направить ее в центр событий.

– Расступитесь немного! – кричал он. – Дайте заснять лицо!

Никто не обращал на него внимания. Очередная вспышка осветила сцену, и Терлоу успел поймать взгляд задержанного – маленькие глазки на круглом раскрасневшемся лице пристально, без боязни смотрели на психолога.

– Анди! – крикнул Мерфи. – Позаботься о Рут! Слышишь? Позаботься о малышке Рут!

После этого было видно только его лысину, мелькавшую в потоке шляп. Мерфи затолкали в ближайшую машину. Ли продолжал тянуться из-за спин, щелкая вспышкой.

Терлоу судорожно вдохнул. В воздухе висело напряжение, усиливаемое удушающей вонью выхлопов от отъезжающих машин. Вспомнив о видении, доктор поднял голову в тот самый момент, когда цилиндр взмыл и растворился в ночном небе.

Происходящее походило на кошмар.

Рядом с Терлоу возник полицейский.

– Клинт велел вас поблагодарить, – сказал он. – Говорит, можете побеседовать с Джо, когда его закончат допрашивать, или уже с утра.

Терлоу облизнул пересохшие губы, горло саднило.

– Я… с утра, – проговорил он. – Заодно зайду в Службу пробации.

– С этим делом волокиты быть не должно, – продолжал агент, садясь в стоящую рядом машину. – Передам Клинту ваши слова.

Подошел Ли – на шее фотоаппарат, в левой руке блокнот, в правой – огрызок карандаша.

– Послушайте, док, – начал он, – правда, что Мерфи не желал выходить, пока вы не приедете?

Терлоу кивнул и отошел, пропуская сдающую назад патрульную машину. Сам вопрос и то, что он стоит здесь на улице, пока автомобили один за другим с ревом скрываются за углом, вызвали в нем ощущение полной бессмыслицы.

Ли карябал в блокноте.

– Вы, вроде, когда-то близко общались с дочерью Мерфи? – спросил он.

– Мы дружили, – ответил Терлоу. Слова и произнесший их человек казались посторонними.

– Труп уже видали?

Доктор мотнул головой.

– Премерзкое багровое месиво, – сказал Ли.

Терлоу хотел ответить: «А ты премерзкая багровая свинья!», но голос ему не повиновался. Адель Мерфи… труп? Все жертвы зверских убийств становились безобразно похожи: неестественные позы, лужи липкой крови, темнеющие раны… и при этом профессиональная отчужденность полицейских, замеряющих, записывающих, задающих вопросы. Собственная профессиональная отчужденность Терлоу готова была вот-вот треснуть по швам. «Труп», как выразился жадный до новой сенсации репортер, был знакомым ему человеком, матерью когда-то любимой… все еще любимой женщины.

Терлоу вспомнил глаза Адель Мерфи – такие же, как у Рут, – их скептически-спокойное выражение и оценивающие взгляды, которые она бросала на него, прикидывая, подойдет ли он дочери в качестве мужа. Те планы тоже умерли, даже раньше нее.

– Док, так что там было, у окна? – спросил Ли.

Терлоу посмотрел сверху вниз на толстяка, на его полные губы, пытливые хитрые глазки и представил себе, как тот отреагирует на описание штуковины перед окном Мерфи. Доктор невольно взглянул на то место – ничего. Он поежился от внезапно накатившего озноба.

– Мерфи, что ли, выглядывал? – Гнусавый деревенский выговор репортера порядком раздражал Терлоу.

– Нет, – ответил он. – Я… Наверное, показалось.

– Не понимаю, как вы вообще хоть что-то видите в своих очках, – заметил Ли.

– Вы правы, – согласился Терлоу. – Все дело в очках.

– У меня еще масса вопросов, док, – продолжал Ли. – Давайте зайдем в «Турецкие ночи», посидим как люди. Вон моя машина, я подвезу…

– Нет, – сказал Терлоу и замотал головой, чувствуя, что оцепенение проходит. – Может, завтра.

– Какого черта, док? Завтра уже наступило!

Терлоу даже не обернулся, он спешил через дорогу к своей машине. В голове звучали слова Мерфи: «Позаботься о малышке Рут!»

Надо найти ее, предложить свою помощь. Пусть она замужем за другим; того, что когда-то между ними было, никто не отменял.

6

Публика всколыхнулась – единый организм в анонимной темноте эмпатеатра.

На Келексела, сидевшего практически в самом центре огромного зала, движение произвело гнетущее впечатление. Вокруг него расположились члены съемочной команды и свободные от работы сотрудники, пришедшие посмотреть на новое творение Фраффина.

Работа шла над двумя записями, их перематывали и пересматривали десятки раз, оттачивая элементы истории. Сейчас все ждали начала очередного прогона вступительной сцены, а Келексела не оставляло предчувствие, что ему угрожает опасность. Опасность необъяснимая, сугубо личная, предназначенная ему одному и имеющая какое-то отношение к воспроизводимой истории.

От микросенсорной сетки – побочного продукта открытия Тиггиво – исходил слабый запах озона. Невидимое поле обволакивало аудиторию и связывало ее с проецируемой сценой. Келексел никак не мог приноровиться к креслу, оборудованному панелью для редактирования отснятого материала. Привычными были разве что высокий купольный свод с линиями силового поля пановида, ведущими к сцене, и сама сцена далеко внизу – так выглядел любой эмпатеатр.

Все остальное порядком действовало на нервы – производственные шумы, стук клавиш, профессиональный жаргон: «Сократи вводную часть и дай крупным планом… как только включат свет, упор на обоняние… вначале поменьше бриза… усиливаем реакцию жертвы и сразу меняем кадр…»

Вот уже два дня Келексел, получив разрешение, наблюдал за работой персонала кинокорабля. И все никак не мог привыкнуть к звукам и голосам в аудитории. До этого он лишь бывал в эмпатеатрах, где показывали законченные сюжеты, и публика сидела, затаив дыхание.

Откуда-то слева донеслось: «Запускай».

Силовые линии пановида исчезли. Зал полностью погрузился в темноту. Кто-то нервно кашлянул, и напряжение передалось всем присутствующим.

В центре сцены забрезжил свет. Келексел заерзал, пытаясь усесться поудобнее.

«Всегда одно и то же начало», – вздохнул он.

Размытое тусклое пятно постепенно обрело очертания уличного фонаря. Из тьмы возникли газон, поворот дорожки и, наконец, часть призрачно-серой стены дома. Темные, примитивно застекленные окна зловеще блеснули, будто чьи-то глаза.

Откуда-то из глубины сцены послышалось прерывистое дыхание и глухой яростный стук.

Застрекотало насекомое.

Реалистичность воспроизводимых пановидом звуков создавала впечатление, будто Келексел сам находился у дома. Для окутанных сенсорной сеткой и соединенных с эмпатическими проекторами зрителей события разыгрывались непосредственно перед ними. Ощущение было сродни Единству хемов. Келексел почувствовал прохладное дуновение ветра, и в нос ударил запах пыли, сдутой с высохшей травы.

По телу поползли мурашки. Со сцены, через сетевые проекторы, на него надвигался ужас. Келексел изо всех сил убеждал себя, что видит постановку, что все происходит не с ним. Просто ему передался страх другого существа, записанный и воспроизводимый сверхчувствительными приборами.

На сцену выбежала женщина в развевающемся зеленом пеньюаре. Она задыхалась на бегу, босые ноги протопали сначала по газону, потом по асфальту. За ней выскочил коренастый круглолицый мужчина с кинжалом в руке – лезвие змеей блеснуло в свете фонаря.

Глаза женщины наполнились ужасом, из груди вырвался крик: «Нет! О боже, нет!»

У Келексела перехватило дыхание. С каждым просмотром он с новой силой переживал сцену убийства, все больше понимая, почему Фраффин занялся этой историей.

Лезвие блеснуло над головой…

– Стоп!

Сеть выключилась, напряжение мгновенно спало, и наступила пустота, будто его столкнули с утеса. Сцена погрузилась во тьму.

Келексел мгновенно узнал голос, раздавшийся где-то внизу справа. Фраффин!.. Инспектора захлестнула ярость. Он с трудом взял себя в руки, однако злость не проходила.

Вспыхнувший свет обнаружил ряды кресел, расходившиеся вверх от сцены. Келексел обвел взглядом присутствующих. От них, как и от опустевшей сцены, по-прежнему исходила необъяснимая угроза. Инспектор привык доверять собственной интуиции и не сомневался: над ним нависла беда. Но какая?

Зрители расположились рядами: стажеры и свободные от дежурства члены экипажа сидели на самом верху, потом шли новички на испытательном сроке и специальные наблюдатели, и у самой сцены – монтажная группа. Каждый хем по отдельности выглядел вполне безобидно, однако Келексел не забыл своего ощущения в темноте – то был единый организм, готовый вот-вот наброситься и не сомневающийся в своем успехе. Эмпатическая связь, объединявшая всех хемов, позволяла безошибочно угадывать их настроения.

В зале вновь воцарилась тишина, все чего-то ждали. Далеко внизу, у самой сцены, несколько голов склонились в неслышной беседе.

«Не чудится ли мне? – засомневался Келексел. – Ведь они наверняка относятся ко мне с подозрением. Тогда почему мне разрешили сидеть тут и наблюдать за их работой?»

Работой над сценой насильственной смерти.

Келексел вновь почувствовал злость на Фраффина за прерывание процесса. Как он смел, пусть даже продолжение известно?.. Келексел тряхнул головой, силясь унять возбуждение, и еще раз огляделся. Персонал походил на пеструю мозаику, разбросанную по огромному залу; цвет формы указывал на должность: пятнистая красная у пилотов, оранжево-черная у съемочной команды, зеленая у сценаристов, желтая у техперсонала и обслуги, фиолетовая у постановщиков и белая у костюмеров. Среди них тут и там чернели Манипуляторы – помощники режиссера, ближайшее окружение Фраффина.

Группа у сцены прекратила обсуждение. От них отделился режиссер; он взобрался на сцену и встал по центру – в зоне наиболее четкого изображения. Он умышленно добивался отождествления с тем, что происходило на том же самом месте за считанные минуты до его появления.

Келексел подался вперед, всматриваясь в режиссера. Невысокий, щуплый, в черной мантии. Копна иссиня-черных волос на серебристой голове, резко очерченный рот с волевой нижней губой. Он отдаленно напоминал суровых лидеров древних и опасных миров, куда не заглядывал никакой другой хем. Индивидуальность Фраффина завораживала.

Его глубоко посаженные глаза оглядели зал и остановились на Келекселе.

Инспектор похолодел. Он съежился в кресле, мысли заметались. Фраффин будто указывал на него, говоря: «Вот ты, болван, и попался! Запутался в моих сетях, тебе не уйти!»

Эмпатеатр накрыла гробовая тишина; казалось, никто не дышал. Все взоры устремились на центр сцены.

– Позвольте вам напомнить, – вкрадчиво произнес Фраффин. – Наша задача – действовать исподволь.

И снова посмотрел на Келексела. «Вот ты и испугался, – подумал он. – А страх возбуждает. И ты уже заприметил дочку жертвы – женскую особь, перед которой не устоит ни один хем. Небольшая, грациозная, глаза – изумруды. Как же хемы падки на зеленое! Она похожа на других существ, которых хемы используют для удовольствий, и непременно вызовет физическое влечение. Ха-ха, Келексел. Скоро ты попросишь разрешения поближе изучить аборигенов – и мы тебе разрешим».

– Вы недостаточно учитываете психологию зрителя, – продолжил вслух Фраффин – голосом, который вдруг сделался ледяным.

По эмпатеатру прокатилось волнение.

– Нельзя с ходу пугать зрителя до смерти. Лишь намекните ему, что ужас притаился за углом. Не действуйте оголтело. Пусть насладится – полюбуется на жестокость, позабавится смертью. Зритель не должен понимать, что сам подвергается манипуляции. Тут все гораздо глубже, чем поверхностные интриги для собственного развлечения.

Из слов Фраффина сочилась недосказанность. Угроза. Вокруг Келексела накалялись страсти, в которых он не мог разобраться.

«Надо будет на досуге поближе изучить этих аборигенов, – подумал он. – Возможно, ключ к разгадке в них».

Идея словно открыла дверь соблазну, и на Келексела нахлынули мысли о женщине из последнего сюжета. Какое экзотичное имя – Рут. Рыжеволосая Рут. В ней было что-то от саби – существ, известных своим умением доставлять хемам эротическое наслаждение. Инспектор однажды владел одной такой саби. Только та слишком быстро увяла. Типичный недостаток смертных на фоне бесконечной жизни хемов.

«Неплохо бы изучить эту Рут поближе, – прикидывал Келексел. – Людям Фраффина ничего не стоит доставить ее сюда».

– Исподволь, – продолжал тем временем режиссер. – Публику надо держать в легком неведении. Считайте наши сюжеты танцем, забавным отражением настоящей жизни, эдакой сказкой для хемов. Всем вам известна цель этой истории. Так и подводите к ней не в лоб, а исподволь.

Эффектным театральным жестом Фраффин запахнул мантию, повернулся к залу спиной и с достоинством покинул сцену.

«У меня отлично вышколенная команда, – напомнил себе режиссер. – Сделают все с филигранной точностью. Снимем этот забавный сюжетик, и его можно будет продавать отдельно как образчик артистического мастерства. Впрочем, достаточно и того, что мы обведем вокруг пальца этого инспектора – немного страсти, немного страха – и запишем каждый его шаг на пленку. Каждый шаг. Этот Келексел поддается манипуляции не хуже местных дикарей».

Минуя служебный проход за сценой, Фраффин запрыгнул в голубую трубу, ведущую вдоль корабельных складов прямиком в его каюту. Силовое поле подхватило его и понесло с такой скоростью, что проекции люков по сторонам слились в одну сплошную размытую полосу.

«Даже немного жаль его, дурака, – думал Фраффин. – Поначалу инспектора явно покоробила идея насильственной смерти, однако стоило ему показать бытовую драму аборигенов, как он тут же увлекся сюжетом. Странно – мы так сопереживаем жертвам насилия, будто сами сталкивались с ним в прошлом».

Подкожная броня непроизвольно сжалась под напором беспорядочных зыбких воспоминаний. Фраффин содрогнулся и притормозил перед люком в свою каюту. Его вдруг ужаснуло сознание нескончаемости собственной истории. Казалось, он стоит на пороге пугающих открытий, будто из темноты вечности на него вот-вот выпрыгнет жуткое понимание того, о чем он не смел и подумать.

Страх привел Фраффина в ярость. Захотелось ударить с размаху в эту вечность, заткнуть сеющие смуту голоса. Стараясь побороть панику, режиссер подумал: «Бессмертным необходим регулярный наркоз для усыпления совести».

Мысль была настолько неожиданной, что страх рассеялся. Фраффин шагнул в серебристый уют своего кабинета, недоумевая, как такое могло прийти ему в голову.

7

Терлоу сидел за рулем своей машины и курил трубку. Поляризованные очки лежали на сидении рядом. Взгляд доктора был устремлен в вечернее небо через поблескивающие на стекле капли дождя. Глаза болели, стекающие по стеклу капли расплывались, напоминая слезы.

Старенький двухместный фургон давно пора было заменить, но Терлоу никак не мог перестать копить на дом… Привычка откладывать деньги появилась в ту пору, когда он думал жениться. Теперь же доктор суеверно цеплялся за нее, теша себя надеждой, что прошедший год еще можно будет как-то стереть из жизни.

«Зачем Рут меня вызвала? – гадал он. – И почему сюда, где мы встречались раньше? К чему такая секретность?»

После убийства прошло двое суток, но случившееся до сих пор не укладывалось в голове. Когда о его причастности упоминали в новостях, речь будто шла о ком-то другом – смысл слов ускользал и размывался, как капли дождя на стекле. Психологу казалось, что вся его жизнь теперь состоит из отголосков психоза Джо Мерфи и агрессивной реакции горожан.

Люди требовали смерти Мерфи, и беспощадность толпы угнетала так же, как и свирепость только что пронесшегося ненастья.

«Свирепая буря, – повторял Терлоу. – Буря свирепости».

Он взглянул на эвкалиптовые деревья слева, прикидывая, давно ли ждет. Незаведенные часы остановились. Рут опаздывала. Как всегда.

Буря и в самом деле была свирепой. Свинцовое небо заволокли тяжелые тучи. Росшие вокруг эвкалипты наполнились тревожным щебетом птиц, потом высоко в кронах завыл ветер, и полил дождь – крупные капли били в землю, разбрызгиваясь во все стороны.

Теперь заходящее далеко на западе солнце окрасило верхушки деревьев в оранжевый цвет. С листьев то и дело капала вода. Коричневые стволы деревьев утопали в стелящейся по земле дымке. У корней и в траве, росшей на открытых участках вдоль грязной дороги, стрекотали насекомые.

«Интересно, что букашки помнят о грозе?» – подумал Терлоу.

Он вполне понимал психологию толпы, жаждущей законной расправы, а вот отношение городских властей повергло его в шок. Они пытались не допустить профессионального освидетельствования Мерфи. И шериф, и окружной прокурор Джордж Парет, и все прочие официальные лица прекрасно знали, что Терлоу предупреждал о припадке безумия, который стоил Адель Мерфи жизни. Признай они сейчас этот факт, Джо объявили бы невменяемым и казнь не состоялась бы.

Парет уже приложил руку, позвонив начальнику Терлоу. О докторе Леруа Вейли, заведующем психиатрическим отделением окружной больницы Морено, по всему штату ходила слава психолога-марионетки – он неизменно давал заключения, угодные прокуратуре. Вейли, как и ожидалось, объявил Мерфи психически здоровым и «ответственным за совершенное деяние».

Терлоу бросил взгляд на свои бесполезные часы. Они остановились в 2:14, а время близилось к семи. Скоро должно стемнеть, почему Рут до сих пор нет? И почему они должны встречаться тайком, на старом месте их свиданий? Его коробило от такой секретности.

«Ведь я не стыжусь того, что нас увидят вместе!» – мысленно возмущался он.

Терлоу приехал прямо из больницы, где Вейли недвусмысленно дал понять, что лучше ему в это дело не вмешиваться и на время вообще забыть о своей роли судебного психолога.

Доводы Вейли звучали вполне убедительно: «ввиду личной заинтересованности… ваша бывшая девушка… ее отец», но Терлоу не сомневался: шеф прекрасно осведомлен о его экспертном заключении относительно Мерфи, которое находилось теперь в Службе пробации. Этот документ явно шел вразрез с официальными заявлениями Вейли.

Заведующий психиатрическим отделением приехал в больницу на совещание о возможности выписки одного из пациентов. Терлоу мысленно прокрутил встречу, сознавая, как сильно уязвил самолюбие Вейли.

Все собрались в ординаторской, пропахшей хлоркой и мастикой: протестантский капеллан Хардвик – светловолосый щупленький человечек, неизменно носивший не по размеру большие костюмы, в которых казался еще меньше, старшая сестра миссис Норман – седоволосая матрона с обширным бюстом и каменным лицом, над которым белел всегда ровно сидящий чепец, и доктор Вейли. Твидовый костюм еле сходился на его тучных телесах, подернутые сединой виски и начисто выбритые розовые щеки сочетались с настороженным, холодным взглядом водянистых глаз.

Едва заметный за обшарпанным овальным столом сидел пациент; на больничной метке значились номер и имя «Питер». Умственные способности семнадцатилетнего парня были ограничены недостатком хороших генов, возможностей, приличного образования и питания. Недостаток проявлялся во всем его облике: прилизанные белесые волосы, полуприкрытые голубые глаза, тонкий нос, острый подбородок, поджатые губы – он как будто весь съежился и ушел в себя.

Снаружи светило солнце, зеленела трава, пациенты приводили в порядок клумбы к весне. Внутри же ощущался лишь страх пациента перед Вейли, который вел себя как прокурор на допросе.

– Чем думаешь заняться после выписки? – спросил он.

Не отрывая глаз от стола, Питер промямлил:

– Продавать газеты или чистить обувь, чем-то таким.

– Так много не заработаешь. Клиентов привлекают только большие киоски на оживленных перекрестках, – сказал Вейли.

Терлоу недоумевал, зачем психиатр осаживает парня вместо того, чтобы его подбодрить. Он представил себе реакцию Вейли, если бы сам занял место пациента и начал объяснять, что за штуку он видел в ночь убийства: «нечто наподобие летающей тарелки с существами, наблюдавшими за убийцей».

Миссис Норман тем временем листала документы Питера, поступившие из социальной службы, явно не слушая Вейли. Капеллан придвинул к себе папку Терлоу с психометрическим анализом, но заглядывать в нее не спешил – его внимание было всецело поглощено работающим в саду разбрызгивателем.

– Расскажи нам, Питер, как вообще обстоят твои дела, – продолжал Вейли. – Какое у тебя сегодня настроение?

– Хорошее.

– Ты еще наведываешься в швейную мастерскую? Мне кажется, такая работа подошла бы тебе лучше всего.

– Да, я работаю у них с тех пор, как сюда попал.

– А сколько времени ты уже здесь?

– Скоро два года.

– И как тебе?

– Неплохо. Только все думаю, когда вы меня отпустите, чтобы я мог вернуться домой и помочь матери.

– Мы тебя для того и позвали, – сказал Вейли, – чтобы это обсудить.

– Мне уже полгода обещают, – пробубнил Питер. – Зачем меня тут держат? Капеллан говорил, – парень искоса взглянул на Хардвика, – что вы напишете маме и спросите, хочет ли она, чтобы я вернулся. И если да, то он отвезет меня домой.

– Твоя мама нам пока не ответила.

– А мне она написала письмо, что хочет забрать меня домой. Капеллан сказал, что если вы отпустите, он отвезет меня домой. И я не понимаю, почему меня не отпускают.

– Все не так просто, Питер. Капеллан один не решает.

Хардвик раскрыл папку и притворился, что изучает психометрию. Терлоу со вздохом покачал головой.

«Что же это все-таки было? Обман зрения, мираж?» Вопрос уже два дня не давал ему покоя.

– Но он сказал, что отвезет меня домой.

Вейли неодобрительно посмотрел на Хардвика.

– Вы обещали отвести его в Марипозу?

– Если его выпишут, – уточнил Хардвик. – Я сказал, что буду рад его подбросить.

Вейли повернулся к Питеру.

– Сначала нужно кое-что прояснить. Убедиться, что твоя мама согласна, свериться с расписанием капеллана… Если все сойдется, мы тебя отпустим.

Питер застыл с бесстрастным лицом, опустив взгляд на руки.

– Спасибо.

– На этом все, Питер, – сказал Вейли. – Можешь идти.

Миссис Норман поманила ожидающего за экранированным окошком санитара, и, когда тот открыл дверь, Питер встал и поспешил из комнаты.

Терлоу не сомневался, что Питер воспринял слова заведующего как разрешение на выписку. Причем сам Вейли, судя по всему, не отдавал себе в этом отчета. Видимо, считал поставленные им условия невыполнимыми.

– Итак, доктор Вейли, – сказал Терлоу, – вы только что пообещали пациенту выписку в самое ближайшее время.

– Чушь! Ничего подобного я не обещал.

– И тем не менее пациент ушел в полной уверенности, что его вот-вот отпустят. Для этого требуется лишь согласие матери и окно в расписании капеллана Хардвика.

– Так, верните пациента, мы живо разберемся, – буркнул явно рассерженный Вейли.

Миссис Норман вздохнула, прошла к двери и окликнула санитара. Питера вернули и усадили на место. Он сел, ссутулив плечи, и уставился в пол.

– Питер, ты понимаешь, что мы не обещали тебя сразу выписать? – начал Вейли. – Мы должны убедиться, что все в порядке, обстановка дома благоприятная, что для тебя найдется работа. Кроме того мы рассматриваем возможность твоего возвращения в школу на год или два. Так ты сможешь получить более перспективную работу. Ты ведь знаешь, что мы не давали тебе никаких конкретных обещаний?

– Да, знаю. – Питер взглянул на капеллана Хардвика, тот отвел глаза.

– Что вы там сказали про учебу? – вмешался Терлоу.

– Мальчик не закончил школу, – пояснил Вейли. Он повернулся к Питеру. – Ты хотел бы вернуться и закончить среднюю школу?

– Да.

– Тебе нравится ходить в школу? – спросил Вейли.

– Ну да.

– Ты хотел бы получить образование, начать зарабатывать на жизнь, обзавестись семьей?

– Ну да.

Вейли бросил на Терлоу победный взгляд.

– Будут еще вопросы?

Разговор все больше напоминал игру в покер. Питер представлял собой игрока, готового к любому исходу. Он выжидал, пока не будут открыты все карты.

– Скажи, Питер, – начал Терлоу, – тебе больше нравится быть голодным, чем сытым?

– Да. – Парень поднял глаза на Вейли.

– А скажи, – продолжал Терлоу, – черствый сухарь на обед лучше сочного стейка?

– Ну да.

– У меня все, – сказал Терлоу.

По сигналу миссис Норман санитар во второй раз вывел Питера из комнаты.

– Следующего пациента не мешало бы заставить присягнуть, – сказал Терлоу. – Как в суде.

Вейли молчал, перебирая бумаги на столе. Наконец он сказал:

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Вы напомнили мне одного знакомого окружного прокурора, – отозвался Терлоу.

– Вот как? – Глаза Вейли недобро блеснули.

– Кстати, вы в летающие тарелки верите?

Миссис Норман и капеллан одновременно вскинули головы и уставились на Терлоу. Вейли же, наоборот, настороженно откинулся на спинку стула и прикрыл веки.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он.

– Просто интересуюсь вашим мнением, – ответил Терлоу.

– По поводу летающих тарелок? – недоверчиво продолжал Вейли.

– Да.

– Выдумки, – ответил Вейли. – Бредни. Бывает, конечно, что люди по ошибке принимают за них воздушные шары и тому подобное, но тем, кто утверждает, что видел космические аппараты, следует лечиться.

– Очень здравая точка зрения, – одобрил Терлоу. – Я рад, что вы так считаете.

Вейли кивнул.

– Мне все равно, что вы думаете о моих методах, – сказал он. – В любом случае мои суждения не опираются на бредни, какими бы они ни были. Вам ясно?

– Предельно, – ответил Терлоу. Начальник явно намеревался дискредитировать его своим вопросом.

Вейли поднялся и взглянул на часы.

– Не вижу смысла в вашем вопросе, но догадываюсь, что вы задали его неспроста.

И он удалился.

Миссис Норманн глубоко вздохнула и бросила на Терлоу сочувственный взгляд.

– Играете с огнем, знаете ли, – заметила она.

Доктор встал и улыбнулся.

Перехватив его взгляд, Хардвик сказал:

– У защиты нет вопросов.

Терлоу тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он еще раз взглянул на часы и усмехнулся при виде неподвижных стрелок. Ворвавшийся в машину ветер принес запах влажной листвы.

«Какого черта Рут решила встречаться здесь? Ведь она замужем. И почему опаздывает? Надеюсь, с ней ничего не стряслось?»

Он посмотрел на трубку.

«Чертова трубка, и та погасла. Вечно гаснет – все равно, что курить спички, а не табак. Не обжечься бы опять, связавшись с этой женщиной. Конечно, ужасная трагедия. Бедная Рут, они с матерью были очень близки».

Терлоу попытался вспомнить, как выглядела Адель Мерфи, но перед глазами всплывали лишь газетные фотографии рядом с показаниями свидетелей и полиции. За этими кошмарными кадрами никак не удавалось разглядеть женщину, которую он знал раньше. Ее черты расплывались, исчезая в вихре уходящих в прошлое воспоминаний. Их забивали цветные снимки из полицейских отчетов в кабинете шерифа: бескровное лицо и рыжие, как у дочери, волосы, разметавшиеся на масляных пятнах подъездной дорожки.

Особенно ему запомнились показания свидетельницы Сары Френч – жены доктора из соседнего дома. Со слов миссис Френч нетрудно было воочию представить, как все происходило. Сара услышала шум, затем крик. Она выглянула из окна спальни на втором этаже, и перед ней в лунном свете предстало ужасающее зрелище.

«Адель… миссис Мерфи выбежала из дома. На ней был зеленый пеньюар… тонкий такой. Я обратила внимание, что она босая, и подумала: странно, почему она босиком? За ней выскочил Джо; в руке – тот самый малайский нож. Я так испугалась, ужас! Зверское лицо… в лунном свете. В гневе он всегда был страшен. У него такой свирепый нрав!»

Слова Сары… ох, Терлоу так и видел изогнутое лезвие в руке Джо Мерфи, смертоносное, дрожащее, переливающееся в ночных полутонах. Джо в несколько прыжков настиг жену. Сара отсчитывала удары.

«Я стояла и смотрела, как он один за другим наносил ей удары. И считала – сама не знаю зачем. Семь. Семь раз».

Адель упала на асфальт, волосы разметались бесформенным пятном, позже запечатленном на всех фотографиях. На мгновение колени жертвы дернулись к груди, потом распрямились. Все это время соседка стояла в оцепенении у окна, зажав рот рукой и не в силах сдвинуться с места.

«Меня парализовало, я даже вскрикнуть не могла. Так и стояла».

Мерфи поднял над головой правую руку и с размаху воткнул нож в землю. Обошел, не торопясь, тело жены, перешагнул через растекающуюся по асфальту лужу крови. Все так же, не спеша, скрылся под сенью растущих вдоль дороги деревьев. Соседка слышала, как взревел двигатель. Зажглись фары. Колеса прошуршали по хрустящему гравию, и звук мотора постепенно затих вдали.

Только тогда Сара поняла, что в состоянии пошевелиться, и вызвала «скорую».

– Анди?

Голос, донесшийся откуда-то издалека, вернул Терлоу к действительности. Рут? Он поднял голову.

У машины стояла Рут. Черный шелковый костюм ладно облегал ее стройную фигуру. Рыжие волосы, обычно обрамлявшие лицо, были стянуты в тугой пучок на затылке. Терлоу отогнал от себя образ ее матери с разметавшимися по асфальту волосами.

В зеленых глазах Рут застыло выражение несбывшихся надежд. Она была похожа на изможденного эльфа.

Терлоу открыл дверцу и ступил на мокрую траву у дороги.

– Я не слышал, как ты подъехала, – сказал он.

– Я сейчас живу у Сары. Сюда пришла пешком, потому опоздала.

Казалось, она вот-вот заплачет. Терлоу не понимал, к чему обмениваться бессмысленными фразами.

– Рут… будь все проклято! Это просто ужасно. – Не раздумывая, он шагнул и обнял ее. И тут же почувствовал, как она напряглась. – Я не знаю, что сказать.

Она отстранилась.

– Тогда ничего не говори. Все уже и так сказано. – Рут подняла на него глаза. – Ты больше не носишь свои странные очки?

– При чем тут очки? Почему ты не захотела говорить по телефону? Мне дали в больнице номер Сары?

И вообще, что значит: «живу у Сары». Как это понимать?

– Отец сказал… – Рут прикусила нижнюю губу и замотала головой. – Ох, Анди, он совсем обезумел, и его казнят. – На ее ресницах блестели слезы. – Я не знаю, как к нему относиться. Просто не знаю…

Терлоу снова обнял ее. На этот раз она не сопротивлялась. В его объятиях было так привычно и естественно. Она тихонько заплакала – после пережитого горя сил на бурные рыдания не осталось.

– Господи, если бы ты мог забрать меня отсюда… – прошептала Рут.

«О чем это она?» – недоумевал Терлоу. Она больше не Рут Мерфи, а миссис Невил Хадсон. Терлоу захотелось отстраниться, забросать ее вопросами. Но тогда он поступил бы непрофессионально, не как психолог. Нет, он стерпит. Она теперь жена другого! Черт! Черт! Как это произошло? Они поругались. О, он хорошо помнил их ссору, когда сообщил ей о получении гранта. Рут не хотела, чтобы он ехал, не хотела расставаться на год. Денвер казался ей ужасной далью.

«Всего лишь год», – уговаривал тогда он.

«Твоя проклятая карьера тебе важнее, чем я!»

Темперамент у нее под стать волосам – огонь.

После той отвратительной ссоры они больше не виделись. Она не отвечала на его письма, а когда он звонил, неизменно оказывалась «не дома». В конце концов и он обиделся не на шутку – и разозлился, ведь всему есть предел. Вот только что, собственно, произошло?

Она всхлипнула:

– Не знаю, как теперь к нему относиться.

– Чем я могу помочь? – Банальность, но ничего лучше на ум не приходило.

Рут слегка отстранилась.

– Энтони Бонделли – адвокат, которого мы наняли, – хочет с тобой поговорить. Я… Я рассказала ему о твоем заключении о состоянии отца в тот раз, когда он без причин вызвал пожарных. – Ее лицо исказилось. – Ах, Анди, ну почему ты уехал? Ты был мне так нужен – нам нужен!

– Рут, твой отец отказался от моей помощи.

– Знаю. Он ненавидел тебя за… твои слова. Но он в тебе нуждался.

– Меня никто не послушал. Он был слишком важной персоной, чтобы…

– Бонделли надеется, что ты сможешь подтвердить свой диагноз, и просил меня с тобой связаться…

Она втянула голову в плечи, вынула из кармана платок, вытерла глаза.

«Вот оно что, – подумал Терлоу. – Ей просто нужна моя помощь!»

Он отвернулся, пряча накатившую злость и боль. На мгновение в глазах потемнело, но тут он осознал (как ему показалось, очень медленно), что видит едва уловимое броуновское движение у самого края эвкалиптовой рощи. Немного напоминало комариный рой, хотя не совсем. Очки. Его очки в машине! «Мошкара» поднялась и растворилась в небе. В тот же миг тяжесть в груди отпустила, как если бы внезапно стих действующий на нервы звук.

– Так ты поможешь? – спросила Рут.

«Похоже на то, что я видел перед окном Мерфи, – засомневался Терлоу. – Что это было?»

Рут шагнула ближе, подняла на него глаза.

– Бонделли предупреждал, что ты можешь не согласиться… из-за наших отношений.

«Что за умоляющий голос?»

С усилием вспомнив, о чем шел разговор, он ответил:

– Я сделаю все, что в моих силах.

– От отца осталась лишь оболочка. – Рут говорила тихим, бесстрастным голосом. Ее лицо ничего не выражало. – Человек в тюрьме выглядит как отец, но это не он. Отец мертв. Он умер уже давно… просто мы этого не замечали.

«Боже! На нее жалко смотреть», – подумал Терлоу.

– Я сделаю все, что смогу, – повторил он, – но…

– Знаю, что надежды мало, – перебила она. – Знаю, что думают окружающие. Этот человек убил мою мать.

– Все понимают, что он помешался. – Терлоу невольно перешел на поучительный тон. – Об этом говорят его высказывания, его поступки. И к сожалению, безумие – вещь заразная. Оно порождает ответное безумие. Джо является раздражителем, от которого люди хотят избавиться; иначе возникают вопросы, на которые у них нет ответа.

– Наверное, лучше о нем не говорить, – сказала Рут. – Во всяком случае, не здесь. – Она оглянулась на рощицу. – Только если о нем не говорить, я сойду с ума.

– Что совершенно естественно, – успокаивающе произнес Терлоу. – Джо вызвал переполох, и в сознании общества произошел… Да ну их к черту, какие-то бессмысленные разглагольствования!

– Это точно, – согласилась Рут. – Я тоже могу рассуждать как профессионал. Если моего… того человека в тюрьме признают невменяемым и отправят в психушку, людям придется задать себе очень неприятные вопросы.

– Может ли умалишенный выглядеть нормальным? – кивнул Терлоу. – Можно ли сойти с ума и при этом считать себя нормальным? Могу ли я обезуметь настолько, чтобы совершить то, что совершил тот человек?

– Хватит мне уже плакать. – Рут мельком взглянула на Терлоу и отвернулась. – Дочь пролила достаточно слез. – Она глубоко воздохнула. – Я ненавижу его за то, что он убил маму. Но как медсестра психиатрического отделения я умею профессионально справляться с подобными ситуациями. Дочери все эти приемы не помогают. Так странно – я будто раздвоилась. – Рут открыто и беззащитно взглянула в глаза Терлоу. – И я прошу человека, которого люблю, чтобы он увез меня отсюда, потому что я до смерти… напугана.

«Человека, которого люблю!» Слова прожгли насквозь. Доктор тряхнул головой.

– Погоди, а как же…

– Нев? – С какой горечью она произнесла его имя! – Я уже три месяца как с ним не живу. Меня приютила Сара Френч, а Нев… Хваткий проныра! Я совершила ужасную ошибку.

У Терлоу сдавило горло.

– Скоро стемнеет, – едва слышно выговорил он.

Что за нелепость!.. Рут коснулась его руки.

– Анди, ох Анди, я все испортила!

Терлоу нежно обнял ее, погладил по голове.

– Смотри, мы все еще вместе.

Рут подняла голову.

– Беда в том, что у маньяка в тюрьме вполне здравая разновидность бреда. – По ее щекам катились слезы, но голос оставался ровным. – Он уверен, что мама ему изменяла. Многие мужчины так думают. Даже Нев… и тот мог меня приревновать.

Внезапный порыв ветра окатил их брызгами дождя с листвы. Рут высвободилась из объятий.

– А пойдем к нашему месту?

– В темноте?

– Ну и что, мы же знаем дорогу. К тому же теперь вдоль тропы висят фонари клуба верховой езды. Я когда работаю в больнице по ночам, вижу их на другом конце поля. Они включаются автоматически.

– А если пойдет дождь?

– Тогда не будет видно, что я плачу. Лицо и так намокнет.

– Рут… милая… я…

– Давай, прогуляемся… как раньше.

Терлоу колебался. Роща отпугивала… от нее исходило странное, почти звенящее напряжение. Он подошел к машине, взял очки, надел их и посмотрел по сторонам – ничего. Ни мошкары, ни других странностей, только висящее в воздухе напряжение.

– Очки тебе не понадобятся, – сказала Рут, беря его под руку.

Терлоу не ответил – внезапный спазм сдавил горло. Он попытался понять причину накатившего страха. За себя он не боялся, значит, ему страшно за Рут.

– Идем, – тянула она.

Он позволил ей увлечь себя на узкую тропу. Со всех сторон их обступила тьма. Они миновали эвкалиптовую рощу и вышли на дорожку для наездников, вдоль которой росли сосны и каштаны. Свет от редко развешенных фонарей тускло переливался в каплях дождя. Несмотря на сильную грозу, покрытая настилом тропа не размокла.

– Сегодня мы тут одни, – сказала Рут. – Никому не захочется ездить в такую погоду.

Она сжала его ладонь.

«А вот и не одни», – подумал Терлоу. Он явственно ощущал чье-то присутствие, над ними нависло нечто… следящее, опасное. Он взглянул на Рут. Ее макушка приходилась ему чуть выше плеча. Рыжие волосы поблескивали в отсвете фонарей. Воздух наполняла сырая тишина… и все то же гнетущее напряжение. На утрамбованной поверхности тропы шагов почти не было слышно.

«Что за странное чувство, – думал Терлоу. – Сообщи мне о таком пациент, я незамедлительно начал бы выяснять причины его бреда».

– Я здесь часто гуляла в детстве, – сообщила Рут. – До того как развесили фонари для ночных выездов. Меня бесили эти лампочки.

– Ты гуляла в темноте? – спросил он.

– Ну да, я тебе никогда не рассказывала?

– Нет.

– Воздух после дождя такой свежий. – Она глубоко вдохнула.

– И родители тебя отпускали? Сколько тебе было лет?

– Одиннадцать или около того. Родители ничего не знали. У них постоянно были гости и прочие дела.

Пара вышла на небольшую поляну, где тропа сворачивала влево и вела к проему в каменном заграждении. Они проскользнули в проем, миновали несколько ступенек и очутились на верхней площадке водонапорной башни. Внизу перед ними расстилался город; его огни, как драгоценности, мерцали на влажном бархате ночи, придавая низко нависшим тучам оранжевый оттенок.

Гнетущее напряжение сделалось совсем невыносимым. Терлоу огляделся по сторонам – ничего. Он всмотрелся в бледное лицо Рут.

– Когда мы сюда приходили раньше, ты всегда спрашивал: «Можно тебя поцеловать?» – улыбнулась она. – А я отвечала: «Я ждала, что ты попросишь».

Рут прижалась к нему и закинула голову. Его страхи, это смутное напряжение – все мгновенно забылось, когда он наклонился ее поцеловать. Время словно вернулось назад, туда, где не было ни Денвера, ни Нева. И все же нежность поцелуя, то, как она всем телом прижалась к нему, поразили Терлоу. Он отстранился.

– Рут, я…

Она прижала палец к его губам.

– Не надо. – И добавила: – Анди, тебе когда-нибудь хотелось снять для нас комнату в мотеле?

– Черт! Да сотню раз, но…

– Тогда почему ты никогда не пытался меня соблазнить?

Она явно его поддразнивала, и он сердито ответил:

– Я был в тебя влюблен!

– Знаю.

– Мне нужен был не просто секс. Я хотел… черт, я хотел настоящей семьи, детей, всего до конца.

– Какой же я была дурой, – прошептала она.

– Рут, милая, что ты теперь будешь делать? Ты собираешься… – он колебался.

– Развестись? Конечно – после.

– После… приговора?

– Да.

– В маленьких городках все вечно суют нос в чужие дела, – сказал он. – Даже в те, которые никого не касаются.

– Психолог не должен принимать все так близко к сердцу, – засмеялась Рут.

Она прильнула к нему, и пока они молча стояли, Терлоу вспомнил о мучившем его напряжении, пытаясь определить, не прошло ли оно, как больной зуб. Не прошло. Как только он ослаблял внимание, ему становилось не по себе.

– Я все время думаю о матери, – заговорила Рут. – Она ведь тоже любила отца.

Терлоу хотел было ответить, но не смог – внутри все похолодело. Прямо перед ним что-то двигалось. От облаков отделился предмет и завис ярдах в ста от того места, где они стояли. Его силуэт отчетливо вырисовывался на фоне оранжевого свечения: флуоресцирующий зеленый купол и под ним четыре блестящие лапы. У основания каждой расходился радужный круг света.

– Анди! Мне больно!

Терлоу только сейчас сообразил, что слишком сдавил Рут в объятиях. Он медленно разжал руки.

– Повернись, – прошептал он. – И скажи, что ты видишь вон там, на фоне неба.

Рут в недоумении посмотрела на город.

– Где?

– Чуть повыше нас – под облаками.

– Я ничего не вижу.

Непонятный объект начал приближаться. Терлоу четко видел, как за зеленым куполом, в тусклом флуоресцирующем свете двигались фигуры. Радужные круги вокруг трубчатых лап стали исчезать.

– Что, что ты там видишь? – спросила Рут.

Терлоу чувствовал, как задрожали ее плечи.

– Вот там, – он указал вперед, – смотри прямо перед собой.

Она напряженно вгляделась в небо.

– Я ничего кроме облаков не вижу.

Терлоу сорвал с себя очки.

– Вот, надень.

Сам он теперь видел очертания предмета и без очков. Аппарат двигался вдоль склона – все ближе и ближе.

Рут надела очки, сощурилась.

– Какое-то темное пятно, – проговорила она. – Похоже на… дымку или облачко… или рой насекомых. Это мошкара?

Терлоу ощутил сухость во рту. В горле засаднило. Он забрал у Рут очки и посмотрел на летящий предмет. Теперь он без труда различал внутри силуэты. Терлоу смог насчитать пять существ, их огромные глаза были обращены на него.

– Анди, что ты видишь?

– Ты решишь, что я спятил.

– Ну правда, скажи.

Глубоко вздохнув, он описал предмет.

– И в нем пять человек?

– Если это люди, то очень маленькие. Ростом не больше трех футов.

– Анди, зачем ты меня пугаешь?

– Я сам боюсь.

Она плотнее прильнула к нему.

– Ты уверен, что видишь этот… этих?.. Я сколько ни всматриваюсь…

– Я вижу их так же четко, как тебя. Если это галлюцинация, то слишком уж наглядная.

Разноцветное свечение вокруг опор объекта стало сизым. Он опускался все ниже и ниже, остановился ярдах в пятнадцати и завис на уровне их глаз.

– Может, это какой-то новый тип вертолета? – спросила Рут. – Ох, Анди, я по-прежнему ничего не вижу.

– Опиши, что ты видишь… – он указал рукой, – прямо перед собой.

– Что-то мутное. Как будто сейчас опять дождь польет.

– У них какой-то прямоугольный аппарат, – объяснял Терлоу. – С антеннами. Они светятся и направлены на нас.

– Анди, мне страшно.

Терлоу чувствовал, как Рут дрожит в его объятиях.

– Думаю… нам лучше уйти, – сказал он и не смог сдвинуться с места.

– Я… не могу… пошевелиться, – прошептала Рут.

Он слышал, как стучат ее зубы. Собственное тело застыло, словно цемент.

– Анди, я правда не могу пошевелиться, – нервно повторила она. – Эта штука все еще там?

– На нас направляют какой-то прибор, – прохрипел он. Донесшийся откуда-то издалека голос показался чужим. – Они что-то с нами делают. Ты точно ничего не видишь?

– Какое-то маленькое облачко.

Терлоу вдруг взбесился. Как можно не видеть того, что перед носом! Какого черта она продолжает упираться? Вот же оно! Надо же быть такой упрямой…

Ничем не объяснимый приступ злобы так поразил его, что он усомнился в собственной реакции.

«Откуда столько ненависти? Ведь я люблю Рут!»

Мысль будто освободила Терлоу – он обнаружил, что может двигать ногами и осторожно попятился назад, увлекая за собой оцепеневшую Рут. Та мертвым грузом повисла у него на руках; каблуки царапали по дегтярному покрытию.

Человечкам под зеленым куполом его маневр явно не понравился – они заметались, суетясь вокруг своей прямоугольной машины. Грудь Терлоу сдавило тисками. Каждый вдох давался с трудом, и все-таки он не сдавался. Пятясь назад, Терлоу стукнулся о ступеньку и чуть не упал. Он стал медленно подниматься наверх, волоча за собой Рут.

– Анди, – еле слышно произнесла она. – Я… не могу… дышать.

– Держись, – выдохнул он.

Они поднялись на верхнюю ступеньку и протиснулись в проем в стене. Им заметно полегчало, хотя куполообразный предмет все еще висел над водонапорной станцией. Светящиеся антенны по-прежнему оставались направлены в их сторону.

Рут наконец смогла передвигаться сама. Она повернулась, и, держась друг за друга, они ступили на тропу. С каждым шагом идти становилось легче. Терлоу слышал, как Рут судорожно втянула в себя воздух. С плеч разом упал давящий груз.

Оба обернулись.

– Их больше нет, – сказал Терлоу.

К его изумлению, Рут с яростью набросилась на него.

– Что за игры, Анди Терлоу? Задумал напугать меня до полусмерти?

– Я видел то, что описал. Ты их не увидела, но наверняка почувствовала.

– Обычный истерический припадок, – отрезала она.

– Который одновременно случился у нас обоих и одновременно прошел?

– Бывает.

– Рут, я говорю правду.

– Про летающую тарелку? – фыркнула она.

– Нет… Может быть. Я видел ее своими глазами! – Терлоу почувствовал, что теряет терпение. Почему он должен оправдываться? Умом он понимал, насколько безумно все выглядело со стороны, неужели у него галлюцинации? Нет! Он тряхнул головой. – Милая, я видел…

– Никакая я тебе не «милая»!

Он схватил ее за плечи, встряхнул.

– Рут! Две минуты назад ты говорила, что любишь меня. А теперь? Уже разлюбила?

– Я…

– Или кому-то надо, чтобы ты меня ненавидела?

– Что? – Она непонимающе уставилась на него.

– Там, за стеной… – Терлоу кивнул в сторону водонапорной станции. – Я разозлился на тебя, даже… возненавидел. И я напомнил себе, что этого не может быть, что я тебя люблю. Тогда я смог сдвинуться с места. А… ненависть накатила, как раз когда они направили на нас свой аппарат.

– Какой аппарат?

– Что-то вроде коробки с торчащими стержнями или антеннами.

– По-твоему, это… непонятно что… может заставить нас ненавидеть… или…

– Боюсь, что так.

– В жизни не слышала такой бредятины! – Она попятилась назад.

– Я понимаю, звучит бредово, но я уверен в своих ощущениях. – Терлоу коснулся ее руки. – Давай вернемся к машине.

Рут отшатнулась.

– Я никуда с тобой не пойду, пока ты не объяснишь, что на тебя нашло.

– Я не могу этого объяснить.

– Почему я не видела того, что видел ты?

– Возможно, последствие аварии… глазная травма, поляризованные очки.

– Ты уверен, что повредил только глаза?

Терлоу подавил вспышку гнева. Как легко он теперь выходил из себя! Ему стоило усилий не повысить голос.

– Я неделю провалялся с искусственной почкой, пока меня обследовали. Проверили все органы! В результате взрыва у меня нарушился ионный обмен в сетчатке – больше ничего. Причем временно. Хотя, полагаю, именно это нарушение и повлияло на зрение. Я вижу то, что человек, по идее, видеть не должен.

Он взял Рут за руку и чуть ли не силком потянул по тропе. Она неохотно подчинилась.

– Тогда что это было?

– Не знаю, но оно реально. Поверь мне. Поверь хотя бы тому, что это не галлюцинация.

Терлоу ненавидел себя за умоляющий тон, зато Рут смягчилась и взяла его под руку.

– Хорошо, милый, я тебе верю. Ты видел то, что видел. И что дальше?

Они вошли в эвкалиптовую рощу, у окраины которой темнели очертания фургона. Дойдя до машины, Терлоу резко остановился.

– А что, поверить трудно? – спросил он.

Рут ответила не сразу.

– Да, трудно.

– Ладно, – сказал он. – Тогда поцелуй меня.

– Что?

– Поцелуй, и мы посмотрим, правда ли ты меня ненавидишь.

– Анди, не будь…

– Ты боишься меня поцеловать?

– Конечно, нет!

– Вот и хорошо.

Он притянул ее к себе. Их губы встретились. Поначалу он чувствовал настороженность, затем она прижалась к нему, обхватив руками за шею.

Когда они наконец разжали объятия, он тихо сказал:

– Если это ненависть, то я готов терпеть ее всю жизнь.

– Я тоже.

Рут вновь прильнула к нему. Терлоу почувствовал, как в нем забурлила кровь, и резко отстранился.

– Иногда я ненавижу тебя за старомодность, – покачала головой Рут. – Хотя, может, иначе и не полюбила бы.

Терлоу отодвинул выбившуюся прядь рыжих волос. Фонари за его спиной слабо освещали ее лицо.

– Лучше я отвезу тебя домой… к Саре.

– Я не хочу.

– И я не хочу.

– Но так лучше?

– Так лучше.

Рут уперлась ладонями ему в грудь, легонько оттолкнула. Они сели в машину, ощущая некоторую неловкость.

Терлоу завел мотор и, глядя назад, начал разворачиваться. Фары высветили изгибы коричневой коры на деревьях. Внезапно свет погас. Двигатель издал кашляющий звук и заглох. Терлоу вновь почувствовал удушающее, гнетущее напряжение.

– Анди! – вскрикнула Рут. – Что происходит?

Терлоу с усилием повернул голову влево, поразившись тому, что знал, куда смотреть. За деревьями у самой земли переливались четыре радужных круга, от них отходили трубчатые лапы, над которыми возвышался зеленый купол. Объект бесшумно и зловеще застыл в воздухе.

– Они здесь, – шепнул Терлоу, указывая влево.

– Анди… Анди, мне страшно.

Рут испуганно прижалась к нему.

– Что бы ни случилось, не давай волю ненависти. Ты меня любишь, – сказал он. – Все время помни, что ты меня любишь.

– Я тебя люблю, – слабеющим голосом повторила она.

Внутри Терлоу закипала ярость. Абстрактная поначалу, она постепенно сосредотачивалась на Рут. Он мог буквально проследить за переменой.

– Я чувствую… что готова… тебя возненавидеть, – прошептала Рут.

– Ты меня любишь, – настаивал он. – Не забывай.

– Я тебя люблю. О Анди, я правда тебя люблю и не хочу ненавидеть…

Терлоу сжал кулак и погрозил зеленому куполу.

– Ненавидеть надо их, – прохрипел он. – Мерзавцев, которые пытаются нами манипулировать.

Рут вжалась ему в плечо, дрожа всем телом.

– Я ненавижу… их, – произнесла она.

– Ты мне поверила?

– Да! Да, я тебе верю!

– У машины может случиться истерический припадок?

– Нет. Боже, Анди, не могла же я ни с того ни с сего тебя возненавидеть. – Она до боли сжала его руку. – Что им надо? Господи! Кто они?

– Уж точно не люди, – сказал Терлоу.

– И что нам теперь делать?

– Сопротивляться изо всех сил.

Радужные круги под куполом сделались синими, затем фиолетовыми и, наконец, красными. Летательный аппарат медленно поднялся над рощей и растворился во мраке. Вместе с ним пропало ощущение гнета.

– Они улетели? – шепотом спросила Рут.

– Да.

– Смотри, фары зажглись.

Терлоу увидел два луча, пронзившие рощу, и в сознании вновь возник только что исчезнувший образ – огромный паук, готовый наброситься на добычу. Доктор поежился. Что за существа управляли тем аппаратом?

Огромный паук. «Дворец Оберона окружали стены из паучьих лап, – всплыло в памяти. – Может, это эльфы, сокрытый народ?[25] Неспроста же существуют мифы об эльфах и феях?» Терлоу вспомнились стихи, которые он знал в далеком детстве.

«Бежит, петляя меж болот,

Дорожка третья, как змея,

Она в Эльфландию ведет,

Где скоро будем ты да я».[26]

– Скорей уйдем отсюда, – попросила Рут.

Привычным бессознательным движением Терлоу повернул ключ.

– Зачем им выключать мотор и фары? – недоумевала Рут.

«Они! – подметил он. – Сомнений больше нет».

Он выехал из рощи и покатил вниз по шоссе в сторону Морено.

– Что теперь делать? – спросила Рут.

– А что тут сделаешь?

– Если рассказать, решат, что мы рехнулись. И потом… ты и я… наедине…

«Мы здорово влипли», – подумал Терлоу, живо представив себе реакцию Вейли на рассказ об их ночных похождениях.

«Вы находились там с замужней женщиной, говорите? Не вызваны ли ваши видения нечистой совестью? – А если он будет возражать и настаивать: – Народ из древних сказаний? Мой дорогой Терлоу, вы в своем уме?»

Рут прильнула к нему.

– Анди, как ты думаешь, если они способны вызвать в нас ненависть, могут они заставить нас любить?

Терлоу съехал на обочину, выключил мотор, поставил машину на ручной тормоз и погасил фары.

– Сейчас их поблизости нет.

– Откуда ты знаешь?

Он уставился в темноту ночи – ни единой звезды в затянутом тучами небе… никакого странного свечения, кроме сигнальных огней за деревьями вдоль шоссе… или?..

«Могут они заставить нас любить? Черт! Придет же такое в голову! Стоп! Я не должен не нее злиться, я ее люблю… Я… должен ее любить».

– Анди? Что происходит?

– Я думаю.

– В такое правда сложно поверить. Нет ли тут иного объяснения? Ну, мотор заглох… Бывает. И фары иногда сами гаснут, верно?

– Чего ты от меня хочешь? – вспылил он. – Чтобы я сказал, что сошел с ума, что я ненормальный? Я…

Рут прижала палец к его губам.

– Я хочу заняться с тобой любовью, и чтобы это никогда не кончалось.

Он попытался ее обнять, но она его оттолкнула.

– Не так. Я должна быть уверена, что это произойдет по нашей воле, а не потому, что нами кто-то управляет.

«Да пропади она пропадом со своим прагматизмом! – подумал он и тут же спохватился: – Нет! Я люблю ее… Только как узнать наверняка? Мой ли это выбор?»

– Анди? Я могу тебя кое о чем попросить?

– О чем?

– В доме на Манчестер-авеню… где мы жили с Невом, остались мои вещи, но я боюсь идти туда одна. Можешь поехать со мной?

– Прямо сейчас?

– Ну да, не так уж и поздно. Нев, наверное, на заводе. Мой… отец сделал его помощником управляющего. Ты, кстати, в курсе, зачем он на мне женился? Чтобы войти в дело.

Терлоу накрыл ладонью ее руку.

– Ты хочешь, чтобы он узнал… о нас?

– А что тут знать?

Терлоу убрал руку и вцепился в руль.

– Да, милая. Как скажешь.

Он включил мотор и вывел машину на дорогу. Оба молчали. Слышен был лишь шум колес по мокрому асфальту. Мимо, слепя фарами, проносились другие автомобили. Терлоу поправил поляризованные очки. Настроить их было нелегко: требовалась достаточная видимость и в то же время защита от яркого света.

Наконец Рут заговорила.

– Анди, я не хочу никаких сцен. Подожди меня в машине. Я позову, если понадобится помощь.

– Ты уверена? Может, мне зайти с тобой?

– Нет. Он не посмеет ничего сделать, если ты будешь неподалеку.

Терлоу пожал плечами. Ей виднее – у нее было достаточно времени изучить характер Нева Хадсона. И все же доктора не покидало чувство незаконченности. Будто между событиями прошедших дней и странным явлением этой ночи существовала некая связь – воплощение чьего-то злого умысла.

– Зачем я вышла за него? – между тем продолжала Рут. – Сама не знаю. Одному Богу известно. Просто в какой-то момент показалось, что пора… – Она запнулась. – После сегодняшней ночи я вообще не уверена, что мы понимаем, почему совершаем те или иные поступки.

Она взглянула на Терлоу.

– Почему так происходит, милый?

«Вот он, вопрос на миллион, – подумал доктор. – Он не в том, кто эти существа. А в том… что им от нас нужно. Для чего они вмешиваются в нашу жизнь?»

8

Фраффин поднял глаза на возникшее над столом изображение. На режиссера смотрело широкое, стального цвета лицо технического директора Латта. Директор умел принимать резкие и жесткие решения, и хотя для того, кто обеспечивал техническую сторону их работы, это качество было незаменимым, сейчас излишняя прямолинейность очень мешала выполнению поставленной перед ним задачи. Он явно путал деликатность с осторожностью.

Режиссер молчал, давая директору время прочувствовать свое недовольство. Он поудобнее устроился в изгибах кресла, задержал взгляд на серебристой сетке пановида в противоположном конце каюты. Латт был таким же инструментом, его требовалось всего лишь правильно настроить.

Наконец Фраффин почесал подбородок и сказал:

– Я не просил тебя деликатничать с иммутантом. Ты должен был незамедлительно доставить сюда аборигенку!

– Признаю свою вину и глубоко раскаиваюсь, – пролепетал Латт. – Действовал согласно предыдущим директивам относительно иммутанта. По тому, как вы отдали его женщину другому, по тому…

– Это было забавное отступление, не более, – прервал Фраффин. – Келексел желает поближе изучить обитателя планеты, и он остановил выбор именно на ней. Ее срочно надо доставить сюда и при этом не повредить. Оговорка касается исключительно ее одной и никакой иной особи, пытающейся помешать или задержать выполнение вашей миссии. Я доходчиво выражаюсь?

– Предельно, режиссер, – вытянулся по струнке Латт. Его голос дрожал от страха. Он знал, чем грозит недовольство Фраффина: он лишится безграничных утех и развлечений, жизни, в которой нет места скуке. Латт отдавал себе отчет в том, что пребывает в раю хемов, откуда его легко могут изгнать, понизив в должности без права обжалования, потому что был замешан в том же преступлении, что и Фраффин, с тем же неотвратимым ужасным наказанием, если их когда-либо разоблачат.

– Без промедления! – скомандовал режиссер.

– Она будет здесь еще до окончания моей вахты, – заверил Латт. – Спешу выполнить ваши указания.

Изображение потускнело и погасло.

Фраффин откинулся в кресле. Несмотря на задержку, дела шли очень даже неплохо. Как только Латт додумался разлучать влюбленных, манипулируя их эмоциями? Болван. Неужто забыл, чем чреваты подобные эксперименты с иммутантами? Ладно, женщина скоро будет здесь, и Келексел может изучать ее, сколько влезет. Разумеется, мы предоставим в его распоряжение все инструменты подчинения воли аборигена, какие только возможны. Этого требует элементарная учтивость. Ни один хем не должен усомниться в гостеприимстве режиссера Фраффина!

Он усмехнулся.

Пусть инспектор как следует развлечется с этой самкой. Пусть она забеременеет. Его плоть сама подскажет, когда это произойдет. Факт оплодотворения подстегнет в нем потребность омолодиться, и куда он побежит? Предстанет перед Потентатом и скажет: «Омолодите меня; я произвел на свет несанкционированное дитя»? Этого не потерпит ни его собственная плоть, ни Потентат с их непреложными принципами.

О, нет! Келексел случайно узнает, что на кинокорабле есть собственные Омолодители, собственный хирург. И тогда инспектор начнет внушать себе: «Да я могу завести сколько угодно детей, Потентат мне не указ!» Он попросит об этом сам, а как только омолодится, назад дороги не будет.

Фраффин опять усмехнулся.

Он еще успеет вернуться к той чудесной войнушке и вовремя ее завершить.

9

Рут даже удивило то, с каким наслаждением она впитывала в себя повисшую в комнате враждебность. Наконец-то можно было дать волю гневу, копившемуся с начала их встречи с Анди. Она злорадно наблюдала за нервно дергающимися пухлыми руками Нева с младенческими складочками на суставах. Эти ручонки всегда выдавали его, как бы мастерски он ни притворялся. Восемь месяцев совместной жизни с этим человеком научили Рут многому. Теперь слова, слетавшие с ее красивых губ, словно щепки, вонзались в наманикюренную душу Нева.

– Можешь сколько угодно вопить о своих правах мужа, – говорила она. – Фирма принадлежит мне, и чтобы ноги твоей там больше не было! О-о, я знаю, зачем ты на мне женился. Я очень быстро тебя раскусила, Нев. Очень быстро.

– Рут, ты…

– Хватит! Анди ждет меня в машине. Заберу кое-какие вещи и уеду.

Нев нахмурился. Невыразительные глазки-пуговки впились в Рут.

«Очередной припадок бешенства. Причем явно наслаждается, черт бы ее побрал! Вон взбрыкивает головой, как ретивая кобылка… скок-скок поскакушки… потаскушки… потаскушка – высший класс».

Рут отвернулась. От пристального взгляда Нева становилось не по себе. Она оглядела комнату, размышляя, что ей отсюда нужно. Ничего. Они стояли в комнате Нева Хадсона, окрашенной на восточный манер в красно-коричневые тона. В углу – пианино, открытый футляр для скрипки с тремя бутылками спиртного и набором стаканов. В духе Нева. «Давай напьемся и помузицируем, дорогуша». За незашторенным окном у пианино открывался вид на ночной сад, лужайку, мангал и кованную железную мебель, все еще мокрую после дождя.

– По законам Калифорнии собственность принадлежит обоим супругам, – сказал Нев.

– Перечитай закон, – ответила Рут. – Отцовское предприятие переходит ко мне по наследству.

– По наследству? – переспросил он. – Твой отец еще жив!

Она уставилась в ночь, не желая уступать.

«Черт бы ее побрал! – думал Нев. – Давно бы с ней разделался, если бы не фирма. Опять побежала к своему Терлоу… Только для ведения бизнеса нужны мои мозги! Тощий безголовый сопляк в ее постели? Ну уж нет, не на того напали».

– Если ты сбежишь к доктору Терлоу, я разрушу его карьеру и разорю тебя.

Рут отвернулась, явив греческий профиль с туго стянутой на затылке копной рыжих волос. Еле заметная улыбка тронула ее губы.

– Никак ревнуешь, Нев?

– Просто предупреждаю.

– Ты женился на мне по расчету. – Она посмотрела на него в упор. – Какое тебе дело до того, с кем я провожу время?

«Изворотливая свинья! О чем я думала? Как могла бросить Анди ради тебя? Что помутило мой разум? Какой черт меня попутал? – От внезапно накатившей ярости подкосились колени. – Ни одного верного решения! Анди променял меня на грант, да еще с таким невинным видом, подлец! А я-то? Куда подевалась моя невинность? Чем меня привлек Нев? Своей животной силой? Так вся его сила перешла ко мне и вылилась в дикую ненависть».

– Дочь убийцы! – выкрикнул Нев.

Рут смерила его взглядом.

«И это мой выбор? Что меня заставило, что? Одиночество, вот что! Анди уехал по своему дурацкому гранту, а Нев тут как тут, настойчивый, ласковый, ласковый как лис. Я напилась, ну конечно, и давай ненавидеть! Нев и подсуетился, воспользовался моментом! Без той ненависти у Нева не было бы надо мной власти, а так я позволила ему коснуться моего колена – заботливый, ласковый, ласковая рука поползла чуть выше, выше – и глядишь, мы уже в постели, женаты, а Анди в Денвере, и я по-прежнему одинока».

– Я ухожу, – заявила Рут. – Анди отвезет меня к Саре. Если ты попробуешь меня остановить, позову его. Он с тобой точно справится.

И без того узкий рот Нева сжался в тонкую полоску. Его пуговичные глазки на миг недобро блеснули, но маска безразличия тут же восстановилась.

«Уничтожу обоих! Эта шлюшка еще пожалеет, что заговорила об Анди. Я ей покажу благородного мальчика Анди с врожденным кодексом чести! Посмотрим, как она запоет, когда узнает, что это я выхлопотал для него тот грант».

– Ты знаешь, что подумают люди, – сказал он. – Яблочко от яблоньки… Будь уверена, все встанут на мою сторону.

Рут топнула ногой.

– Свинья!

«Правильно, давай, дорогуша. Злись и топай ногами как дикое животное Боже затащить бы тебя сейчас в постель – брыкайся и вырывайся ах как ты хороша в гневе. Я тебе куда больше подхожу чем Анди и ты об этом знаешь мы одного поля ягоды своего не упустим черт с ней с честью к черту честь к черту прямо дикий зверь когда злится а жизнь для того и дана чтобы брать брать свое хватай пока можешь она еще тешит себя мыслями об Анди уйдет к нему нет уж он у меня попляшет я избавлюсь от него так же как раньше и Рути приползет обратно к своему дорогому Неву который знает ее как облупленную а в гневе она прелестна восхитительна сорвать бы с нее все и бросить на постель… ух… вот только уберу с дороги Анди».

– Предлагаю сделку, – заговорил он. – Беги к своему любовнику и не вмешивайся в дела фирмы. Ты сама сказала: мне без разницы, с кем ты проводишь время.

«Давай же, скомпрометируй себя, – подумал Нев. – Тут-то я тебя и сцапаю».

Рут вылетела в коридор, распахнула дверь спальни и врубила свет. Нев не отставал. Он застыл на пороге, наблюдая, как она хлопает ящиками, срывает вешалки и бросает все на кровать.

– Ну так что? – спросил он.

Ответ стоил Рут огромных усилий, она боялась выдать себя больше, чем хотела.

– Ладно! Забирай себе бизнес… и подавись. Мы знаем, что для тебя важнее всего. – Она повернулась к нему, из последних сил сдерживая рыдания. – Ты самое отвратительное создание на свете! В тебе нет ничего человеческого. – Она поднесла руку ко рту. – Может, ты вообще не человек?

– Что за… – он запнулся, в ужасе уставившись мимо нее на двери, ведущие во дворик. – Рут…

Имя прозвучало как сдавленный хрип.

Она обернулась.

В распахнутые настежь стеклянные двери входили три коренастые фигуры, облаченные во все зеленое. У них были огромные головы, глаза зловеще светились. В руках они держали короткие трубки из серебристого металла. Встав в ряд, они с видом властного превосходства направили свои металлические трубки на людей.

«Интересно, – подумала Рут, удивившись собственной мысли, – почему я не слышала, как открылись двери?»

– Позвольте! Кто… – Голос Нева за ее спиной перешел в пугающий свист, как из проколотого воздушного шарика. Стоящий справа от Рут издал ртом струящийся вибрирующий звук.

«Не может быть, – подумала она. – Это те самые существа, которые напугали нас в роще! Что им надо? Что происходит?»

Внезапно она поняла, что не в силах пошевелиться. Голова будто отделилась от тела, хотя разум оставался ясным. Один из пришельцев встал прямо перед ней – странного вида коротышка в обтягивающем зеленом трико; его торс частично закрывала дымчатая выпуклость, которая мигала изнутри фиолетовым светом. Рут вспомнила про «светящиеся глаза…», которые описал Анди.

Анди! Она попыталась закричать, но голос не повиновался. Мир вокруг, казалось, поплыл, стал мягким и ватным.

Рядом что-то зашевелилось – Нев двигался, точно его дергали за нитки. Рут заметила пятно от пудры у него на плече, пульсирующую вену на виске. Он вдруг резко подался вперед, все еще как марионетка, и вывалился в одну из створок двери. Раздался грохот и звон разбитого стекла. На полу вокруг Нева стала растекаться лужа крови. Он дернулся раз и замер.

Коротышка, стоящий перед Рут, отчетливо произнес: «Несчастный случай, видали?»

Ее собственный голос пропал; остался только отголосок ужаса где-то в глубине рассыпчатой аморфной субстанции, в которую она превратилась. Рут закрыла глаза, твердя про себя: «Анди! О Анди, помоги мне!»

Одно из существ снова издало вибрирующий струящийся звук. Рут попыталась открыть глаза – тщетно. Сознание все больше погружалось в темную бездну, пока наконец в голове не осталась одна единственная, до странности здравая мысль: «Никто в такое не поверит. Значит, это всего лишь кошмарный сон».

10

Сидя с трубкой в темной машине, Терлоу недоумевал, почему Рут так долго не выходит.

«Может, сходить за ней? – размышлял он. – Как-то странно отсиживаться здесь, пока она в доме с Невом. С другой стороны, она сказала, что справится. Адель, небось, тоже думала, что справится с Джо… Что за мысль!»

Начало моросить – очертания фонаря в конце улицы стали расплываться. Терлоу взглянул на освещенное окно гостиной, но не уловил сквозь задернутые шторы никакого движения.

«Как только увижу ее в дверях, помогу поднести вещи… Нет, пойду прямо сейчас. Черт! Она и правда сможет с ним справиться? Одолеть его? Как эти двое вообще жили? Зачем она за него вышла?»

Доктор сокрушенно покачал головой и отвернулся. За туманным светом фонарей ночь казалась такой темной, что он подстроил свои поляризованные очки.

«Почему она так долго не выходит?»

Ему вдруг вспомнился парящий у эвкалиптовой рощи объект.

«Должно же быть какое-то рациональное объяснение. Например, позвони я… анонимно в Управление военно-воздушных сил. У них-то наверняка найдется простое, логичное объяснение… А вдруг нет? Боже! Что, если чудики, твердящие о летающих тарелках, действительно их видели?»

Терлоу посмотрел на часы, тут же вспомнив, что они остановились. Да когда же она наконец оттуда выйдет?!

Подобно поезду, на полном ходу свернувшему не на те рельсы, мозг переключился на отца Рут, на завораживающую прямоту его последнего взгляда. «Позаботься о малышке Рут!»

И та штука перед окном Джо – что же он все-таки видел?

Терлоу снял очки, протер их и водрузил на место. Он помнил свою встречу с Мерфи в апреле, сразу после того как тот поднял ложную пожарную тревогу. Беседа с отцом Рут в душном смотровом кабинете над офисом шерифа повергла Терлоу в шок. Еще большим потрясением оказались результаты освидетельствования. Сухое заключение в отчете для Службы пробации ни в коей мере не отражало его чувств.

«У обследуемого отсутствует внутренний стержень, уравновешивающий эмоции. Этот фактор, в совокупности с таким импульсивным поступком, как ложный вызов пожарной службы, следует считать признаком серьезных нарушений в сознании. В психологическом портрете обследуемого присутствуют все элементы, указывающие на высокую вероятность ужасной трагедии».

Психолог знал, что бюрократических, осмотрительных формулировок, которые принято писать в отчетах, будет недостаточно. Поэтому для пущей уверенности сопроводил заключение устным комментарием.

– Мерфи опасен. Он параноик, который в любой момент может сорваться и прибегнуть к насилию.

Ему не поверили. Настолько, что это даже пугало.

– Да брось ты, ну, пошутил человек неудачно. С кем не бывает! Джо Мерфи – важная персона, Анди. Назначь ему какой-нибудь… психоанализ, что ли.

– Психоанализ ему не поможет… Да он и сам вряд ли согласится.

– И что же ты предлагаешь? У тебя есть рекомендации?

– Возможно, стоит попробовать церковь. Позвоню отцу Жилю из Епископского прихода и узнаю…

– Церковь-то тут при чем?

Он помнил, как лишь скорбно пожал плечами и отделался банальной фразой:

– Рискую показаться некомпетентным, но религия порой выручает там, где психология бессильна.

Терлоу вздохнул. Отец Жиль, разумеется, ничего не добился.

«Какого черта? Сколько можно торчать в этом доме? – Он открыл было дверцу, но передумал. – Ладно, дам ей еще пару минут. Внутри вроде спокойно. Наверное, непросто все упаковать. Рут… Рут… Рут…»

Помнится, она восприняла его заключение куда серьезнее чиновников. Профессионально подкованная в таких делах, она и сама подозревала у отца психические отклонения.

Тогда, после первого осмотра в Службе пробации, Терлоу сразу же поехал в больницу. Рут встретила его с отсутствующим и немного испуганным видом. Они прошли в почти безлюдный буфет, взяли кофе и сели за столик в углу. Он до сих пор помнил запах столовской кухни с легким душком антисептика, застарелые кофейные пятна на покрывающей стол клеенке под мрамор и нервное стаккато чашки, когда Рут опускала ее на блюдце.

Какое-то время они сидели молча. Терлоу понимал, что ей необходимо переварить услышанное.

Наконец она кивнула.

– Я знала… догадывалась.

– Рут, я сделаю все, что в моих…

– Не надо. – Она заправила выбившуюся прядь рыжих волос под шапочку. – Ему разрешили позвонить мне из тюрьмы… прямо перед твоим приходом. Он был вне себя от ярости, кричал, что не согласен ни с одним твоим словом.

«Видимо, ему передали мое заключение», – решил тогда Терлоу, а вслух сказал:

– Конечно, ведь он больше не сможет притворяться нормальным.

– Анди, а ты… уверен?

Рут накрыла его ладонь своей. Терлоу сжал ее чуть влажную от пота руку, думая о том, что их пот перемешался и что это странным образом их сблизило.

– Вижу, что уверен, – вздохнула она. – Да я и сама не удивлена. – Новый вздох. – Ты еще не знаешь о Рождестве.

– О Рождестве?

– Я тогда поздно вернулась из больницы, у меня было вечернее дежурство, помнишь? Отец бродил по дому и бормотал себе под нос… жуткие слова в адрес матери. Я слышала, как она плакала наверху. Я… кажется, я на него накричала, обозвала вруном. – Рут судорожно перевела дыхание. – Он… меня ударил, я отлетела к елке… все упало… – Рут закрыла лицо руками. – Он никогда раньше меня не бил, всегда был против телесных наказаний. Ему в детстве здорово доставалось.

– Почему ты ничего не сказала?

– Мы тогда… Я… Мне было стыдно. Я думала, если мы… – Она передернула плечами. – Я обращалась к доктору Вейли, а он сказал, что… ссоры, конфликты – нормальные явления в семейной жизни…

– Я другого и не ожидал. А как отреагировала твоя мать?

– Она слышала потасовку, слышала, как он потом выскочил на порог и с размаху хлопнул дверью. До утра не возвращался. Это в Рождественскую-то ночь! Мама… спустилась, помогла мне навести порядок.

– Жаль, я ничего не знал, когда говорил с…

– А что бы это изменило? Его вечно все выгораживают, даже мать. Знаешь, что она сказала, когда мы вместе убирались? «Твой отец очень болен, Рути». Она его оправдывала!

– А твоя соседка Сара Френч? Она…

– Тоже. Они с мужем не раз слышали ссоры. Сара… считает, что отец болен. А доктор Френч…

– Так раз она знает, то, может…

– Она подразумевает не психическое расстройство. Доктор Френч полагает, что у отца прогрессирующий склероз, но папа наотрез отказывается ложиться на обследование. Вот что она имеет в виду. Больше ничего!

– Рут… – Терлоу на мгновение умолк, обдумывая свои следующие слова. – Рут, тяжелые заболевания вроде склероза Менкенберга часто сопровождаются изменениями личности. Ты этого не знала?

– Я… он сопротивляется, не желает обращаться к врачам. Я говорила с доктором Френчем… с Вейли. Все без толку. И маму предупредила о вспышках агрессии…

– Не лучше ли ей…

– Пойми, они двадцать семь лет женаты. Я не могу убедить ее, что он опасен.

– А то, что он ударил тебя, сбил с ног?

– Она считает, что я его спровоцировала.

Воспоминания, воспоминания – пропахший антисептиком угол больничной столовой запечатлелся в памяти, стал таким же осязаемым, как и темная улица перед домом, где Рут жила с Невом. Да, в свидетельствах помешательства Джо Мерфи недостатка не было, но мир оказался неготовым это понять и обезопасить себя от безумия.

Терлоу оглядел дом: оттуда не долетало ни звука, сквозь дождь тускло поблескивали окна. Вдруг из-за соседнего дома появилась фигура в плаще. Доктор сначала принял ее за Рут и открыл дверцу машины, однако в свете фонаря увидел пожилую даму в дождевике, накинутом поверх халата. На ногах у нее были тапочки, хлюпающие по мокрой траве.

– Эй! – крикнула она, помахав Терлоу.

Он вышел под дождь; по волосам и лицу потекли холодные капли. Сердце сжалось от предчувствия какой-то страшной беды.

Женщина остановилась в нескольких шагах; ее седые волосы намокли и прилипли к плечам.

– У нас отключили телефон, – сказала она запыхавшимся голосом. – Муж побежал к Иннессам, чтобы позвонить от них, но я подумала, вдруг телефоны ни у кого не работают, поэтому выскочила…

– Зачем вам понадобилось звонить? – Терлоу едва узнал собственный голос.

– Мы соседи, – указала она. – Из нашей кухни виден дворик Хадсонов. Он там лежит… я спустилась посмотреть… он мертв…

– Рут… миссис Хадсон?

– Нет, мистер Хадсон. Я видела, как она входила, а потом исчезла. Надо вызвать полицию.

– Да, да, конечно.

Терлоу направился к дому.

– Говорю вам, ее там нет. Я прошла по всем комнатам.

– Возможно, вы не заметили…

– Послушайте, произошел несчастный случай. Она, наверное, побежала за помощью.

– Несчастный случай? – Терлоу замер и обернулся.

– Он споткнулся, упал на стеклянную дверь. Похоже, перерезана артерия. Миссис Хадсон наверняка пошла за помощью.

– Но ведь я… был здесь…

Слева из-за угла, мигая красными огнями, выехала патрульная машина и остановилась за фургоном Терлоу. Из нее выскочили двое полицейских. Одного он знал – Мейбек, Карл Мейбек, костлявый, узколицый мужчина с тонкими запястьями. Полицейский зашагал через лужайку прямо к Терлоу, а его коллега направился к женщине.

– О, доктор Терлоу, – сказал Мейбек. – Не узнал. Что здесь происходит? Нас вызвали по поводу несчастного случая, «скорая помощь» уже в пути.

– Вот эта женщина, – доктор кивнул в сторону соседки, – говорит, что Нев Хадсон мертв – упал на стекло или что-то такое. Может, ошиблась. Давайте пройдем в дом и…

– Конечно, док.

Мейбек взбежал на крыльцо и дернул за ручку. Дверь была заперта.

– Можно зайти со двора, – послышался сзади голос соседки. – Там открыто.

Они сбежали по ступенькам и, задевая росший вдоль стены мокрый кустарник, обогнули дом. Терлоу двигался словно в тумане. «Рут! Боже мой, где ты?» Он едва не упал, поскользнувшись на мокрых камнях дворика. Подняв голову, он уперся взглядом в окровавленное тело – все, что осталось от Нева Хадсона.

Мейбек осмотрел его и выпрямился.

– Готов. – Полицейский посмотрел на Терлоу. – Как давно вы здесь, док?

– Он подвез миссис Хадсон с полчаса назад, – ответила откуда-то из-за спины соседка. – Мертв, да? – Теперь ее голос звучал чуть ли не восторженно.

– Я… Я ждал в машине, – произнес Терлоу.

– Могу подтвердить, – снова вставила дама. – Мы видели, как они подъехали. Ну, думаем, Хадсон и его мадам опять затеют стычку. Я была в ванной, когда услышала звон стекла и грохот, и сразу выбежала на кухню.

– Вы видели миссис Хадсон? – спросил Мейбек.

– Нет. Правда, из дома валил дым, как будто у них что-то сгорело. Мистер Хадсон прилично пил, знаете ли. Небось пытался открыть двери во двор, и вот… – она махнула в сторону трупа.

Терлоу облизал пересохшие губы. Заходить в дом было страшно.

– Может, стоит проверить внутри… – начал он.

Мейбек задержал на нем взгляд.

– Да, войдем, пожалуй.

С улицы донесся вой сирены, который смолк перед домом. Из-за угла появился второй полицейский, доложил:

– «Скорая» приехала, Карл. Где… – Он осекся, увидев труп.

– Пусть особо не суетятся, уже поздно, – сказал Мейбек. – Мы пойдем осмотрим дом.

Его напарник с подозрением глянул на Терлоу.

– Это доктор Терлоу, – представил Мейбек.

– А-а, – протянул полицейский и повернулся навстречу входящим во двор людям в белых халатах.

Доктор последовал за Мейбеком внутрь.

Грудь болезненно сжало при виде разбросанных на кровати вещей Рут. Соседка ее не видела, и все же…

Мейбек заглянул под кровать. Затем выпрямился, втянул носом воздух.

– Что за запах, док?

Терлоу принюхался – в комнате будто жгли изоляционную прокладку.

– Так, должно быть, пахнет в аду, – сказал Мейбек. – Похоже, здесь и впрямь что-то горело.

Он огляделся. На тумбочке стояла пепельница – пустая. Он заглянул в шкаф, зашел в смежную ванную. Вернулся в комнату, качая головой.

Терлоу шагнул в коридор. Мейбек проскользнул мимо и направился в гостиную. Действуя осторожно, но уверенно, он открыл стенной шкаф, заглянул за кушетку. Опыт подсказывал ему, что именно может оказаться полезным в расследовании; к остальному он не прикасался.

Таким образом обследовали весь дом: Терлоу робко шел по пятам, страшась того, что могло ждать за следующим поворотом.

Вскоре они вернулись в спальню. В дверях, покуривая, стоял врач «скорой помощи». Бросив взгляд на Мейбека, он сказал:

– Ты прав, Карл. Нам тут особо делать нечего. Сейчас подъедет коронер.

– Как считаете, его могли толкнуть? – спросил полицейский.

– Похоже, он навернулся, зацепившись за ковер вон там, где приподнят угол. Не могу утверждать наверняка, в каком он был состоянии, но от него здорово разит виски.

Мейбек понимающе кивнул. Слышно было, как его напарник беседует снаружи с соседкой.

– Да не знаю я! – Она заговорила громче. – То ли дым, то ли пар. Какое-то облако – может, дымовая шашка от насекомых.

Терлоу отвернулся – не хотелось смотреть на распростертое тело. Рут в доме точно не было.

«Дымовая шашка от насекомых, – мысленно повторил он. – Какое-то облако».

Ему вспомнилась роща и то, что Рут приняла за облако. Теперь ясно, что с ней произошло. Она не могла уйти, не сказав ему ни слова. Ее похитили! Оттого и запах, и присутствие в роще тех существ с блестящими глазами, их явная заинтересованность.

«Но зачем? – не понимал Терлоу. – Что им нужно?»

И тут же осадил себя:

«Что за бред! Нев упал и поранился, Рут побежала за помощью. Она у соседей и будет здесь с минуты на минуту».

«Тогда почему ее так долго нет?» – не унимался внутренний голос.

«Наверное, увидела толпу и испугалась», – ответил он самому себе.

У дверей послышался шум – прибыл коронер с нарядом из отдела по расследованию убийств. Мейбек встал рядом с Терлоу и сказал:

– Эй, док. Вас просят проехать в участок и дать показания.

– Да, конечно – машинально ответил он и вдруг спохватился: – Они ведь из убойного отдела. Надеюсь, не считают, что…

– Простая формальность, док, – успокоил Мейбек. – Сами знаете. Скорее всего, бедолага спьяну споткнулся и упал. Однако поскольку миссис Хадсон пропала, мы должны убедиться, ну, вы понимаете…

– Понимаю.

Терлоу послушно обогнул неподвижное тело, совсем недавно принадлежавшее мужу Рут, и проследовал за полицейскими мимо людей с рулетками, камерами, кисточками для снятия отпечатков и холодными, оценивающими взглядами.

«Муж Рут, муж Рут… – Мысль прожигала мозг. – Где она, где? Сорвалась и сбежала? Совсем не в ее духе. Да, она была на пределе, но… Что за облако видела соседка? Откуда тот запах в спальне?»

Они обогнули дом. Хотя дождь перестал, их вновь обдало водой с листьев кустарника. В домах напротив горел свет, на крыльцо высыпали люди. К одному из домов свернул белый лабораторный грузовичок.

– Знаете, док, – сказал Мейбек, – по ночам не стоит садиться за руль в темных очках.

– Они… регулируются, – ответил Терлоу. – Стекла выглядят темнее, чем на самом деле.

«Рут! Где ты? – все думал он и вдруг осекся: – Что, если именно она толкнула Нева в пылу ссоры? А потом испугалась пересудов, мол, яблочко от яблоньки… Или не захотела втягивать меня в эту историю?»

– Можете поехать с нами, док, – предложил Мейбек. – Мы доставим вас потом к вашей машине.

– Хорошо. – Он послушно сел на заднее сидение. – А как насчет Рут… миссис Хадсон? Ее не стоит поискать?

– Уже ищем, док, – сказал Мейбек. – И найдем, можете не сомневаться.

«Найдут ли? – подумал Терлоу. – Что за существа следили за нами в роще, зачем пытались управлять нашими чувствами? Мне не почудилось – они там точно были. Если нет, то я сумасшедший. А я знаю, что я не сумасшедший».

Он опустил глаза на свои ботинки, едва различимые в темноте машины, – из-за хождения по мокрой траве они промокли насквозь.

«Джо Мерфи, – думал Терлоу. – Джо Мерфи тоже уверен, что не сумасшедший».

11

Рут проснулась на чем-то мягком, серо-голубом. Она пощупала вокруг себя и обнаружила, что лежит в кровати под шелковистым согревающим одеялом, совершенно голая, но ей тепло… тепло. Над головой висела овальная форма из сверкающих чешуек. Они переливались и меняли цвета: зеленый, желтый, синий, серебряный… Такие приятные, успокаивающие…

В подсознании что-то свербело, требовало неотложного внимания, и в то же время все ее существо обволакивала уверенность, что срочное дело подождет.

Рут повернула голову вправо. Непонятно откуда заструился свет, насыщенный теплыми солнечными тонами. Он озарил странного вида комнату – какие-то причудливые книги вдоль стены, низенький овальный столик, заставленный золотыми предметами в форме кубиков, прямоугольных коробочек и полусферы. В единственном окне чернела ночь. На глазах у Рут иссиня-черный фон за окном сменился металлической белизной, и на нем, как на экране, появилось лицо. Крупные, рубленые черты, странная серебристая кожа, глубоко посаженные, пронизывающие насквозь глаза.

К своему удивлению, Рут не испугалась.

Лицо исчезло, и в окне появился скалистый берег моря; волны разбивались и с шипением стекали по камням, искрясь в солнечном свете. Неожиданно вновь настала ночь, и Рут поняла, что смотрит не в окно.

Перед рамой стояла подставка на колесиках, на ней громоздился многоярусный предмет, отдаленно напоминающий пишущую машинку.

Откуда-то слева задуло – впервые после пробуждения Рут почувствовала холодок. Она повернулась и увидела дверь, створки которой как раз смыкались. В комнате стоял коренастый крепыш в зеленом трико и с тем самым лицом, что смотрело на нее с экрана. В глубинах сознания шевельнулась мысль: «Ненавистный кривоногий коротышка». Однако эмоционального отклика не последовало.

Посетитель разинул толстогубый рот и произнес:

– Я Келексел.

Голос отозвался в ней приятной дрожью.

По ее телу скользнул полный вожделения взгляд, который почему-то не вызвал неприязни. Вся атмосфера комнаты располагала и успокаивала, кристаллики под потолком пленительно переливались.

– Меня притягивает к тебе как магнитом, – сказал Келексел. – Я не помню, чтобы когда-либо испытывал настолько сильное влечение.

Он обошел кровать.

Рут следила за ним взглядом, пока он нажимал разные кнопки на аппарате, стоявшем на подставке. По телу прокатилась волна блаженства, и Рут представила себе, каково было бы заняться любовью с этим странным существом.

Внутри нее послышались возгласы: «Нет! Нет! Нет!», но они отдалялись, слабели и в конце концов совсем затихли.

Келексел повернулся к ней лицом.

– Я хем. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Рут покачала головой.

– Нет, – едва слышно ответила она.

– Ты никогда не встречала подобных мне? – продолжал Келексел, нависая над ней.

– Я…

В памяти всплыли последние минуты с Невом, странные существа, входящие в спальню. И Анди. Она силилась вспомнить, что за чувство питала к Анди Терлоу, ведь оно было сильным и неизменным, но сейчас она испытывала лишь сестринскую заботу. «Дорогой Анди… такой милый, хороший человек».

– Отвечай же, – велел Келексел. Голос звучал властно и требовательно.

– Я видела… троих… в доме… те трое, что…

– Те, что доставили тебя сюда? А прежде ты нас никогда не встречала?

Рут вспомнила эвкалиптовую рощу, слова Анди (добрый, милый Анди), но сама-то она так ничего и не увидела.

– Нет, – ответила она.

Келексел метнул взгляд на показатели манипулятора, управляющего чувствами аборигенки. Она не соврала. И все же осторожность не помешает.

– Так слово «хем» тебе ни о чем не говорит? – спросил он.

– Что значит… хем?

Ею вдруг овладело любопытство, оно с трудом пробилось сквозь вязкие волны замутненного сознания и заставило ее сесть и внимательно посмотреть на Келексела. Да он карлик! Такой славненький карлик.

– Скоро узнаешь, – заверил он. – Ты очень привлекательна, а хемы благосклонны к тем, кто им нравится. Конечно, пути назад нет. Зато в награду ты удостоишься чести служить хемам.

«Где же Анди? – думала Рут. – Милый, славный Анди».

– До чего привлекательна, – пробормотал Келексел.

Поражаясь силе собственного влечения, он протянул крючковатый палец и дотронулся до ее правой груди. Какая упругая, гладкая кожа! Палец плавно двинулся к соску, затем вверх по шее, подбородку, губам и, наконец, коснулся волос.

– У тебя зеленые глаза, – сказал Келексел. – Мы, хемы, обожаем все зеленое.

Рут судорожно сглотнула. Ласка Келексела вызвала возбуждение. Его лицо приблизилось, она подняла руку и коснулась его пальцев. Какая твердая, мужественная ладонь. Рут заглянула в его пронзительные карие глаза.

Показания манипулятора сообщили Келекселу, что женщина полностью в его власти. Мысль возбуждала. Он осклабился, обнажив блестящие квадратные зубы.

– Я задам тебе множество вопросов, – сказал он. – После.

Рут почувствовала, что утопает в золотистом тумане. Она взглянула вверх, на хрустальные чешуйки, мерцающие над кроватью, и тут же голова Келексела заслонила их – он уткнулся лицом ей в грудь. Золотистый туман окутал ее, послав по телу волны немыслимого экстаза.

– Боже, – прошептала она. – О Боже. Боже!

«Как приятно, когда тебя обожествляют в такой момент», – подумал Келексел. Подобного наслаждения он не испытывал еще ни с одной женской особью.

12

Вспоминая те первые дни, проведенные у хемов, Рут поражалась сама себе. К тому времени, когда ей стало ясно, что Келексел управляет ее чувствами с помощью своих приборов, она уже не могла обходиться без его манипуляций. Ей хотелось лишь одного: чтобы он приходил, прикасался к ней, говорил и делал с ней все что пожелает.

В глазах Рут он даже похорошел. Она любовалась его выпуклой, цилиндрической фигурой. Ей льстило восхищение, читавшееся на его квадратном лице.

«Он меня действительно любит, – думала она. – Убил Нева, лишь бы меня заполучить».

Ощущение собственной беспомощности и зависимости от малейших прихотей Келексела доставляло ей неимоверное наслаждение. Рут убедилась, что в сравнении с хемами величайшие природные силы на земле уподоблялись муравейнику. Пройдя обучающий импринтинг, она уже свободно изъяснялась на языке хемов и корабельном жаргоне.

Единственным раздражающим фактором оставалась память об Анди Терлоу. Как только Келексел ослабил мощность манипулятора (решив, что ее реакции достигли необходимой стадии автоматизма), она довольно быстро вспомнила об Анди. Однако сознание собственного бессилия успокаивало совесть, и мысли о нем постепенно сходили на нет, пока однажды Келексел не принес пановид.

Этот урок он усвоил еще с тех пор, когда владел саби: любая деятельность замедляет процесс старения смертных. Поэтому он выпросил у Инвик пановид для Рут с доступом к архивам кинокорабля.

Устройство поставили в углу комнаты, которая уже заметно преобразилась под влиянием пленницы – Келексел лично заботился об исполнении ее желаний. Появилась смежная ванная с трюмо. А гардероб? Рут стоило только заикнуться, как Келексел заваливал ее одеждой. Драгоценности, духи, разнообразные блюда – все было к ее услугам. Он удовлетворял любую прихоть, получая несказанное удовольствие от сознания собственной одержимости. Ловя на себе хитрые взгляды членов экипажа, он лишь усмехался – у всех тут наверняка есть аборигены для утех. И женщин-хемов так же должны привлекать мужские особи с планеты. Без сомнения, в этом крылась одна из причин бешеного успеха предприятия Фраффина.

Мысли о цели своего визита, о своих обязанностях временно отошли на задний план. Келексел убедил себя, что Потентат поймет, если ему наглядно продемонстрировать это соблазнительное существо. В конце концов, что для хемов значит время? Расследование продолжится своим чередом, просто немного… задержится.

Поначалу пановид испугал Рут. Она отчаянно замотала головой, когда Келексел попытался объяснить назначение и принцип действия прибора. Как он работал, понять было несложно; но зачем он нужен, просто не укладывалось в сознании.

В один из вечеров – хотя понятий дня и ночи на корабле не существовало, Рут условно считала «вечером» часы, когда Келексел освобождался от своих загадочных обязанностей и приходил к ней расслабиться, – Рут устроилась в подогнанном под нее кресле, свет в комнате смягчился до желтоватых тонов, и ее вниманием всецело завладел пановид.

В принципе, устройство соответствовало ее представлениям о машинах. Неотъемлемой частью пановида было кресло со встроенными в подлокотники панелями. На них, сгруппированные по цвету, располагались переключатели и кнопки: желтые, красные, серые, черные, зеленые, синие, и наконец, оранжевые с белым наподобие клавиш несуразного пианино. Чуть пониже перед креслом находилась овальная площадка, на которую проецировались исходящие из панели лучи.

Келексел стоял сзади, положив руку на плечо Рут. Он не без гордости демонстрировал чудеса цивилизации хемов своей новой питомице… любимице.

– Задай голосом или набей эпоху и название, – сказал он. – Как это делал я. Команды можешь вводить на своем языке или на языке хемов, устройство само переключится на нужный режим. Это пановид для монтажа, поэтому он выглядит несколько замысловатым, но большинство функций не подключены и тебе не понадобятся. Запомни: сначала нужно открыть доступ к Архивам. – Он нажал наугад одну из оранжевых клавиш справа. – А выбрав сюжет, закрепить его вот так. – Он снова показал. – Теперь можешь запускать. – И он ткнул крайнюю белую клавишу на левой панели.

На овальной сцене появилась толпа аборигенов; проекция уменьшала их раза в четыре. От толпы исходило безумное возбуждение – оно передалось по сенсорной сети Рут, и та отпрянула от силы захлестнувшего ее чувства.

– Ты испытываешь те же эмоции, что и существа на сцене, – объяснил Келексел. – Если хочешь, можешь вон той левой кнопкой убавить интенсивность. – Он подкрутил регулятор, и возбуждение спало.

– А это происходит на самом деле? – спросила Рут.

Собравшиеся люди были облачены в пестрые старинные наряды: синие ткани, красные ленты, грязные лохмотья, изредка блестящие пуговицы и гербы, на некоторых мужчинах красовались треугольные шляпы с красными кокардами. От этого смутно знакомого зрелища Рут стало не по себе. Внутри все пробудилось и начало пульсировать в такт барабанному бою ускользающего прошлого.

– Они настоящие? – Ее голос зазвучал громче и настойчивее.

Толпа побежала, раздался топот множества ног. Из-под длинных пышных юбок замелькали коричневые подошвы.

– Настоящие? – удивился Келексел. – Что за странный вопрос… Ну, в некотором смысле… Это на самом деле происходило с аборигенами вроде тебя. Настоящие… надо же. Мне никогда и голову не приходило.

Толпа устремилась через парк. Келексел подался вперед, чтобы окунуться в поле микросенсорной сетки. На него пахнуло мокрой травой, резким ароматом хвои, перемешанным с вонью вспотевших от усердия тел. Сцену заполонили бегущие ноги – они неуклонно спешили вперед, по темным дорожкам, по траве, сбивая желтые лепестки с растущих по краю цветов. Влажный ветер, мелькающие ноги, раздавленные лепестки – зрелище завораживало.

Камера отъехала назад, и вид переместился на булыжную мостовую, затем на высокую каменную стену, к которой приближался народ. В толпе бегущих засверкала сталь.

– Похоже, они берут штурмом какую-то крепость, – сказал Келексел.

– Бастилия, – прошептала Рут. – Это взятие Бастилии.

Она застыла от потрясения: на ее глазах народ штурмовал Бастилию. Она перенеслась в четырнадцатое июля 1789 года, и прямо сейчас справа в толпу врезался строй солдат. Слышался стук копыт, грохот выстрелов, ржание лошадей и грубая брань. Пановид исправно переводил ругань на английский, потому как Рут ввела команду по-английски.

Рут вцепилась в подлокотники.

Внезапно Келексел протянул руку и нажал серую кнопку слева. Сцена исчезла.

– Я помню эту историю, – сказал он. – Одна из лучших постановок Фраффина. – Он коснулся волос Рут. – Ты поняла теперь, как работает пановид? Фокусировка здесь. – Он показал. – Интенсивность – вот тут. Все довольно просто, а удовольствия хватает на множество часов.

«Удовольствия? – подумала Рут. Она медленно повернулась к Келекселу, в ее глазах застыл ужас. – Взятие Бастилии – постановка Фраффина?!»

Она уже слышала это имя, когда Келексел рассказывал о кинокорабле. Но только сейчас до нее начал доходить смысл этого названия.

Кинокорабль!

– Я вынужден отлучиться по делам, – сказал Келексел. – Не скучай пока за пановидом.

– Я… думала… ты на сегодня освободился, – пробормотала Рут.

Ей совсем не хотелось оказаться один на один с этой жуткой, но притягательной машиной. В воссоздаваемой пановидом реальности Рут боялась обнаружить нечто такое, с чем она не справится, боялась огня, способного выжечь ее изнутри. В постановках Фраффина крылась мощная и опасная сила, которую Рут не могла контролировать и которой была не в силах сопротивляться.

Она взяла Келексела за руку и заставила себя улыбнуться.

– Прошу тебя, останься.

Келексел колебался. Мольба на лице его питомицы очень манила, но в то же время Инвик, настроившая пановид под Рут, дала ему новую пищу для ума. В нем вновь зашевелились сомнения, а с ними и чувство ответственности перед Бюро. Он подозревал, что с виду бесстрастная и немногословная врач корабля могла оказаться слабым звеном в окружении Фраффина, и ему не терпелось это проверить.

– Сожалею, – твердо сказал он, – мне пора. Скоро вернусь.

Поняв, что его не переубедить, Рут безвольно откинулась в кресле. Келексел вышел; она осталась одна с искушающим пановидом.

– Текущая постановка, последняя версия, – сказала она и нажала нужные клавиши.

Овальную сцену заполнила чернота, по краю которой угадывались едва мерцающие желтые звездочки. В центре возникла точка голубого света; она сверкнула белесой вспышкой, и на сцене появился человек. Он брился, стоя перед зеркалом. Рут вскрикнула, узнав адвоката отца Энтони Бонделли. Она задержала дыхание, стараясь отогнать мерзкое ощущение подглядывания.

Бонделли стоял к ней спиной, его смуглое лицо отражалось в зеркале. Блестящие черные волосы были разделены на пробор и зачесаны назад. Высокий лоб, раздувающиеся ноздри, карандашная линия усиков над маленьким ртом. Широкий подбородок, всегда казавшийся ей непропорциональным на узком лице. Всем своим видом он излучал сонное самодовольство.

За сценой послышался нарастающий звук голосов. Бонделли прервал свое занятие, повернулся через правое плечо и крикнул в открытую дверь: «Что там за шум? – Он продолжил бриться, бормоча: – Вечно врубает телевизор на полную громкость».

Рут только теперь почувствовала влажный запах крема для бритья, перекрываемый ароматом жареного бекона. Реальность происходящего приковала ее к креслу. Она едва дышала, боясь, как бы Бонделли не обнаружил, что за ним шпионят.

На пороге ванной появилась женщина в халате с китайским мотивом. Она встала в дверях, скрестив руки на груди.

Рут охватило недоброе предчувствие. Она попыталась выключить пановид, но пальцы не повиновались. Миловидная блондинка была ей хорошо знакома: сегодня Мардж Бонделли подколола заплетенные в косы волосы на затылке.

– Тони! – позвала она.

Бонделли медленно провел лезвием под подбородком, старательно выбривая глубокие складки на шее.

– Что?

На заднем плане бубнил включенный телевизор. Бонделли повел бритву вверх. В голубых глазах его жены застыл испуг.

– Вчера ночью Джо Мерфи убил Адель!

– Ай! – На шее Бонделли заалела полоска крови. Не обратив на нее внимания, он швырнул бритву в умывальник и повернулся к жене.

Рут безудержно трясло. «Точно как в кино, – вертелось в голове. Боль в груди не давала вздохнуть. – Этого не может быть. Смерть мамы – постановка Фраффина?!»

– Зарезал своим ужасным клинком, – выдохнула Мардж.

Бонделли бросился мимо жены в гостиную и встал перед телевизором.

Рут полностью захватило происходящее; участница событий, потрясенная не меньше самих Бонделли, она едва могла совладать с усиленными пановидом эмоциями. В телевизоре повторяли новость, сопровождая ее снимками, сделанными городским репортером. Рут смотрела на фотографии матери, отца, на линии мелом с белыми крестиками и стрелками. Она порывалась отвернуться, оградить себя от этого ужаса, но не могла отвести взгляд.

Бонделли сказал:

– Я еду в контору. Завтракать не буду.

– Ты порезался, – заметила жена. Она приложила к ране кровоостанавливающий карандаш, который захватила в ванной. – Не вертись, а то испачкаешь воротничок. – Она приподняла его подбородок. – Тони, лучше не вмешивайся. Ты не криминальный адвокат.

– Я вел дела Джо с тех пор, как он… Черт, Мардж, щиплет!

– Потерпи. Не пойдешь же ты с кровавым порезом. – Она вытерла и положила карандаш рядом с раковиной. – У меня нехорошее предчувствие, Тони. Держись от всего этого подальше.

– Я адвокат Джо. Я и так во всем этом по уши.

К Рут вдруг вернулись силы. Она с размаху ударила по клавишам, вскочила на ноги, оттолкнула пановид.

«Убийство моей матери – развлечение для хемов!»

Рут подошла к кровати – та вызывала отвращение. Беспечность Келексела, который предоставил ей сделать подобное открытие, наполнила ее бешеной яростью. Он, разумеется, знал, на что она может наткнуться, и ему было наплевать! Нет, хуже: он об этом даже не подумал! Разве стоит беспокоиться о такой мелочи? Это даже не беспечность, а равнодушие, презрение… Ах ты, ненавистный…

Заламывая руки, Рут огляделась по сторонам. Должно же здесь быть хоть какое-то оружие, что-нибудь, чем можно было бы напасть на этого мерзкого… Она вновь посмотрела на кровать. Вспомнила о золотом экстазе, и собственное тело стало ей противно. Ей хотелось разорвать себя на части. Из глаз брызнули слезы. Она без остановки зашагала туда-сюда, туда-сюда.

«Я убью его!»

Вот только Келексел упоминал, что отдельному хему невозможно причинить вред. Их не убьешь, они бессмертны. Бессмертны.

От этой мысли Рут почувствовала себя бесконечно ничтожной – маленькой пылинкой, бессильной, одинокой, обреченной. Она упала на кровать, перевернулась на спину и уставилась на хрустальные чешуйки аппарата, которым, как она теперь знала, Келексел управлял ею. Где-то под его накидкой находился пульт – Рут не раз замечала, как он к нему тянулся.

И тут она ясно представила себе, что произойдет, когда вернется Келексел. Она опять ему подчинится. Золотой экстаз опять затмит все чувства. Она опять будет умолять и заискивать, добиваясь его внимания.

– Боже мой! – прошептала она.

Голова невольно повернулась к пановиду. Там все подробности смерти матери. Сцена убийства. Хватит ли у нее сил удержаться от просмотра?

Сзади что-то зашипело – Рут развернулась на кровати и уставилась на дверь.

На пороге стояла Инвик, ее лысая голова поблескивала в желтом свете. Рут оглядела карликовую фигуру, выпяченную грудь, короткие, крепкие ноги, обтянутые зелеными лосинами.

– Ты взволнована, – сказала Инвик натренированным успокаивающим голосом. Он до такой степени походил на голоса других знакомых ей докторов, что Рут готова была разрыдаться.

– Что тебе нужно? – спросила она.

– Я корабельный врач, – отвечала Инвик, – и моя задача – помогать нуждающимся. Ты во мне нуждаешься.

«Да они просто карикатуры на людей», – думала Рут.

– Уходи, – велела она.

– Ты страдаешь, а я могу помочь, – настаивала Инвик.

Рут села.

– Страдаю? С чего ты взяла?

– Этот идиот Келексел оставил тебе пановид с неограниченным доступом.

Рут с любопытством взглянула на женщину-хема. Они вообще хоть что-нибудь чувствуют? Можно ли их задеть, причинить им боль? Как сильно ей хотелось причинить хемам любую, даже самую незначительную боль!

– Как такие уроды, как вы, размножаются? – спросила Рут.

– Ты нас ненавидишь? – ответила вопросом Инвик.

– А ты уходишь от ответа? – не сдавалась Рут.

Инвик пожала плечами.

– В принципе, так же, как и вы. Просто нашим особям женского пола удаляют репродуктивные органы на самой ранней стадии развития. Потом приходится обращаться в центры размножения за разрешением – утомительная и нудная процедура. Но мы и без этих органов неплохо развлекаемся.

Она подошла и остановилась в шаге от кровати.

– Однако ваши мужчины, похоже, предпочитают наш вид, – съязвила Рут.

Врач вновь пожала плечами.

– О вкусах не спорят. У меня бывали любовники с вашей планеты. Некоторые достойные, другие так себе. Проблема в том, что вы слишком быстро увядаете.

– Но вы нами пользуетесь! Мы для вас развлечение!

– До некоторой степени, – согласилась Инвик. – Спрос то возрастает, то ослабевает.

– Тогда какого черта вы здесь торчите?

– Это прибыльно, – сказала Инвик, заметив, что дикарка немного отвлеклась. Чуть сопротивления, объект для отвода ненависти – и готово. Как же легко ими управлять!

– Значит, мы нравимся хемам? – продолжала Рут. – Вам нравятся наши истории?

– Вы – неиссякаемый источник сюжетов, – ответила Инвик. – И сами по себе способны создавать высокохудожественные материалы. С другой стороны, в этом одновременно и источник глубочайшего разочарования. Требуется уйма возни и деликатного обращения с аборигенами, чтобы записать нечто стоящее для наших зрителей. Искусство Фраффина в том и состоит, чтобы выявить и запечатлеть тончайшие нюансы, способные на время завладеть нашим вниманием.

– Какая мерзость, – прошипела Рут. – Вы не люди.

– Мы не смертные, – поправила Инвик и подумала: «Интересно, она уже беременна? Как она отреагирует, узнав, что носит в себе хема?»

– Однако вы от нас маскируетесь. – Рут указала на потолок. – Там, на поверхности.

– Когда нам выгодно, – сказала Инвик. – Да, сейчас нас просят скрываться, но так было не всегда. Раньше я открыто жила среди аборигенов.

Рут коробил равнодушный тон Инвик. Она знала, что обидеть хема нельзя, но не могла не попробовать.

– Ты лжешь, – заявила Рут.

– Возможно. Но скажу тебе, что я была богом Эа, нагоняющим смертельный ужас на захваченных в плен иудеев… в Шумере[27], давным-давно. Сеять среди вас религиозные предрассудки – вполне безобидная шалость.

– Ты притворялась богом? – содрогнулась Рут. Она не сомневалась в правдивости слов Инвик. Они были сказаны с такой беззаботностью, что явно не имели никакого значения для говорящей.

– Я еще в цирке уродцем работала, – ответила Инвик. – И во многих эпосах фигурировала. Порой мне нравится чувствовать себя частью древности.

Рут лишь качала головой, не в силах произнести ни слова.

– Тебе не понять, – продолжала Инвик. – Да и чему удивляться? Ведь это сугубо наша проблема. Когда будущее бесконечно, нет и древности. Ты навеки застреваешь в Вечно-Настоящем. Как только ты смиряешься с тем, что прошлое неважно, то и будущее теряет всякий смысл. И ты обречен. Кинокорабль спасает нас от такой участи.

– Вы… шпионите за нами ради…

– Вечное прошлое, вечное будущее, вечное настоящее… – Инвик наклонила голову вбок, смакуя сказанное. – Именно так. Ваша жизнь – как, впрочем, и вся история вашего рода – лишь краткая вспышка. Мы же благодаря вам обретаем ощущение древности… прошлого, которое имеет значение. Вот что вы нам даете, понимаешь?

Рут вновь покачала головой. Хотя отдельные слова она улавливала, общий смысл ускользал.

– Сеть Тиггиво этого дать не может, – говорила Инвик. – Такова, видимо, цена нашего бессмертия. Сеть связывает хемов в единый организм – я чувствую каждого из нас, миллиарды других хемов. Эта связь… старая, но не древняя.

Рут занервничала: пришелица плела неизвестно что. И все же беседа дала время успокоиться, прийти в себя, и Рут почувствовала, что внутри нее сформировалось ядро сопротивления – место, недоступное хемам… что бы они с ней ни делали. Она знала, что опять покорится Келекселу и что даже сейчас эта карлица каким-то образом подавляла ее волю. Но теперь у нее был стержень, ядро, которое росло и крепло, придавая смысл и силу ее непокорности.

– Как бы то ни было, – спохватилась Инвик, – я пришла тебя осмотреть.

И она встала вплотную к постели.

Рут глубоко и прерывисто вздохнула.

– Ты наблюдала за мной, – сказала она, – пока я сидела за пановидом. Келексел об этом знает?

Инвик замерла на месте. Откуда у этой тупой дикарки такая проницательность?

Ее замешательство не укрылось от Рут, которая не преминула им тут же воспользоваться:

– Ты разглагольствуешь о вечности и эпосах, но при этом не гнушаешься использовать ваш… как его… – она обвела рукой кинокорабль, – чтобы записать… убийство…

– Совершенно верно, – закивала Инвик. – А теперь ты скажешь мне, для чего я понадобилась Келекселу.

Хрустальные чешуйки над кроватью наполнили комнату голубым свечением. Рут чувствовала, как слабеет ее воля. Она замотала головой.

– Я не…

– Говори сейчас же! – Лицо пришелицы превратилось в маску чистого гнева, лысый череп отливал влажным серебром.

– Я… не… знаю, – прошептала Рут.

– Только кретин мог додуматься дать тебе пановид без ограничений, а мы как идиоты проглядели! – изрыгнула Инвик. Она вытерла рукой толстые губы. – Что вообще ты поняла из увиденного?

Напряжение спало, Рут глубоко вздохнула и чуть расслабилась – спасительное ядро никуда не делось.

– Вы убили мою мать, – тихо проговорила она.

– Мы убили?

– Вы подчиняете людей своей воле, – сказала Рут.

– Людей! – усмехнулась Инвик. Ответы Рут убедили ее в том, что эта особь мало смыслит в делах хемов. Впрочем, она не безопасна и способна завести Келексела не туда.

Инвик положила руку на живот Рут и подняла глаза на манипулятор. Голубое сияние перестроилось, и врач не смогла сдержать довольной ухмылки. Бедолага уже зачала. Довольно экстравагантный способ вынашивать потомство. Зато какой элегантный способ обезвредить ищейку Потентата!

Внезапно Инвик почувствовала необъяснимую тревогу. Она отдернула руку; в нос ударил характерный мускусный запах аборигенки. До чего огромные молочные железы! При этом щеки впалые, будто она недоедает. Свободно струящаяся одежда Рут напомнила Инвик одеяния древних греков. Вот любопытная была культура, только скоротечная, такая скоротечная…

«Итак, она беременна. Я должна радоваться, а вместо этого тревожусь. Чего я не учла?»

Неизвестно откуда на ум пришли строчки из застольной песни хемов:

«Давным-давно, давным-давно,

Когда мы были молоды,

Мы слышали, как плоть звала

И солнце пело золотом…»

Инвик тряхнула головой. Что за чушь! Бессмысленный набор звуков, разве что ритм заводной – подумаешь, очередная блажь.

Но вдруг в ней был какой-то смысл… когда-то?

Грани манипулятора над кроватью, сменив цвет сначала на зеленый, излучали теперь мягкий красноватый свет.

– Отдохни, невинное создание, – вздохнула Инвик. Она неожиданно ласково похлопала Рут по оголенной руке. – Отдохни и похорошей к приходу Келексела.

13

– Скорее всего, она просто не выдержала и сбежала. – Бонделли смотрел через стол на Анди Терлоу, удивляясь непривычно изможденному виду доктора.

Они сидели в адвокатской конторе в окружении полированной мебели, книг в кожаных переплетах, выставленных аккуратно в ряд в застекленных стеллажах, дипломов в рамочках и фотографий знаменитостей с автографами. За окном ярко светило послеобеденное солнце.

Терлоу сгорбился, упираясь локтями в колени и стиснув пальцы. «Не вздумай рассказывать о своих подозрениях, – повторял про себя он. – Не вздумай… Не вздумай».

– Ну кому вдруг понадобится ее похищать? – успокаивал Бонделли. – Наверняка она у каких-нибудь друзей в Сан-Франциско. Только и всего. Немного отойдет и даст о себе знать.

– Так думает полиция, – сказал Терлоу. – С нее сняли все подозрения в причастности к смерти Нева… физические улики…

– Тогда нам сам бог велел заняться делом Джо. Рут успокоится и вернется.

«Вернется ли?» Доктора не покидало ощущение непреходящего кошмара. Рут и вправду была с ним в роще? Нев действительно погиб в результате нелепого случая? Рут в самом деле сбежала? Куда?

– Первым делом сосредоточимся на юридическом определении невменяемости, – сказал Бонделли. – На ее природе и последствиях. Правосудие требует…

– Правосудие? – Терлоу в недоумении уставился на адвоката. Бонделли сидел к нему в профиль; сжатый в тонкую линию рот казался тенью от усов.

– Да, правосудие, – повторил Бонделли. Он крутанул кресло и внимательно посмотрел на Терлоу. Адвокат гордился своим умением разбираться в людях. Психолог, похоже, начал выкарабкиваться из состояния шока. Причина этого состояния вопросов не вызывает – он по-прежнему влюблен в Рут Мерфи… Хадсон. Ужасный кавардак! Ну ничего, утрясется. Правовая практика учит тому, что в суде все встает на свои места.

Терлоу глубоко вздохнул, напомнив себе, что Бонделли никогда не занимался уголовными делами.

– Нас должно заботить не правосудие, а реальность, – сказал он полным сарказма тоном. – Юридическое определение невменяемости – чушь собачья. Общественность требует казни, а наш окружной прокурор мистер Парет намерен переизбираться.

Бонделли негодующе тряхнул головой.

– Закон выше этого! К тому же далеко не все настроены против Джо. С какой стати?

Терпеливо, как непонятливому ребенку, психолог пояснил:

– Потому что он внушает им страх.

Адвокат устремил взгляд в окно – знакомые крыши, зеленые кроны вдалеке. Сгустившееся туманное облачко над соседним зданием клубилось и меняло очертания, создавая причудливый узор на фоне неба.

Обратив вновь внимание на Терлоу, он произнес:

– Вопрос в том, в состоянии ли умалишенный отдавать себе отчет в собственных действиях и их последствиях? Ты должен будешь официально подтвердить, что такое невозможно.

Терлоу снял очки, посмотрел на них и снова водрузил на нос. В очках тени в комнате вырисовывались четче.

– Сумасшедший не думает о последствиях, – сказал он, гадая, стоит ли участвовать в безумном плане Бонделли по защите Мерфи.

– Я построю защиту, ссылаясь на принципы, сформулированные лордом Коттенхэмом, – заявил Бонделли, достал из шкафа за спиной толстенный том и положил его перед собой.

«Он это серьезно?» – подумал Терлоу.

– Вот что пишет лорд Коттенхэм, – адвокат раскрыл книгу на заложенной странице. – «Не гоже настаивать на наказании тех, кто действует под влиянием бредовых наваждений. Неправильно привлекать к ответственности за свои поступки человека, неспособного отличить добро от зла, дурное от хорошего. Такой человек не обладает тем, на чем основывается ответственность – ни с нравственной, ни с правовой точки зрения. Я считаю неправдоподобным, чтобы человек, действующий в силу бредовых наваждений, понимал, что безумен. А если он это понимает, то он не безумен».

Бонделли захлопнул книгу и победоносно воззрился на Терлоу, как бы говоря: «Вот! Проблема решена!»

Доктор прокашлялся. Бонделли явно пребывал в мире заоблачных иллюзий.

– Все это замечательно. А ты не допускаешь, что даже если окружной прокурор подозревает – или убежден – в невменяемости Джо Мерфи, он все равно предпочтет его казнить, а не отправлять в психиатрическую лечебницу?

– Господи помилуй! Да почему же?

– У психушек есть двери, которые можно открыть, – объяснил Терлоу. – Обязанность Парета – оберегать жителей своего округа, даже от самих себя.

– Но ведь Мерфи явно сумасшедший!

– Ты меня не слышишь, – настаивал Терлоу. – Разумеется, он сумасшедший. Поэтому-то его и боятся.

– Разве психология не…

– Психология! – выкрикнул Терлоу.

Бонделли замолчал и в ужасе уставился на доктора.

– Психология – не более, чем современный предрассудок, – взяв себя в руки, объяснил Терлоу. – Таким, как Джо, она ни черта не поможет. И чем раньше ты это усвоишь, тем лучше.

– Если ты сказал то же самое Рут Мерфи, неудивительно, что она сбежала.

– Я обещал помочь ей, чем только смогу.

– Своеобразно же ты помогаешь.

– Послушай, – заговорил Терлоу, – мы имеем дело с разъяренной, напуганной толпой, которая за счет Мерфи пытается успокоить свою совесть. Они требуют его смерти, желая тем самым скинуть с себя моральный груз. Коллективный психоанализ целого города невозможен.

Бонделли нетерпеливо застучал пальцем по столу.

– Так ты поможешь доказать невменяемость Джо или нет?

– Я сделаю все, что в моих силах, но ты же знаешь, что сам Джо с такой защитой никогда не согласится.

– Еще бы! – Адвокат наклонился вперед, положив руки на стол. – У дурака крышу сносит, как только я заикаюсь об оправдании по причине безумия. Без конца ссылается на неписаный закон[28]!

– Да, я в курсе его идиотских обвинений в адрес Адель, – вздохнул Терлоу. – Джо не даст нам доказать, что он помешан.

– Нормальный притворился бы помешанным, лишь бы спасти свою жизнь.

– Ты должен четко усвоить одно: Джо ни за что не признает себя сумасшедшим. Такое признание – даже как вынужденное притворство – превратило бы убийство в бессмысленный, неоправданный акт насилия. Чудовищность такого признания гораздо хуже безумия. Само по себе безумие не так страшно.

– Ты сумеешь втолковать это присяжным? – спросил Бонделли упавшим голосом.

– Что Мерфи предпочитает прикидываться вменяемым?

– Да.

Терлоу пожал плечами.

– Кто знает, чему поверят присяжные? От Джо, может, и осталась одна оболочка, но она чертовски крепкая. Нам ее не пробить. Всем своим существом он сосредоточен на том, чтобы казаться нормальным, сохранять иллюзию нормальности – для себя и для других. Для него лучше смерть, чем признать бессмысленность своего поступка… прямо по Оскару Уайлду.

– «Любимых убивают все»[29], – прошептал Бонделли. Он снова посмотрел в окно. Туманное облачко висело на прежнем месте. Не иначе как где-то внизу рабочие смолили крышу.

Терлоу опустил глаза на барабанящий по столу палец адвоката.

– Знаешь, Тони, в чем твоя беда? Ты из тех несносных детей Честертона, что невинны и любят справедливость. Тогда как большинство среди нас порочны и предпочитают милосердие.[30]

Сделав вид, что не расслышал, Бонделли сказал:

– Нам нужно простое и изящное доказательство, чтобы огорошить присяжных сознанием… – Он умолк, уставившись на Терлоу. – И твое заключение о психическом состоянии Джо идеально для этого подходит.

– Оно слишком заумное, – возразил Терлоу. – У присяжных терпения не хватит в него вникать. А все непонятное они пропустят мимо ушей. Начнут отвлекаться, думать о выкройках, жуках на розах в саду, что будет на обед и где провести отпуск.

– Ты ведь предупреждал, что это произойдет? Я правильно понял?

– Да, я предупредил, что у него случится нервный срыв, – едва выдохнул Терлоу. – Тони, ты вообще слышал, что я говорил? Тут убийство на почве ревности – кинжал, насилие…

– Джо сумасшедший?

– Конечно, сумасшедший.

– В юридическом смысле?

– Во всех смыслах.

– Тогда, раз есть правовой прецедент…

– Психологический прецедент важнее.

– Что?

– Тони, если я чему-нибудь и научился за время работы судебным психологом, так это тому, что присяжные тратят куда больше усилий на отгадывание мнения судьи, чем на выслушивание речей адвоката. Их вера в мудрость судьи непоколебима до отвращения. Кем бы ни был наш судья, он будет из этого города. А горожане хотят навсегда избавиться от Джо, то есть требуют казни. Мы можем до посинения доказывать его невменяемость, и все равно ни один из этих милейших людей сознательно не согласится с нашими доводами. Хуже того: доказав, что Джо не в своем уме, мы его фактически приговорим.

– Ты хочешь сказать, что не сможешь встать и подтвердить, что предупреждал о помешательстве Мерфи, но власти отказались принять меры ввиду его важного положения в обществе?

– Конечно, нет.

– Боишься, что тебе не поверят?

– Поверят мне или нет – не имеет значения!

– Но если поверят…

– Я скажу тебе, Тони, чему они поверят. И меня просто поражает, что ты как адвокат сам этого не понимаешь. Они решат, что у Парета есть доказательства измены Адель, но что какие-то юридические формальности, ваши правовые заморочки, не позволяют разглашать скабрезные подробности. В такое поверить проще всего. И никакие доводы с моей стороны ни черта не изменят.

– То есть у нас нет никаких шансов?

Терлоу пожал плечами.

– Если дело сразу попадет в суд, то нет. А вот если тебе удастся отсрочить заседание или добиться, чтобы его перенесли в другое место…

Бонделли крутанул кресло и вперился в дымку за окном.

– Поверить не могу, чтобы разумные, рационально мыслящие люди…

– С чего ты взял, что присяжные мыслят рационально? – перебил Терлоу.

Шею Бонделли залило краской гнева, она поднялась от ворота к щекам, затем к волосам. Он резко повернул голову и вперил в Терлоу злобный взгляд.

– А знаешь, Анди, что думаю я? Я думаю, что побег Рут изменил твое отношение к ее отцу. Ты обещал помочь, а на самом деле каждое твое слово…

– Довольно, – прервал его Терлоу. Голос звучал ровно и глухо. Он дважды глубоко вздохнул. – Ответь мне на один вопрос, Тони. Зачем ты взялся за это дело? Ты же не занимаешься уголовными преступлениями?

Бонделли провел рукой по глазам. Краска медленно отхлынула с лица. Он посмотрел на доктора.

– Прости, Анди.

– Ничего. Ты можешь мне ответить? Ты знаешь, почему занялся этим делом?

Адвокат вздохнул и пожал плечами.

– Когда выяснилось, что я представлял интересы Джо, два моих главных клиента пригрозили уходом, если я не выкручусь.

– И поэтому ты его защищаешь?

– Ему необходим лучший адвокат.

– А ты лучший?

– Я собирался ехать в Сан-Франциско, уговорить Белли или кого-то его калибра, но Джо отказался. Он считает, что легко отделается по неписаному закону.

– Стало быть, остаешься ты.

– В этом городе – да. – Бонделли вытянул руки на столе и сжал кулаки. – Знаешь, мне все представляется несколько иначе, чем тебе. В моем понимании, самым сложным для нас будет доказать, что он не притворяется сумасшедшим.

Терлоу снял очки, потер глаза. Они начинали болеть. Зря он сегодня столько читал.

– Вот тут ты прав, Тони. Того, кто хорошо умеет скрывать свое помешательство, чертовски трудно заставить проявить его на публике. Вывести на чистую воду человека, который прикидывается безумным, куда проще, нежели доказать наличие скрытого психоза у нормального с виду больного. К сожалению, это мало кто понимает.

– А мы можем применить четырехствольную атаку, – сказал Бонделли. – Во всех убийствах, совершаемых умалишенными, так или иначе присутствуют четыре компонента.

Терлоу открыл было рот, но промолчал, глядя на растопыренные четыре пальца адвоката.

– Первый, – начал Бонделли, – выгодна ли смерть жертвы убийце? Обычно психопаты убивают либо незнакомцев, либо близких им людей. Как видишь, я не поленился и кое-что почитал из твоей области.

– Вижу, – отозвался психолог.

– Жизнь Адель не была застрахована. – Бонделли загнул один палец. – Далее: насколько тщательно спланировано убийство? Психопаты обычно не планируют свои действия. Им либо случайно удается скрыться, либо полиция их до смешного легко вычисляет. – Он загнул второй палец. – Джо практически раструбил, что находится в конторе.

Терлоу кивнул: возможно, адвокат прав.

«А если я и впрямь подсознательно мщу Рут через ее отца? Куда она подевалась?»

– Третье: сопровождалось ли преступление чрезмерной жестокостью? Помешанные обычно не знают меры. Адель наверняка скончалась уже после первого удара клинком. – И Бонделли загнул третий палец.

Терлоу надел очки и внимательно вгляделся в собеседника. Откуда у Бонделли вдруг такая решимость, такая уверенность в себе?

– Четвертое: совершено ли убийство случайным предметом? Люди, замышляющие преступление, заранее обзаводятся орудием убийства. Психопат же хватает то, что попадется под руку – нож, топор, камень. – Он загнул последний палец и опустил руку на стол. – Тот чертов кинжал испокон веков висел в кабинете Джо.

– Как все просто, – сказал Терлоу. – А что в это время делает обвиняющая сторона?

– Они, естественно, подключили своих экспертов.

– И среди них Вейли, – кивнул Терлоу.

– Твой начальник?

– Он самый.

– Тебе это… может навредить?

– Не в том дело, Тони. Вейли – всего лишь жертва стадного чувства. Дело во всей этой неразберихе. – Терлоу опустил глаза и посмотрел себе на руки. – Толпа потребует смерти Джо, даже если мы докажем, что он сумасшедший. А эксперты обвинения, которых ты с легкостью списываешь со счетов, скажут то, что захочет услышать толпа. Любые слова судьи будут истолкованы…

– Я уверен, что нам удастся найти беспристрастного судью.

– Безусловно. Только судья непременно поинтересуется, имел ли обвиняемый в момент преступления доступ к той части сознания, которая позволяла-таки понять, что он совершает зверство. Именно к части, Тони, как будто сознание можно разделить на части – здравомыслящую и безумную. Увы! Разум – это единое целое. Нельзя иметь психически больной участок мозга, который не затрагивал бы всю личность целиком. Сознание добра и зла, способность выбирать между Богом и дьяволом фундаментально отличается от знания, что два плюс два – четыре. Различать добро и зло может только здоровый человек.

Терлоу поднял глаза на Бонделли.

Адвокат неотрывно смотрел в окно, поджав губы. Он явно ушел в свои мысли и не слушал.

Доктор тоже устремил взгляд в окно. Его переполняли досада и отчаяние – Рут действительно сбежала. Другого логичного, рационального объяснения просто не было. Ее отец обречен, как ни крути… Терлоу вдруг напрягся всем телом и замер.

Футах в десяти от окна висело нечто… куполообразный предмет с идеально круглым отверстием. Прямо напротив кабинета Бонделли. В отверстии двигались какие-то фигуры.

Доктор хотел что-то сказать, но язык не повиновался. С трудом поднявшись и держась за стол, он двинулся подальше от окна.

– Анди, в чем дело? – Бонделли испуганно смотрел на доктора.

Терлоу оперся на край стола и посмотрел прямо в круглое отверстие парящего в воздухе объекта. Оттуда на него сверкнули чьи-то глаза. В отверстии показалась тонкая трубка, и тут же грудь доктора сдавила нестерпимая боль. Ему не хватало воздуха.

«Боже! Они хотят меня убить!» – пронеслось в голове.

Он почувствовал, как наплывами теряет сознание. В груди полыхал пожар. Как в тумане он увидел приближающийся край стола. Что-то ударилось о ковер, и гаснущее сознание подсказало, что это его голова. Он попытался подняться и рухнул.

– Анди! Анди! Что с тобой? – Голос Бонделли вибрировал и отражался от стен: – Анди… Анди… Анди…

Бонделли наклонился над Терлоу, бегло осмотрел и, распрямившись, крикнул секретарше:

– Миссис Уилсон! Вызовите «скорую»! Боюсь, у доктора Терлоу сердечный приступ…

14

«Пожалуй, не стоит привыкать к такой жизни, – размышлял Келексел. – Новая пассия – это, конечно, хорошо, но нельзя забывать об обязанностях. Настанет час, когда придется уехать, забрав свою питомицу, и отказаться от остальных удовольствий этого места».

Инспектор сидел в частных покоях Рут. На низеньком столике между ними стояла чаша с местным крепким напитком. Сегодня женщина была какой-то притихшей, задумчивой. Чтобы добиться от нее желаемой реакции, пришлось здорово усилить мощность манипулятора. Келексел забеспокоился. Она всегда была такой покладистой, с такой легкостью поддавалась обучению. А тут вдруг… откат, причем сразу после того, как он установил для нее новую игрушку – пановид.

На столике рядом с чашей алели живые цветы. Местные называли их розами. А напиток прислала Инвик. Его запах и вкус приятно удивили Келексела. Эфирные пары` щекотали язык. Пьянящее вещество заставляло хема непрерывно подстраивать под него метаболизм. Он поражался, в каких количествах его запросто пила Рут. Несмотря на неудобства с метаболизмом, общее впечатление было приятным. Чувства обострялись, и скука отступала.

Инвик называла напиток вином из солнечной долины «…наверху, чуть восточнее нас». Замечательный местный продукт.

Келексел поднял глаза на серебристый купол потолка, на гравитационные линии, расходившися золотыми дугами над манипулятором. Ему нравилось, как преобразилась комната – теперь во всем чувствовалось присутствие его очаровательной питомицы.

– Ты обратила внимание, что многие обитатели корабля носят одежду с вашей планеты? – заговорил Келексел.

– Откуда мне знать? – заплетающимся языком сказала Рут. – Разве я бываю на корабле?

– И то правда, – согласился Келексел. – Я тут подумал, может, и мне попробовать? Инвик утверждает, что под хемов без особого труда можно подогнать вашу одежду для подростков. «Попутный бонус», как она это называет.

Рут наполнила свой бокал вином из чаши и сделала большой глоток.

«Мерзкий карлик! – подумала она. – Тролль поганый!»

Келексел пил из фляги. Погружал ее в чашу и доставал, любуясь на стекающие янтарные капли.

– Отличная выпивка, великолепная еда, удобная одежда… У вас тут столько развлечений, что не соскучишься!

– Действительно, – пробормотала Рут, вновь прикладываясь к вину, – не с-скучишься.

Келексел отпил из фляги, подкорректировав обмен веществ. Голос Рут звучал как-то странно. Инспектор глянул на показания манипулятора и засомневался, не увеличить ли мощность. «Может, дело в вине?»

– Тебе понравился пановид? – спросил он.

«Грязный, злобный тролль!» – пронеслось у нее в голове.

– Оч-чень! – Рут ухмыльнулась. – П-чму бы тебе с-самому чуток не развлечься?

– Силы постоянства! – Келексел только сейчас понял, что алкоголь затронул нервные центры Рут. Ее голова покачивалась из стороны в сторону, вино расплескалось.

Келексел протянул руку и, осторожно взяв у нее бокал, поставил его на столик. По всей видимости, она не обучена или в принципе неспособна регулировать свой метаболизм.

– А т-тебе нравятся киноис-тории? – спросила Рут.

Инспектор начал припоминать разные сюжеты с аборигенами в постановках Фраффина, где присутствовал алкоголь. Значит, все это правда! По-настоящему, как выразилась Рут.

– Гряз-зные делишки, – говорила Рут. – Как думаешь, мы с тобой тоже – ч-часть постановки? Нас с-снимают их ч-чертовы камеры?

«Что за абсурдная мысль», – возмутился Келексел, и все же в нем зашевелилось сомнение: их диалог сильно смахивал на типичные творения Фраффина.

Келексел напомнил себе, что существа, подобные Рут, долго (по их меркам) пребывали в иллюзорном мире, создаваемом Фраффином. Не вполне иллюзорном, так как хемы-зрители могли участвовать в происходящих событиях. Внезапно его осенило, что он и сам очутился в мире бурных страстей, созданном режиссером. А войдя в него, продался. Даже минута, проведенная в мире дикарей, делала его рабом, неспособным устоять перед соблазном переживать эти эмоции вновь и вновь.

Инспектору тут же захотелось выбежать из комнаты, отказаться от своей питомицы, вернуться к выполнению служебных обязанностей… Увы, пытаться бесполезно. Стало интересно, что именно его погубило. Поиск в собственном сознании не давал ответа.

Он вперился глазами в Рут.

«Эти аборигены – опасная игрушка. Не мы владеем ими, а они нами!»

Подозрения захлестнули его с неимоверной силой. Он начал озираться по сторонам. В чем же причина? Где подвох?

Натренированный глаз инспектора ничего подозрительного не обнаружил. Этот факт одновременно взбесил и напугал Келексела. Он чувствовал, что его водят за нос. Проделки Фраффина? Ведь подкупили же они четырех инспекторов из Бюро. Каким образом? Что они задумали для него? Они наверняка догадались, что он – не просто посетитель. Но что ему могло угрожать?

Уж точно не насилие.

Рут заплакала, дрожа всем телом.

– Совсем одна, – всхлипывала она. – Совсем одна.

«Неужели она? – ломал голову Келексел. – Дикарка и есть приманка в их ловушке?»

На этой территории нельзя было знать наверняка, как велась борьба. Каждый за себя, один против всех, однако внешне все чинно, интриги замаскированы обменом любезностями и соблюдением этикета. Непрекращающаяся травля исподтишка, но насилие не дозволялось.

«На что они рассчитывают?» – спрашивал себя Келексел.

Даже если они одолеют его, придут другие инспекторы. Им не будет конца.

Никогда.

Никогда.

Волной нахлынуло сознание бесконечного будущего. Келексел знал, что так хемы сходят с ума, и постарался отогнать тревожащую мысль.

Рут поднялась и, покачиваясь, встала прямо перед ним.

Келексел поспешно подкрутил манипулятор. Женщина замерла. По коже на щеках и руках прошла рябь. Глаза остекленели. Она резко повернулась и бросилась к раковине в углу комнаты. Ее вырвало.

Потом, как марионетка, которую дергают за нитки, она вернулась и села в кресло. Из глубины сознания донесся слабый голосок: «Это не ты! Тебя заставляют!»

Келексел поднял флягу и сказал:

– Такими вот вещами ваш мир поражает и притягивает нас. А скажи, есть ли в вашем мире нечто отвратительное?

– Это не мир, а клетка, – ответила Рут дрожащим голосом. – Это ваш частный зоопарк.

– Ну знаешь…

Келексел сделал глоток, однако напиток утратил вкус. Инспектор поставил флягу на стол, заметив винные разводы на его поверхности. Женщина становилась чересчур строптивой. С чего бы вдруг? Только хемы да редкие мутанты с планеты могли устоять перед воздействием такой мощности. Впрочем, без сети Тиггиво и специальной процедуры при рождении хемы тоже не смогли бы сопротивляться.

Он еще раз вгляделся в Рут.

В ее глазах был вызов.

– Ваша жизнь так коротка, – заговорил Келексел, – у вас такое короткое прошлое. И все же вы окутаны аурой древности. Как так?

– Очко в нашу пользу, – сказала Рут. И внезапно протрезвела. – Пожалуйста, перестань меня… ломать, – прошептала она, не зная, как это правильно выразить. В ней росла уверенность, что пришельцу непременно надо противостоять, пусть даже рискуя его разозлить, что нельзя дольше оставаться пассивной и прятаться в уголке сознания, недоступного Келекселу. Иначе абсурд происходящего сведет ее с ума. Надо решительно сопротивляться.

«Ломать?» – удивился инспектор.

В этом шепоте он расслышал крик непокорной души. Дикари всегда сопротивлялись несущим прогресс. Всполошившись, он мгновенно вспомнил о своем долге, о том, что он – верноподданный Потентата. Откуда у дикарки способность сопротивляться хему?

– И как же я тебя ломаю? – спросил он.

– Ах, если бы я только знала, – вздохнула она. – Я просто вижу, что ты считаешь меня ничего не понимающей дурой.

«Неужто Фраффин ее натренировал? – удивился Келексел. – Подготовил эту особь специально для меня?» Он припомнил первый разговор с режиссером и исходившую от него угрозу.

– Говори, что велел тебе Фраффин? – потребовал инспектор.

– Фраффин? – Лицо Рут выражало явное замешательство.

– Я тебя не выдам, – заверил Келексел.

Она провела языком по губам. Этих хемов невозможно понять. Ясно одно – они обладают властью.

– Если Фраффин производит какие-то незаконные действия с подобными тебе существами, я должен об этом знать. Меня не проведешь – я все выясню.

Рут помотала головой.

– Мне известно о Фраффине все, что о нем вообще известно, – продолжал Келексел. – Когда он здесь обосновался, вы были сродни диким зверям. В те времена хемы преспокойно ходили среди вас, изображая из себя богов.

– Незаконные действия? – переспросила Рут. – Что значит «незаконные»?

– У вас же есть законы, хоть и примитивные, – фыркнул Келексел. – Ты должна понимать разницу между законным и беззаконным.

– Я никогда даже не видела Фраффина, – сказала она. – Разве что на экране коммуникатора.

– Ладно. Тогда его прихвостни. Что они тебе велели?

Рут опять покачала головой. Она интуитивно чувствовала свою власть над ним, но никак не могла определить, в чем именно.

Келексел развернулся, прошел до пановида и обратно. Остановился шагах в десяти от Рут и поднял на нее глаза.

– Он разводил вас, направлял и изменял – ломал вас, – пока вы не стали самой желанной собственностью во Вселенной. Ему предлагали за вас заоблачные цены, он от всего отказался… ну, тебе не понять.

– Отказался? Почему?

– В том-то и вопрос.

– Почему?.. Чем мы так ценны?

Келексел обвел Рут жестом.

– Если не считать того, что вы невежественные переростки, вы похожи на нас. Мы отождествляем себя с вами. Наблюдать за вашими терзаниями любопытно, они на время избавляют нас от скуки.

– Но ты упомянул «незаконные действия»?

– Когда такой род, как ваш, достигает определенной стадии развития, неизбежны… вольности, которых мы допустить не можем. Нам уже приходилось истреблять целые расы и подвергать отдельных хемов суровому наказанию.

– Что за вольности?

– Неважно.

Келексел повернулся к ней спиной. Совершенно ясно – дикарка ни о чем не осведомлена. Под воздействием такой мощности она не смогла бы лгать или притворяться.

Рут уставилась в спину Келексела. Вот уже несколько дней в голове зрел один вопрос. Сейчас ответ казался особенно важным.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

Инспектор медленно повернулся на каблуках и впился взглядом в Рут. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы подавить в себе отвращение, вызванное таким бестактным вопросом.

– Какое тебе дело до моего возраста?

– Я… просто интересуюсь.

– Конкретная продолжительность моей жизни не имеет значения. С момента моего зачатия успели возникнуть и обратиться в прах сотни, если не тысячи таких миров, как ваш. А теперь ты мне скажешь, зачем тебе знать?

– Просто интересно. – Рут едва проглотила ком в горле. – Как же вам… удается сохранить…

– Мы омолаживаемся! – Келексел встряхнул головой. До чего неприятная тема. А аборигенка эта – воистину невежественная дикарка.

– Та женщина, Инвик, – продолжала Рут, с удовлетворением отметив, что выводит пришельца из себя. – Она назвалась корабельным врачом. Видимо, она-то и делает операции…

– Да это рутинная процедура! У нас отлаженная практика, мы используем защитные препараты и устройства, вызывающие в крайнем случае самые незначительные повреждения. И тогда требуется вмешательство хирурга. Случается такое крайне редко. Мы в состоянии самостоятельно проводить регенеративные и омолаживающие процедуры… Так ты мне скажешь, к чему все эти расспросы?

– А не могла я… мы…

– Ну, скажешь! – захохотал Келексел. – Нет, для этого нужно быть хемом и готовить себя к подобным процессам с рождения. Иначе невозможно.

– Но ведь мы… так похожи. Вы тоже… размножаетесь.

– Только не с вами, моя зверушка. Да, мы, по счастью, похожи. Потому-то с вами так приятно развлекаться, спасаться от скуки – не более того. Мы, хемы, несовместимы в этом смысле ни с какими другими… – Он осекся и вытаращил глаза, внезапно вспомнив недавний разговор с Инвик.

Они обсуждали насилие и войны среди местного населения.

«Это встроенный механизм, призванный регулировать численность иммутантов», – сказала тогда Инвик.

«Вражда и конфликты?» – уточнил он.

«Разумеется. Личности, невосприимчивые к нашим манипуляциям, в конце концов становятся раздражительными, неудовлетворенными жизнью. Такие люди приветствуют насилие и не заботятся о личной безопасности. Коэффициент потерь среди них особенно высок».

Припомнив слова Инвик, Келексел не на шутку занервничал.

«Мыслимо ли это? Да нет же! Невозможно! Генетические образцы обитателей планеты давным-давно сохранены и учтены. Я и сам их видел. Но что, если… Нет! НЕТ! Хотя… подменить образец совсем несложно. Особенно для корабельного врача! Только зачем ей это? – Келексел замотал головой, отгоняя несуразную мысль. – Даже сам Фраффин не отважился бы заселить планету полу-хемами. Возросшая численность иммутантов сразу бы выдала его… Или на то и нужно регулирование численности?»

– Мне надо срочно увидеть Фраффина, – пробормотал Келексел.

А еще он вспомнил: говоря об аборигенах-иммутантах, Инвик назвала их «людьми».

15

Келексел вошел в режиссерскую каюту, где за рабочим столом его уже поджидал Фраффин. Серебристый свет, включенный на полную мощность, ослеплял, поверхность стола сверкала и переливалась. На Фраффине была одежда местного покроя: черный костюм с белым льняным галстуком. Блеск золотых запонок больно бил в глаза.

Приняв позу задумчивого превосходства, режиссер еле сдерживал бурлящее внутри ликование. Попался, бедолага! Жалкий ищейка был готов, натянут, как тетива. Оставалось лишь выбрать подходящую мишень, куда пустить стрелу.

«Я, я его нацелил! – самодовольно думал Фраффин. – Заманил сюда так же умело, как загоняю в ловушку любого аборигена.

– Вы желали меня видеть? – Он даже не привстал, демонстрируя гостю свою неприязнь.

Келексел отметил это про себя, но никак не отреагировал. Поведение Фраффина граничило с хамством. Возможно, таким образом проявлялась его самоуверенность. Только Потентат не поручил бы расследование полному идиоту, в чем режиссеру очень скоро предстояло убедиться.

– Да, я хотел бы поговорить с вами о моей питомице, – сказал Келексел, усаживаясь без приглашения напротив режиссера. Разделяющий их стол казался огромным. На его поверхности переливалось кривое отражение Фраффина.

– С ней что-то не так? – спросил режиссер.

Он усмехнулся про себя, вспомнив последний отчет о проказах Келексела с его дикаркой. Инспектор лишь теперь заподозрил неладное. Поздно – ох, как поздно.

– О нет, она меня более чем устраивает, – ответил Келексел. – Однако я вдруг осознал, что совсем ничего не знаю об аборигенах – ее родословной, так сказать.

– И за этой информацией вы пришли ко мне?

– Я не сомневался, что вы меня примете, – сказал инспектор и подождал, желая убедиться, что укол достиг цели. Пора им уже начинать играть в открытую.

Фраффин откинулся в кресле, прикрыл веки – под глазами залегли серебристо-голубые тени. Ах, с каким наслаждением он будет наблюдать падение этого болвана. Режиссер буквально смаковал каждый миг, предвкушая акт разоблачения.

Келексел положил руки на подлокотники кресла, провел по их гладким краям, почувствовал исходящее от них тепло. В комнате витал еле уловимый мускусный аромат – экзотичный, будоражащий запах, хранящий тайны инопланетного мира… наверняка какая-нибудь цветочная эссенция.

– Так вам нравится ваша питомица? – спросил Фраффин.

– Она просто прелесть, – без запинки отозвался Келексел. – Даже лучше, чем саби. Я удивлен, что вы их не экспортируете. Отчего так?

– Значит, у вас была саби, – ушел от ответа Фраффин.

– Да, но меня все же удивляет, почему вы не экспортируете местных самок.

«Его, видите ли, удивляет!» – Фраффин почувствовал внезапную ненависть к гостю. Разумеется, болван потерял голову из-за местной женщины – первый опыт так действует на всех.

– Многие коллекционеры с руками и ногами набросились бы на такой лакомый кусочек, – продолжал нащупывать почву Келексел. – С утехами, которые вы тут сулите…

– По-вашему, мне больше делать нечего, кроме как отбирать местных женщин для услады соплеменников? – рявкнул Фраффин и сам удивился раздражению в собственном голосе. «Уж не завидую ли я этому идиоту?» – подумал он.

– Тогда в чем же ваша задача, если не в извлечении прибыли? – спросил Келексел. Фраффин начинал порядком его бесить. Понятно, что режиссер давно догадался, что перед ним инспектор, однако никакого беспокойства по этому поводу не проявлял.

– Я коллекционирую слухи, – произнес Фраффин. – А то, что какие-то слухи я пускаю сам, никого не касается.

«Слухи?» – недоумевал Келексел.

А Фраффин подумал: «Точно! Я собиратель древних слухов».

Он и в самом деле завидовал Келекселу, его первому близкому знакомству с местной женщиной. Режиссер помнил старые добрые времена, когда хемы открыто расхаживали среди местных существ, сея зачатки раздоров замедленного действия, плоды которых пожинали десятилетиями позже. Они взращивали продажных политиков, ослепленных гордыней, подстегивали их смертоносные желания, седлавшие каждого как демоны. Ах, до чего славные были деньки!

Фраффин предался воспоминаниям; перед его мысленным взором замелькали годы, проведенные среди дикарей, когда он хитрил, подслушивал, вынюхивал, плел интриги. Он вновь слышал древнеримских юношей – как те громко хихикали, обсуждая такие темы, о которых их родители не смели и перешептываться. Он вновь глядел на собственную виллу – солнечные блики на выложенной кирпичом дорожке, травка, деревья и клумбы капризной форзиции. Так звала цветы она: «капризные форзиции». Возле тропинки росло молодое грушевое деревце…

– Им так просто умереть, – прошептал он.

Келексел как бы тоже задумался, приложив палец к щеке.

– По мне, так у вас болезненная зацикленность на смерти и насилии.

Вопреки своим намерениям, Фраффин не сдержался и вспылил:

– А сами вы их не переносите? Да? Как бы не так! Говорите, что вас привлекает ваша хорошенькая дикарка, я даже слышал, что вы не прочь примерить местную одежду. – Режиссер на удивление ласково погладил рукав своего пиджака. – Как же плохо вы себя знаете, инспектор.

Лицо Келексела потемнело от гнева. Это уж слишком! Нахальство Фраффина перешло все границы!

– Мы, хемы, закрыли все доступы к смерти и насилию, – процедил он сквозь зубы. – Смотрим на них лишь из праздного любопытства, не более.

– Болезненная зацикленность, говорите? – не унимался Фраффин. – Мы закрыли все доступы к смерти? Для нас это не более, чем развлечение, верно? – Он горько усмехнулся. – Однако в том-то и кроется извечный соблазн! Чем же таким я занимаюсь, что так вас привлекает – привлекает настолько, что вы не гнушаетесь спросить, что в их мире отвратительного? Так я вам отвечу, чем я занимаюсь: я играю с главным искушением хемов у них на глазах.

Говоря это, Фраффин не переставал жестикулировать – резкие, рассекающие движения вечно молодого, бьющего энергией организма; курчавые волоски на пальцах, ровные, ухоженные ногти. Келексел завороженно смотрел на режиссера, внимая его словам. «Смерть – наше искушение? Нет, не может быть!» И все же мысль поразила его своей холодной неизбежностью.

Наблюдая за жестами Фраффина, Келексел подумал: «Я не позволю тебе сбить меня с толку».

– Да вы смеетесь надо мной, – сказал он. – Я кажусь вам забавным?

– Не только вы, – подхватил Фраффин. – Меня забавляют все: и бедные существа, загнанные в клетку моего мирка, и каждый блаженный из нас, кто остается глух к предостережениям вечной жизни. Ведь эти предостережения касаются всех без исключения, кроме вас, верно?! Ха! Вот что забавнее всего. Вы смеетесь над ними, просматривая мои постановки, хотя не ведаете, над чем смеетесь. Ах, Келексел, вот где кроется сознание нашей собственной смертности.

– Мы не смертны! – воскликнул пораженный Келексел.

– Келексел, дорогой мой, мы смертны. Любой из нас может назначить себе конец, отказаться от омолаживания – вот вам и смертность. Вот она.

Инспектор сидел, не в силах произнести ни слова. «Режиссер просто спятил!»

Что до самого Фраффина, собственные слова всколыхнули давно бродившую в подсознании уверенность, она накатила, как волна, и, шипя, отошла, оставив одну лишь ярость.

«Меня терзают злость и сожаление, – подумал он. – Мои нравственные принципы ужаснули бы любого хема. Мне жаль Келексела и остальных бедолаг, которыми я пожертвовал без их ведома. На месте каждой снесенной головы внутри меня вырастают пятьдесят новых. Слухи? Собиратель слухов? О да, у меня сверхчувствительные уши, и я до сих пор слышу скрежет ножа по гренке на той вилле, что давно не существует».

В его памяти возникла женщина – смуглая, изящная хозяйка его римского дома. Не выше любого хема, низкорослая по местным меркам, но в его глазах прекраснее не было. Она произвела от него восьмерых смертных детей, и их смешанная кровь постепенно затерялась в генетической мешанине. Она постарела и подурнела – он и это помнил. Он не забыл ее остановившийся взгляд и черный рок, лавину несчастий, постигших их смешанных отпрысков. Она подарила ему то, чего не смог никто другой, – собственную долю в смертности.

«Чего бы только ни дал Потентат за сведения о тех похождениях», – подумал он.

– Вы говорите как безумец, – прошептал Келексел.

«А, так мы перешли в открытое наступление? – отметил про себя Фраффин. – Может, я зря церемонюсь с этим недоумком? Может, пора ему прямо сказать, что он попался?»

Однако режиссер уже не мог остановиться, захваченный яростью.

– Безумец? – злорадно переспросил он. – Вы утверждаете, что мы, хемы, бессмертны? Да мы только и делаем, что омолаживаемся. Мы просто достигаем определенной точки и замораживаем себя перед окончательным разрушением. На какой стадии развития, хем Келексел, мы себя замораживаем?

– Стадии? – Инспектор непонимающе уставился на Фраффина. Слова режиссера жгли, как горящие головешки.

– Именно! На стадии зрелости? Как бы не так! Для зрелости нужно сначала расцвести. Мы не цветем, Келексел.

– Я не…

– Мы не создаем ничего прекрасного, достойного восхищения, ничего, в чем проявилась бы наша сущность! Мы не цветем.

– Я произвел потомство!

Фраффин загоготал. Немного успокоившись, он посмотрел на разгневанное лицо инспектора и сказал:

– Семя без цветка, вечная незрелость, производящая вечную незрелость… И вы этим кичитесь? Какая же вы посредственность, Келексел! Запуганная пустышка.

– Чего мне бояться? – возмутился инспектор. – Вы мне не страшны! Смерть мне не страшна.

– Кроме как изнутри, – сказал Фраффин. – Смерть не настигает хемов, кроме как изнутри. Мы суверенные личности, бессмертные крепости индивидуализма, выдерживающие любой натиск… за исключением самих себя. В каждом из нас прячется зерно прошлого, шепчущего нам: «Помнишь? Помнишь то время, когда мы умели умирать?»

Келексел вскочил с кресла и уставился на Фраффина.

– Вы спятили!

– Сядьте, посетитель! – гаркнул режиссер и подивился сам себе. «Зачем я его провоцирую? Чтобы оправдать то, что собираюсь сделать? А если так, то я должен дать ему против себя какой-нибудь козырь – хоть как-то уравнять наши силы».

Келексел вновь опустился в кресло. Ему пришлось напомнить себе, что хемы в основном защищены от самых причудливых форм безумия, но кто знает, каким стрессам подвергаются те, кто живет на отшибе, да еще в постоянном контакте с аборигенами. Нервные срывы на почве скуки так или иначе грозили всем хемам; возможно, недуг Фраффина был как раз из этой области.

– Давайте-ка проверим, есть ли у вас совесть, – сказал режиссер.

Предложение было настолько неожиданным, что Келексел вытаращил глаза. Он уловил в словах Фраффина угрозу, и у него заныло под ложечкой.

– От нас же не убудет? – продолжал Фраффин. Перед этим кто-то принес вазу с розами и поставил на шкафчик за столом. Фраффин оглянулся на розы – они полностью раскрылись; их сочные, кроваво-красные лепестки опадали, словно гирлянды на алтаре Дианы.

«Не подурачиться нам больше в Шумере, – подумал он. – Не поерничать, разбавляя глупостями мудрость Минервы».

– Вы о чем? – спросил Келексел.

Вместо ответа Фраффин повернул рычаг под столом. Его пановид включился, пересек комнату, как огромный зверь, и застыл справа от режиссера, где оба хема могли лицезреть сцену.

У Келексела пересохло во рту. Развлекательная машина казалась чудовищем, способным наброситься без предупреждения.

– Вы очень предусмотрительно обеспечили свою питомицу такой игрушкой, – проговорил Фраффин. – Интересно, что она сейчас смотрит?

– Какое нам дело? – нахмурился Келексел. Он испытывал злость и неуверенность и знал, что голос его выдавал.

– А вот взгляните. – Режиссер придвинул панели управления к себе и любовно коснулся клавиш.

Перед ними возникла комната, довольно типичная для этой планеты: длинная и узкая, с бежевыми стенами и выцветшим бежевым потолком. Вплотную к паровому радиатору, шипящему под окном с красно-белыми шторами и решеткой, стоял дощатый стол со следами погашенных о него окурков.

За столом напротив друг друга сидели двое мужчин.

– Тот, что слева, – пояснил Фраффин, – отец вашей питомицы, а справа – самец, с которым она собиралась сношаться перед тем, как мы вмешались и забрали ее для вас.

– Безмозглые, никчемные дикари, – фыркнул Келексел.

– Однако на них-то она сейчас и смотрит, – заметил Фраффин. – Это экран ее пановида… о котором вы так кстати позаботились.

– Ей тут очень нравится, – уверенно сказал Келексел.

– Тогда почему бы вам не выключить манипулятор? – съязвил Фраффин.

– Как только завершится ее перевоспитание, – ответил инспектор, – она будет счастлива служить хему и поймет, как ей повезло.

– Разумеется, – ответил Фраффин. Он не сводил глаз с профиля Анди Терлоу. Губы доктора двигались, но звука не было. – Именно поэтому ее так привлекает сцена из моей новой постановки.

– Разве в этой сцене есть нечто особенное? – пожал плечами Келексел. – Может, моя питомица просто ценит ваше мастерство.

– Действительно, – отозвался Фраффин.

Келексел присмотрелся к аборигену слева. Неужто ее отец? Полуопущенные веки, грубые черты явно замкнутого в себе существа. С натяжкой он мог бы сойти за огромного хема. Как этот бугай произвел на свет такое изящное и грациозное создание?

– Ее избранник – местный врачеватель, – изрек Фраффин.

– Врачеватель?

– У них это зовется «психолог». Послушаем?

– Как вы сами сказали, от нас не убудет?

– Вот именно, – кивнул Фраффин, прибавляя звук.

– Даже забавно, – проговорил Келексел упавшим голосом. Зачем его питомице смотреть на свое прошлое? Бередить душу?

– Тсс! – шикнул на него Фраффин.

– Что?

– Слушайте!

Терлоу склонился над столом, перебирая бумаги. Сенсорная сеть окутала Фраффина и Келексела, на них пахнул затхлый, полный пыли и каких-то неведомых ароматов воздух.

Со сцены донесся гортанный голос Джо Мерфи:

– Не ожидал, Анди. Я слышал, у тебя случился сердечный приступ?

– Однодневный грипп, – ответил Терлоу. – Сейчас он у всех.

(Фраффин усмехнулся.)

– От Рут новостей нет? – спросил Мерфи.

– Нет.

– Опять ты ее упустил, а я ведь просил о ней позаботиться. Что ж, видимо, все женщины одинаковые.

Терлоу поправил очки, поднял глаза и в упор посмотрел на хемов.

Келексел ахнул.

– Как вам это нравится? – спросил Фраффин.

– Иммутант! – выдохнул Келексел, а про себя подумал: «Ну все, режиссер, ты попался! Являть иммутанту свою съемочную команду!» – И он до сих пор жив?

– На днях мы дали ему почувствовать нашу силу, – ответил Фраффин, – но уничтожать совсем пока не хочется – уж больно он забавный.

Мерфи кашлянул, и Келексел откинулся в кресле, всматриваясь, вслушиваясь. «Тогда уничтожь себя, Фраффин», – подумал он.

– Тебя бы сюда поместить, вот где не заболеешь. На тюремной диете я даже поправился. Поразительно, насколько я втянулся в здешний распорядок.

Терлоу вновь принялся за документы. Келексел, едва дыша, завороженно смотрел на действия существа и чувствовал, как растворяется в нем, превращаясь в сплошной комок восприятия. При этом его не отпускала мысль: «Что ей до этих персонажей из прошлого?»

– Дела, стало быть, идут неплохо? – спросил Терлоу, кладя перед Мерфи стопку карточек с чернильными кляксами[31].

– Ну, несколько затянуто, – сказал Мерфи, стараясь не смотреть на карточки. – Тут скучновато.

– Но в общем, вам тюрьма не в тягость?

Фраффин подрегулировал что-то на панели, и картинка приблизилась. Теперь перед ними повисли два увеличенных профиля. (Келексела будто втолкнули в комнату и поставили вплотную к говорящим.)

– На этот раз подойдем к карточкам несколько иначе, – пожал плечами Терлоу. – Вы слишком часто проходили этот тест, поэтому я хотел бы кое-что изменить.

Взгляд Мерфи метнулся в сторону, хотя голос остался нейтральным:

– Как скажешь, док.

– Я буду сидеть к вам лицом, – продолжал Терлоу. – Не совсем по правилам, но в нашей с вами ситуации и так хватает нарушений.

– Ты о том, что мы знакомы и прочее?

– Да. – Терлоу положил на стол секундомер. – И еще я поменял порядок карточек.

Мерфи с явным усилием изобразил радостное нетерпение и готовность сотрудничать.

– В прошлый раз ты сидел сзади, – заметил он. – Как и доктор Вейли.

– Я знаю, – ответил Терлоу, продолжая сортировать карточки.

Келексел почувствовал прикосновение Фраффина и подскочил от неожиданности. Режиссер перегнулся через стол.

– Этот Терлоу не промах, – доверительно шепнул Фраффин. – Присмотритесь к нему. Обратите внимание на то, как он меняет тест. Если его проходить несколько раз за короткое время, можно навостриться. Все равно что подвергать кого-то опасности, пока тот не научится ее избегать.

В словах Фраффина, а также в том, как режиссер с самодовольной улыбкой откинулся в кресле, крылся двойной смысл. Келекселу стало не по себе. Он заставил себя вновь сосредоточиться на пановиде. Что так важно в этой сцене? Признание вины, совесть?.. Инспектор пристально изучал Терлоу, гадая, вернется ли к нему Рут, если ее отпустить. Разве такое мыслимо, после близости с хемом?

Охваченный ревностью, Келексел насупился.

На сцене Терлоу приготовился начать тест. Он раскрыл первую карточку и включил секундомер.

Поджав губы, Мерфи уставился на карточку и наконец сказал:

– Авария на дороге. Двое погибших. Это их тела на обочине… Народ не умеет обращаться со скоростными автомобилями.

– Ты говоришь об отдельных частях рисунка, или делишься общим впечатлением? – спросил Терлоу.

Мерфи заморгал.

– Я говорбю об этой части. – Он перевернул карточку и потянулся за следующей. – Это завещание или документ, вроде на собственность, но его уронили в воду, и весь текст размыло. Невозможно ничего разобрать.

– Завещание? Не знаете, чье?

Мерфи помахал в воздухе карточкой.

– Видишь ли, когда умер дед, его завещания так и не нашли. А оно у него было. Мы это точно знали, но дядя Эймос свалил, прихватив вещички деда. Тогда-то я и научился заботиться о своих бумагах. Бережно обращаться с важными документами.

– А ваш отец бумаги сохранял?

– Па? Черта с два!

Что-то в тоне Мерфи привлекло внимание Терлоу.

– Вы с отцом когда-нибудь дрались?

– Цапались иногда, бывало.

– Вы хотите сказать, ссорились?

– Ну да. Он вечно оставлял меня в повозке с мулами.

Терлоу молчал, пристально наблюдая за Мерфи.

Тот осклабился.

– Старая семейная байка. – Он резко отложил карточку и схватил третью. Склонил голову набок. – Шкура ондатры, растянутая для просушки. Когда я был мальчишкой, их продавали по одиннадцать центов за штуку.

– Поищите другую ассоциацию. Может быть, вы видите на карточке что-то еще.

Мерфи метнул быстрый взгляд на Терлоу, потом снова на карточку. Он весь напрягся, точно пружина. Молчание затягивалось.

Келексела не оставляло чувство, что Терлоу обращался не столько к Мерфи, сколько к зрителям пановида. Будто врачеватель тестировал его самого. Инспектор понимал, что сцена – отснятое и записанное событие в прошлом, однако казалось, что время каким-то образом сдвинулось, и разговор происходит у него на глазах.

Джо вновь взглянул на Терлоу.

– Может быть, дохлая летучая мышь, – наконец выдал он, – которую подстрелили.

– Вот как! А зачем ее стрелять?

– Так они же мерзкие! – Мерфи отодвинул от себя карточку. Его явно что-то встревожило. Он осторожно потянулся к стопке и резким движением повернул следующую картинку, словно боясь того, что там обнаружит.

Терлоу глянул на секундомер и вновь перевел взгляд на Мерфи. Тот сосредоточенно изучал картинку в руке. Пару раз порывался было что-то сказать, но передумывал. В конце концов он произнес:

– Петарды, которые запускают в небо на четвертое июля. Крайне опасные штуковины.

– Те, что взрываются? – уточнил Терлоу.

Мерфи всмотрелся в рисунок.

– Да, те самые, которые взрываются и рассыпаются звездами. От тех звезд происходят пожары.

– Вы сами когда-нибудь такое видели?

– Я об этом слышал.

– Где?

– Да мало ли где! Об этом каждый год предупреждают. Ты что, газет не читаешь?

Доктор сделал пометку в блокноте.

Мерфи злобно поглядел на него, затем опустил взгляд на следующую карточку.

– А здесь муравейник, в котором перетравили муравьев и разрезали его пополам, чтобы составить карту ходов.

Терлоу откинулся на стуле, внимательно следя за выражением лица тестируемого.

– Кому может понадобиться карта муравейника?

– Тому, кто хочет знать, как он устроен! Я в детстве упал на муравейник. Эти черти кусаются так, что мало не покажется. Ма обсыпала меня всего содой. Па залил их керосином и поджег. Ох, как они забегали! А па скакал вокруг и давил их.

Мерфи нехотя отложил карточку и взял следующую. Опять исподлобья следил за рукой Терлоу, пока тот писал, затем перевел взгляд на рисунок. В комнате повисла напряженная тишина.

На карточке в руке Мерфи инспектор увидел флаттеры хемов на фоне закатного неба – целая эскадрилья, летящая из ниоткуда в никуда. Он с замиранием сердца ждал, что скажет Терлоу.

Джо вытянул руку, прищурился.

– Вверху слева похоже на гору в Швейцарии, откуда народ постоянно срывается и разбивается насмерть.

– Маттерхорн?

– Она самая.

– А остальной рисунок вам о чем-нибудь говорит?

Мерфи отбросил карточку.

– Нет.

Терлоу сделал запись в блокноте и поднял глаза на Мерфи, который уже изучал новый узор.

– Сколько раз глядел эту карточку, а вот это место пропустил. – Он ткнул в правый верхний угол. – Вот тут: кораблекрушение и торчащие из воды шлюпки. А черные точки – утонувшие.

Терлоу сглотнул и, резко подавшись вперед, спросил:

– И никто не выжил?

Огорченно вздохнув, Мерфи ответил:

– Никто. Знаешь, мой дядя Эл умер в год, когда утонул «Титаник».

– Он был на «Титанике»?

– Нет. Просто мне так легче запоминать даты. Например моя фирма переехала в новый офис в том же году, когда сгорел тот дирижабль[32].

Мерфи взял следующую карточку и улыбнулся.

– Ну, тут легко. Это грибок ядерного взрыва.

Доктор облизнул губы и спросил:

– Весь рисунок целиком?

– Нет, только вот это белое пятно сбоку. – Он указал. – Похоже на фотографию взрыва.

Ручища Мерфи потянулась за следующей карточкой. Он поднес ее к глазам, прищурился. Комнату вновь окутала зловещая тишина.

Келексел заметил на себе пристальный взгляд режиссера.

– Какая у всего этого цель? – шепотом спросил он.

– А почему вы шепчете? Боитесь, вас услышит Терлоу?

– Что?!

– У этих местных целителей особый дар, – сказал Фраффин. – Они необычайно проницательны.

– Вздор, – отмахнулся Келексел. – И тест его – полная чушь. У аборигена абсолютно здоровые ассоциации – я и сам отвечал бы в том же духе.

– Да ну? – спросил Фраффин.

Инспектор промолчал и демонстративно повернулся к пановиду.

Мерфи с опаской поглядел на Терлоу.

– Вот здесь, в центре, похоже на лесной пожар, – неуверенно произнес он, следя за губами доктора.

– Вы когда-нибудь видели лесной пожар?

– Только то, что после него осталось. На всю округу воняло горелыми коровами – он задел ранчо на реке Сайусло.

Терлоу записал.

Не спуская с него глаз, Мерфи проглотил ком в горле и повернул последнюю карточку. При взгляде на нее он отрывисто и шумно вдохнул словно от удара под дых.

Доктор присмотрелся: лицо Джо выражало полную растерянность.

– Это карточка из стандартного набора? – спросил он, поерзав на стуле.

– Да.

– Я ее не помню.

– А остальные?

– Припоминаю.

– Все, кроме этой?

– Я думаю, ты подсунул свою.

– Нет, она из комплекта Роршаха.

Мерфи в упор посмотрел на психолога.

– Я был вправе убить ее, док, не забывай. Глава семьи обязан оберегать свой дом.

Терлоу спокойно выжидал.

Дернув головой, Джо вперил взгляд в карточку.

– Свалка, – выпалил он. – Похоже на свалку.

Терлоу по-прежнему молчал.

– Разбитые машины, старые бойлеры, все такое. – Мерфи бросил карточку на стол и застыл в напряженно-выжидающей позе.

Доктор глубоко вздохнул, собрал карточки и таблицы, сунул их в портфель, стоящий у стула. Затем он медленно повернулся в сторону зрителей.

Келексел мог бы поклясться, что их глаза встретились.

– Скажите, Джо, – заговорил Терлоу, указывая на них, – а что вы видите вон там?

– А? Где?

– Вон там, – повторил он, не опуская руки.

Мерфи уставился в том же направлении.

– Какой-то дымок или пыль, – пробормотал он. – Здесь не очень-то чисто.

– А если приглядеться? – настаивал Терлоу.

Мерфи сощурился, склонив голову набок.

– Ну-у, может… много маленьких лиц… вроде как у младенцев или херувимов… нет, скорее, как у чертиков с картин преисподней.

Терлоу взглянул на заключенного.

– Черти из преисподней, – пробормотал он. – Прямо в точку.

Фраффин резко выключил пановид. Сцена погасла.

Инспектор заморгал и повернулся к режиссеру. К его удивлению, тот смеялся.

– Черти из преисподней, – повторял он. – Бесподобно! Просто бесподобно!

– Вы нарочно позволяете иммутанту наблюдать за нами и нашими действиями! – воскликнул Келексел. – Не вижу в этом ничего хорошего.

– А как вам Мерфи? – спросил Фраффин.

– Он такой же вменяемый, как и я.

Фраффин расхохотался. Потом, качая головой, вытер выступившие на глазах слезы.

– Мерфи создал я, Келексел. Я! Тщательно работал над ним с самого младенчества. Разве он не душка? А? Черти из преисподней!

– Он что, тоже иммутант?

– Владыки постоянства, конечно, нет!

Келексел внимательно посмотрел на режиссера. Фраффин, без всякого сомнения, давно его раскусил. Зачем же он выдает себя, козыряя иммутантом перед следователем из Бюро? Или дело в самом врачевателе? Что, если у этих особей есть какие-то скрытые сверхспособности, которыми пользуется Фраффин?

– Понять не могу, чего вы добиваетесь, – сказал Келексел.

– Оно и видно, – отозвался Фраффин. – По поводу Терлоу: вам не совестно подглядывать за существом, у которого вы украли самку?

– Вы о… врачевателе? Об иммутанте? Он того не стоит. И что значит «украл»? Хем вправе забирать у представителей низших форм все, что посчитает нужным.

– Но ведь Терлоу почти такой же, как мы?

– Вздор!

– А вот и нет, Келексел. Для аборигена у него блестящие способности. Выдающиеся. Вы заметили, как мастерски он разоблачил Мерфи, раскрыл самую суть его безумия?

– С чего вы взяли, что абориген безумен?

– Это очевидно, Келексел. Потому что я сам его таким сделал.

– Я вам… не верю.

– Терпение и вежливость, – напомнил Фраффин. – Хотите лучше узнать Терлоу, не видя его самого?

Келексел напрягся. Все прежние опасения накатили вдруг с удвоенной силой. В сознании замелькали фрагменты только что просмотренной сцены, они сменяли друг друга, то исчезая, то появляясь, их смысл искажался, ускользал. Сумасшедший? А как же его питомица Рут? Она тоже видела эту сцену, возможно, и сейчас еще смотрит. Зачем ей понадобилось это… мучительное переживание? Наверняка ей больно смотреть. Наверняка… Впервые в жизни Келексел поймал себя на желании понять чувства другого – и сразу же попытался его отогнать. Рут – дикарка, существо низшего порядка…

Инспектор почувствовал на себе изучающий взгляд режиссера. Они словно поменялись местами с теми, за кем недавно наблюдали. Фраффин взял на себя роль Терлоу, а он, Келексел, оказался в роли Мерфи.

«Неужто эти местные наделяют его какой-то силой? – лихорадочно соображал инспектор. – Неужто он видит меня насквозь, читает мои мысли? Но ведь я не сумасшедший… и не склонен к насилию».

– Ваше предложение звучит парадоксально, не потрудитесь ли разъяснить? – Келексел не без гордости отметил про себя уравновешенный и спокойный тон, которым задал вопрос.

«Полегче, полегче, – тормозил себя Фраффин. – Он прочно зацепился, но для поединка со мной не готов – пока не готов».

– Не волнуйтесь, вам понравится, – заверил режиссер. – Смотрите.

И он кивнул в сторону пановида, регулируя настройки.

Келексел неохотно повернулся к экрану – все та же тусклая комната, окно с решеткой за красно-белыми занавесками, шипящий радиатор и Джо Мерфи в той же позе за видавшим виды столом. Сцена, идентичная только что просмотренной, однако сейчас в комнате сидел другой абориген, причем сзади Мерфи. На коленях он держал планшет с зажатыми в нем бумагами.

Новый персонаж – толстяк, как и Мерфи – производил впечатление холерика. Шея и подрагивающие щеки, видимые, когда он поворачивал голову, были выбриты до блеска.

На столе перед Мерфи в беспорядке валялись карточки с размытыми чернильными пятнами. Он постукивал пальцем по обратной стороне одной из них. От Келексела не укрылась еле заметная перемена в Мерфи: тот выглядел более спокойным. В нем чувствовалась раскованность, даже уверенность в себе.

Фраффин кашлянул и сказал:

– Местный с планшетом – другой врачеватель по имени Вейли, работает вместе с Терлоу. Он провел тот же самый тест. Понаблюдайте за ним.

– Зачем? – спросил Келексел. Занудные местные обряды начинали порядком ему надоедать.

– Смотрите внимательно.

Мерфи неожиданно схватил карточку, по которой стучал, глянул на нее и отбросил в сторону.

Вейли повернулся так, что стало видно его лицо: свинячьи глазки, крупный нос и тонкие губы. Оно источало самодовольство, будто озарявшее все вокруг. За маской самодовольства угадывалась хитрая натура.

– Зачем вы снова посмотрели на карточку? – раздраженно спросил Вейли.

– Ну… хотел еще раз взглянуть, – промямлил Мерфи и опустил голову.

– Увидели что-то новое?

– Нет, все та же шкура.

Вейли торжествующе уставился в спину Мерфи.

– Шкура животного, как те, что вы сушили в детстве.

– Я неплохо на них зарабатывал. У меня всегда было чутье на деньги.

Вейли кивнул, и над воротником образовалась жирная складка.

– Желаете повторно взглянуть на какую-либо другую карточку?

Мерфи нервно облизнул губы.

– Вроде нет.

– Любопытно, – пробурчал Вейли.

Мерфи заерзал и спросил, не глядя на психиатра:

– Док, скажите мне одну вещь…

– Что?

– Меня тестировал другой ваш мозгоправ, вы его знаете – Терлоу. Каково его заключение?

В выражении Вейли появилось нечто звериное, хищное.

– Разве Терлоу вам не сообщил?

– Нет. По вам видно, что вы не такой и будете со мной откровенны.

Вейли опустил глаза на свои бумаги, бессознательно водя по ним карандашом. Затем принялся закрашивать кружочки против напечатанных строк.

– У Терлоу нет медицинского образования.

– Ну а все-таки, что показал тест?

Вейли закончил делать пометки и окинул листок оценивающим взглядом.

– Обработка данных займет какое-то время… Впрочем, рискну предположить, что психика у вас как у любого нормального человека.

– Значит, я здоров? – Мерфи затаил дыхание и ждал, не отрывая глаз от стола.

– Не менее, чем я, – заверил Вейли.

Мерфи с шумом выдохнул. Он улыбнулся и искоса посмотрел на карточки.

– Спасибо, док.

Сцена резко погасла.

Келексел встряхнул головой и увидел руку Фраффина на выключателе пановида. Режиссер смотрел на него с победной улыбкой.

– Видали? Еще один, как вы, считает Мерфи нормальным.

– Вы обещали показать мне Терлоу.

– Я так и сделал!

– Не понимаю.

– Вы разве не видели, что этот врачеватель наобум заполнил свои бумаги? Терлоу так делал?

– Нет, но…

– А вы не заметили, как Вейли упивался страхом Мерфи?

– Ну и что, за страхами других наблюдать забавно.

– А как насчет боли, насилия? – спросил Фраффин.

– Тоже, если их правильно преподнести.

Фраффин продолжал с улыбкой смотреть на посетителя.

«Я тоже наслаждаюсь их страхом, – подумал Келексел. – На что намекает этот ненормальный режиссер? Пытается приравнять меня к тем… существам? Да такое любому хему по душе!»

– Знаете, среди местных бытует довольно своеобразное мнение, – сказал Фраффин. – Все, что калечит жизнь – любую жизнь, – болезнь.

– Все зависит от формы жизни, – возразил Келексел. – Ваши аборигены наверняка, не задумываясь, оборвут жизнь… какого-нибудь… червя!

Фраффин молча смотрел на него.

– Что скажете?

Тот же молчаливый взгляд.

Келексел едва сдерживался, чтобы не наброситься на режиссера.

– Это всего лишь мнение, – наконец сказал Фраффин. – Идеи, как и время, для нас игрушка, так ведь?

– Абсурд! – прорычал Келексел.

Он внезапно вспомнил о своей миссии: нейтрализовать угрозу в лице обезумевшего режиссера кинокорабля. Теперь, когда преступник практически сознался в своем преступлении, его ждет как минимум суровый приговор и перевод в другое место. А если преступлений окажется множество – о, тогда!.. Келексел сверлил Фраффина глазами, предвкушая момент разоблачения, праведный гнев, пожизненное изгнание. Пусть Фраффин сгинет в темной пучине вечной скуки! Пусть этот безумец в полной мере прочувствует, что значит «вечность»!

Последняя мысль задержалась в голове инспектора. Он никогда об этом не задумывался. Вечность. Что же это на самом деле значит?

Он силился представить себя в полном одиночестве, в изгнании на веки вечные. Разум отторг мысль, и Келекселу почудилось, что в нем зашевелилось нечто, похожее на жалость к режиссеру.

– Пора, – сказал вдруг Фраффин. – Момент настал.

«Он нарочно провоцирует меня, чтобы я его сдал? – недоумевал инспектор. – Уму непостижимо!»

– Я имею удовольствие сообщить вам, – продолжал режиссер, – что у вас намечается новый отпрыск.

Келексел замер, как громом пораженный. Открыл было рот, но язык не повиновался. Наконец с трудом, охрипшим голосом, инспектор произнес:

– Я не совсем по…

– Разумеется, нелегально, – перебил его Фраффин. – Никаких деликатных процедур, никакого отбора идеальных яйцеклеток из донорского банка Потентата. Ничего привычного.

– О чем вы?..

– О вашей питомице, – отрезал Фраффин. – Вы ее оплодотворили. Она выносит вашего потомка… древним способом, так, как это делалось до порядка, введенного Потентатом.

– Это… невозможно, – еле слышно выдохнул Келексел.

– Еще как возможно, – заверил Фраффин. – Более того, здешняя планета населена одичавшими отпрысками хемов.

Келексел сидел, вбирая в себя зловещую красоту откровения Фраффина, вдыхая смысл его слов, постигая происходящее здесь во всей полноте. Какое простое, изящное преступление! Как только он преодолел преграду в сознании, не позволявшую мыслить в этом направлении, все встало на свои места. Преступление было под стать калибру его создателя, такое, что никакому другому хему не пришло бы в голову. Келексел не мог побороть неуместного восхищения Фраффином.

– Вы уверены, – продолжил режиссер, – что вам стоит лишь донести на меня, и Потентат исправит положение. Обо всем позаботится. Обитатели планеты будут стерилизованы, дабы не мутить чистокровность хемов. Саму планету закроют до лучших времен, пока не найдут ей подобающее применение. Ваш новый отпрыск, полукровка, последует за остальными.

Внезапно в Келекселе восстали давно позабытые инстинкты. Угроза в словах Фраффина разворошила мириады чувств, которые он считал похороненными навеки, о силе и опасности которых он и не подозревал. Странные мысли рвались на свободу, как птицы из клетки. Откуда-то из глубин сознания поднялись дикие, первобытные эмоции.

«Подумать только – неограниченное число потомков! Так вот что случилось с другими инспекторами!»

Келексел понял, что проиграл.

– Неужели вы допустите, чтобы вашего отпрыска уничтожили? – спросил Фраффин.

Вопрос был излишним. Келексел уже задал его себе и знал ответ. Хем ни за что не пожертвует собственным отпрыском – такой драгоценной редкостью, единственной тонюсенькой ниточкой, связывающей с утерянным прошлым. Он вздохнул.

Вздох возвестил победу – и Фраффин ухмыльнулся.

Келексел никак не отреагировал, занятый своими мыслями. Потентат проиграл режиссеру еще один раунд. Его незаменимая и неоспоримая роль в этой потере с каждой минутой становилась все яснее. Он слепо (так уж и слепо?) шагнул в расставленный для него капкан. Фраффин с легкостью заманил его, как заманивал любого дикаря из этого прекрасного мира.

Сознание того, что придется признать поражение, что нет иного выхода, как ни странно, принесло облегчение. Инспектор испытал не радость, а чувство, противоположное скорби, но настолько же сильное.

«У меня будет неограниченное количество местных самок, – пронеслось в голове. – И все они произведут мне потомство».

На мгновение сознание омрачилось, и Келексел обратился к Фраффину как к сообщнику:

– А если бы Потентат направил сюда женщину-инспектора?

– С ними еще проще, – отозвался режиссер. – Нашим женщинам, лишенным способности производить потомство, однако не лишенным инстинкта, тут вообще раздолье. Они с головой уходят в плотские утехи. Для местных мужчин, похоже, нет запретов. Но еще больше женщин привлекает тут другое – им хватает одного показа естественных родов, чтобы потом смотреть на них до бесконечности! От этих переживаний они испытывают какое-то извращенное удовольствие – мне не понять, но Инвик уверяет, что с этим ничто не сравнится.

Келексел кивнул. Он охотно этому верил. Женщины здесь повязаны не менее крепко. Вместе с тем, натренированный глаз инспектора подмечал движения губ режиссера, морщинки у глаз – маленькие предательские признаки. В них крылось нечто, что Фраффин не желал признавать. Однажды его игра будет проиграна. Вечность – достаточно долгий срок для Потентата, чтобы научиться уму-разуму. Подозрения перерастут в уверенность, и тогда ради разоблачения Фраффина в ход пойдут любые средства.

Мысль опечалила Келексела. Словно неизбежное уже произошло. А отдаленный мирок, где хемы могут позволить себе смертность, – со временем и он канет в небытие. Здесь еще существовал протест хемов против Вечности, здесь ощущались свидетельства того, что каждый хем в глубине души отторгал бессмертность. Но и эти свидетельства будут истреблены.

– Мы подыщем вам собственную планету, – сказал Фраффин и осекся. Не слишком ли он торопит события?

«Келекселу нужно дать время. Пусть свыкнется со своим новым положением. Поначалу он аж ощетинился, а теперь вон встает, вежливо откланивается. Признал свое поражение. Наверняка попросит об омоложении. Оно ему несомненно понадобится, и очень скоро».

16

Келексел лежал на спине, подложив руки под голову, и наблюдал за Рут. Она ходила из угла в угол по комнате, зеленая ткань шуршала, скользя по ее ногам. Теперь она вышагивала так при каждом его визите, если только он не врубал манипулятор на полную мощность.

Он неотрывно следил за ней глазами. Под платьем, подхваченным на талии серебряной цепью с изумрудами, которые переливались в желтом свете комнаты, уже угадывался округлившийся живот. Рут, разумеется, знала, что она в положении, однако, не считая единственной истерики (успешно погашенной манипулятором), больше ни разу об этом не упоминала.

С того памятного разговора с Фраффином минуло всего десять периодов покоя. Тем не менее прошлое, так внезапно оборвавшееся в режиссерской каюте, казалось Келекселу давно забытым сном. «Забавный сюжет» вокруг родителя Рут (который Келексел с каждым просмотром находил все менее забавным) был отснят и завершен. Оставалось лишь подыскать себе подходящую планету на отшибе Вселенной.

Рут продолжала расхаживать по комнате. Ей явно не терпелось сесть за пановид. Она еще ни разу не включала его в присутствии хема, но сегодня постоянно поглядывала в ту сторону. Было очевидно, что пановид безумно ее влечет.

Келексел взглянул на манипулятор – тот походил на огромного металлического паука, распластанного по потолку – и ужаснулся силе настроек эмоционального подавления. Вне всякого сомнения, Рут очень скоро потеряет восприимчивость к его воздействию.

Инспектор вздохнул.

Теперь, когда он узнал, что его питомица – потомок дикарей, кровь которых была перемешана с обитателями кинокорабля, его отношение к ней переменилось. Он все больше думал о ней не как о существе, а как о личности.

Вправе ли он манипулировать личностью? Допустимо это или недопустимо? Ему совестно? Экзотические взгляды обитателей этого мира посеяли в нем сомнения. Рут не была и никогда не будет полноценным хемом. Ее не отбирали в младенчестве, не обрабатывали, не замораживали в бессмертии. Ей не было уготовано место в сети Тиггиво.

Как поступят Служители Потентата, когда все раскроется? Обнулят этот мир? Фраффин, возможно, прав – с них станется. Хотя таких привлекательных аборигенов вряд ли изничтожат совсем. Ведь по сути они – хемы, пусть и одичавшие. И все же, что бы ни решил Потентат, этому миру настанет конец. Доступ к его удовольствиям при новом порядке будет закрыт.

Так инспектор спорил сам с собой, доводы сменяли друг друга в такт хождению Рут. Он почувствовал раздражение: она мельтешила нарочно, испытывая границы своей власти над ним. Келексел сунул руку под накидку и подкрутил манипулятор.

Рут резко остановилась, будто уперлась в стену. Повернула голову в его сторону.

– Опять? – спросила она безразличным тоном.

– Снимай свой наряд, – велел он.

Она не шелохнулась.

Келексел повторил приказ, усилив мощность. Стрелка манипулятора поползла вверх… еще выше… еще…

Двигаясь как марионетка, женщина повиновалась. Платье упало к ее ногам, обнаженное тело выглядело на редкость бледным. По животу рябью побежала дрожь.

– Повернись, – приказал он.

Рут все так же механически начала поворачиваться. Босая нога задела изумрудный пояс, цепь звякнула.

– Лицом ко мне, – скомандовал Келексел.

Когда она подчинилась, он ослабил манипулятор. Дрожь прекратилась. Женщина глубоко, порывисто вздохнула.

«До чего грациозна», – подумал Келексел.

Не спуская с него глаз, Рут наклонилась, подняла с пола платье, натянула на себя и подпоясалась.

«Получилось! – думала она. – Я не поддалась, настояла на своем. В следующий раз будет проще».

Она вспомнила проникающее давление манипулятора, силу, вынудившую ее обнажиться. Даже сквозь это давление она ощущала твердую уверенность, что со временем никакая мощность манипулятора не будет ей страшна. Она знала: у манипулятора есть предел, а сила ее сопротивления безгранична. Чтобы укрепить ядро сопротивления, достаточно вызвать в памяти увиденное на пановиде.

– Ты злишься на меня, – сказал Келексел. – Почему? Я потакаю всем твоим желаниям.

Вместо ответа Рут подсела к металлической сетке пановида, щелкнула выключателями, нажала на кнопки. Прибор загудел.

«Как ловко она управляется со своей игрушкой! – подметил Келексел. – Когда только успела поднатореть? В моем присутствии она пановидом не пользовалась, а я проводил здесь все свои периоды покоя. Может, для смертных время протекает иначе? Как давно, по ее понятиям, она уже со мной? Четверть оборота их планеты вокруг солнца или побольше?»

Ему хотелось знать, как она относится к их зародышу. Местные дикари очень чувствительны к своим телам, многое понимают и без инструментов. Им дает подсказки некий первобытный инстинкт. Может, она злится из-за зародыша?

– Вот, смотри, – сказала Рут.

Келексел приподнялся, чтобы увидеть сцену пановида: светящийся овал, где двигались почти-личности Фраффина – огромные дикие хемы. Келексел однажды слышал, как кто-то назвал постановки Фраффина «кукольным домиком наоборот». Да, внешний вид и переживания его существ всегда казались искусственно раздутыми.

– Мои родственники, – сообщила Рут. – Брат и сестра отца. Они приехали на суд и остановились в мотеле.

– В мотеле? – Келексел спустился с кровати и подошел, встав за ее спиной.

– Временном жилье, – пояснила Рут и придвинулась к панели управления.

Келексел вгляделся в освещенное пятно сцены, где возникла комната с выцветшей коричневой мебелью. Справа, на краешке кровати, сидела тощая блондинка в розовом пеньюаре и прикладывала к глазам платок. Рука с сильно проступающими венами, потухший взгляд и впалые щеки – она выглядела такой же блеклой, как и мебель вокруг. Лицом и фигурой она напоминала отца Рут. Келексел подумал, не станет ли со временем и Рут на него походить. Нет, точно нет. Глубоко посаженные глаза незнакомой женщины хмуро глядели из-под тонких бровей.

Перед ней, спиной к зрителям, стоял мужчина.

– Да ладно, Клауди, – говорил он, – зачем так…

– Ничего не могу с собой поделать, – всхлипнула она.

Келексел судорожно cглотнул. Его организм невольно откликнулся на переживания существ в сцене. Ощущение было странным – отталкивающим и одновременно манящим. Переданная микросенсорной сеткой пановида, приторная эмоция аборигенки душила.

– Все вспоминаю один вечер на ферме возле Мэриона, – продолжала она. – Джои было года три, мы сидели на крыльце, к нам тогда еще пастор на ужин приходил. Па вслух гадал, как бы прибрать к рукам те двенадцать акров у ручья.

– Он всегда на них зарился.

– Джои сказал, что ему надо пи-пи.

– Ох, помню эту развалюху во дворе.

– А доски через грязь? На Джои еще был белый костюмчик, который ему сшила ма.

– Клауди, не надо…

– Ты помнишь тот вечер, Грант?

– Клауди, столько лет прошло.

– А я помню. Джои просил кого-нибудь проводить его, а па, мол, топай сам – или кишка тонка?

– Черт, Клауди, ты говоришь, прямо как па.

– Помню, Джои тогда пошел, совсем один – маленькое белое пятнышко в темноте. И тут па как крикнет: «Джои, берегись! Сзади негритос!»

– Джои как припустил! – воскликнул Грант. – Я помню.

– Он поскользнулся и упал.

– Да, точно, пришел по уши в грязи, – усмехнулся Грант.

– Тут па заметил, что Джои к тому же и обмочился, и пошел за ремнем для правки бритв. – Ее голос подобрел. – Джои был совсем еще малыш.

– Да, па был мужик суровый.

– До чего странные вещи порой запоминаются, – покачала головой Клауди.

Грант подошел к окну, поправил коричневую штору. Потом обернулся, показав свое лицо. В чертах явно угадывалось фамильное сходство – те же скулы, что у Рут, только заплывшие жиром. На лбу красовалась четкая линия от шляпы: под ней кожа загорела, а лоб над ней остался белым. Глаза сидели глубоко, их почти не было видно. На держащей занавеску руке проступали вены.

– Ну и сухость здесь, – вздохнул он. – Ни черта не растет.

– Никак в толк не возьму, зачем он это сделал, – задумчиво промолвила Клауди.

Грант пожал плечами.

– Кто его знает, Джои всегда был странноват.

– Ты так говоришь, словно его уже нет. «Был», как о мертвом.

– Куда денешься, Клауди. – Он покачал головой. – Мертв или в психушке – один черт. Какая разница, если ему оттуда всяк не выбраться?

– Ты часто вспоминаешь наше детство. Думаешь, его… поведение как-то с этим связано?

– С чем именно?

– Ну, с тем, как па с ним обращался.

Грант вынул из занавески нитку и стал скручивать ее между пальцами. Микросенсорная сетка передала его едва сдерживаемую злость.

(Келексел понять не мог, зачем Рут показывает эту сцену. Очевидно, ей больно на такое смотреть, только при чем здесь он? За что она на него-то злится? Все, что случилось с ее родителями, – дело рук Фраффина.)

– А помнишь, как мы ездили послушать черномазых певцов в балагане? – спросил Грант. – У нас еще была повозка с мулами? Джои за что-то обиделся на па и не хотел ехать, но па сказал, что тот слишком мал, чтобы оставаться дома одному.

– Ему тогда уже исполнилось девять, – вставила Клауди.

Грант будто не слышал.

– Джои не хотел выходить из повозки, помнишь? Па сказал: «А ну пошли. Неужто неохота послушать негритосов?» А Джои ответил: «Я лучше останусь в повозке с мулами».

Клауди кивнула.

Грант выдернул еще одну нитку из шторы.

– Сколько раз я потом слышал от тебя, когда ты не хотела куда-нибудь идти: «Я лучше останусь в повозке с мулами». Да что там, половина нашего округа так говорит.

– В этом весь Джои, – сказала она. – Лишь бы остаться одному.

Губы Гранта скривились в злобной ухмылке.

– С ним вечно что-то случалось.

– Ты застал его побег из дома?

– Ага. Вскоре после твоей свадьбы. Па продал кобылу Джои, ради которой тот целое лето корячился, рубил дрова, чтобы купить ее у старого Горемыки Викса, шурина Неда Толливера.

– Драку их видел?

– А то! Рядом, можно сказать, стоял. Джои обозвал па вруном и вором. Па потянулся за своей дубинкой, но Джои его опередил. Ему тогда лет семнадцать было, крепкий парнишка. С такой силой хватил па по голове, что я думал, тот концы отдаст. Рухнул, как бык на бойне. Джои вытащил у па из кармана деньги, которые тот получил за кобылу, взбежал наверх, покидал кое-какие вещички в саквояж и свалил.

– Ужасная история, – согласилась Клауди.

Грант кивнул.

– Никогда не забуду, как брат вышел на крыльцо с саквояжем в руке, придержал москитную сетку на двери. Ма рыдала над па, прикладывала ему к голове мокрое полотенце. Джои тогда сказал, да так тихо, что я и не услышал бы, не замри мы все со страху, что он убил па: «Надеюсь, я больше никого из вас не увижу». И был таков.

– Нрав у него был отцовский, не поспоришь, – сказала Клауди.

Рут выключила пановид. Картинка погасла. Она повернулась – под влиянием манипулятора лицо оставалось сдержанным и бледным, но на щеках блестели слезы.

– Скажи мне, – начала она, – все это – дело рук хемов? Это вы… сделали отца таким?

Келексел припомнил, как Фраффин похвалялся тем, что подготовил убийцу… объяснял, как у посланного Потентатом инспектора не было ни малейшего шанса избежать соблазнов этого мира. Зачем ему так печься о представителях какого-то подвида, которых хемы используют для забавы? Да затем, что они не подвид. Они – одичавшие хемы.

– Значит, вы, – покачала головой Рут. – Я догадалась об этом с твоих слов.

«Неужто она видит меня насквозь? – засомневался Келексел. – Как она догадалась? Что за странные способности у этих дикарей?»

Он пожал плечами, чтобы скрыть свое замешательство.

– Жаль, вы не умираете, – сказала Рут. – Я хочу, чтобы ты умер.

Несмотря на давление манипулятора, Рут чувствовала закипающий внутри гнев – отдаленное, но отчетливое желание вцепиться, не жалея ногтей, в непробиваемую кожу этого хема и разодрать ее на кусочки.

Рут произнесла это таким бесстрастным, тусклым тоном, что до Келексела не сразу дошел смысл ее слов. «Умер! Она хочет его смерти?! Что за неслыханное варварство!»

– Я хем, – изрек он. – Как смеешь ты говорить так с хемом?

– Ты и правда не знаешь? – спросила она в ответ.

– Я тебя облагодетельствовал, забрал к себе! Где твоя благодарность?

Келексел соскочил с кровати, пересек комнату.

Рут обвела взглядом свою темницу, затем уставилась на подошедшего вплотную хема – серебристое лицо с гладкой, отливающей металлом кожей исказила презрительная гримаса. Он стоял над ней, раздувая ноздри, и она разглядела темные волоски у него в носу.

– Даже немного жаль тебя, – сказала она.

Келексел почувствовал ком в горле; от такой реакции стало не по себе. Жаль? Он взглянул на свои руки, с удивлением обнаружив, что крепко их сцепил. Жаль? Он медленно разжал пальцы, заметив предупреждающий дымчатый налет на ногтях – реакция на зачатие. Успешное оплодотворение запустило в организме обратный отсчет. Ему срочно требовалось омоложение. Она поэтому его жалеет? Из-за отсрочки? Быть того не может. Откуда ей знать об обычных заискиваниях хемов перед Омолодителями?

«Отсрочка… отсрочка… почему я откладываю?» – задумался Келексел.

Он вдруг преисполнился восхищения к самому себе, загордился собственным бесстрашием. Ведь он сумел протянуть гораздо дольше, чем другие хемы, которые сразу начинают лебезить перед Омолодителями. Причем сделал это практически добровольно, не боясь обнаружить признаки смертности. Да на такое не решится ни один хем! Все они трусы! Он же теперь чуть ли не уподобился Рут, стал почти смертным! А она на него злится! Да она ничего не поняла. Ну конечно, где уж ей, бедолаге?

Келекселу стало себя жалко. Кто оценит его геройство? Кто вообще об этом узнает? Сородичи не сомневаются, что он воспользуется услугами Омолодителя, как только понадобится. Никто не способен его понять.

Келексела так и подмывало рассказать Рут о своем геройстве, но он промолчал, вспомнив ее слова. Ведь она желала ему смерти.

– Я тебе сейчас покажу. – Рут опять повернулась к пановиду, подкрутила настройки. Этот мерзкий аппарат, создание мерзких хемов, внезапно приобрел для нее огромное значение. Хотелось незамедлительно объяснить Келекселу, откуда в ней такая дикая ненависть. – Смотри!

В освещенном пятне пановида возник длинный зал с кафедрой в торце и рядами скамеек, отделенных перегородкой и столами. Справа была отгорожена секция поменьше, где в скучающих позах сидели двенадцать аборигенов. Вдоль стен высились греческие колонны, перемежающиеся панелями из темного дерева и высокими окнами, через которые в комнату вливался утренний свет. За кафедрой восседал шарообразный абориген в черной мантии; на его склоненной голове блестела обширная лысина.

В коренастой фигуре за столом перед кафедрой Келексел узнал Джо Мерфи, отца Рут. Рядом сидел адвокат Бонделли, которого он видел раньше на пановиде Фраффина, – узкое лицо, зачесанные назад черные волосы, напоминающие сложенные крылья жука. На скамейке сразу за ограждением сидели два местных врачевателя – Вейли и Терлоу.

Терлоу очень интересовал Келексела. Почему она выбрала сцену с этим самцом? Правда ли, что они собирались спариваться?

– Это судья Гримм. – Рут указала на толстяка в черной мантии. – Я… я училась в школе с его дочерью. Тебе это известно? Я… бывала у них дома.

Уловив в ее голосе страдальческие нотки, Келексел подумал, не усилить ли манипулятор. Нет, не стоит – воздействие могло вызвать апатию и помешать ей продолжить. А ему уже стало любопытно, что у нее на уме.

– Мужчина с тростью за столом слева – окружной прокурор Парет, – продолжала Рут. – Мама состояла в садоводческом клубе вместе с его женой.

Инспектор вгляделся в незнакомого аборигена. От него веяло внушительностью и принципиальностью. Отливающая железом седина венчала почти квадратную голову. Прямая щетка волос на макушке обрывалась в ровный короткий ежик над растопыренными ушами. Подбородок выдавался вперед. Резко очерченный рот логично смотрелся под крупным носом. Под темными кустистыми бровями синели глаза. Их слегка опущенные внешние уголки переходили в глубокие морщины.

Парет то и дело трогал узорчатый набалдашник трости, прислоненной к его столу.

По всей видимости, в зале намечалось нечто важное. Рут прибавила звук, и Келексел услышал шелест перебираемых бумаг и покашливание публики. Он подался вперед, упер руки в спинку стула Рут и проследил, как Терлоу поднялся со своего места и подошел к кафедре. После краткого религиозного ритуала с произнесением какой-то клятвы Терлоу сел. Адвокат Бонделли встал перед ним.

Келексел присмотрелся к Терлоу: широкий лоб, темные волосы. Не будь манипулятора, Рут и в самом деле предпочла бы этого самца? В нем чувствовалась едва уловимая скованность – он то ли прятался за своими затемненными очками, то ли избегал смотреть в определенном направлении. Инспектор догадался, что именно там находилась съемочная группа Фраффина. Абориген знал о присутствии хемов! Ну конечно! Он иммутант.

В Келекселе проснулось чувство долга, а вместе с ним угрызения совести. Он вдруг понял, почему до сих пор не обратился к Омолодителям корабля. Поддайся он этому порыву – и ловушка безвозвратно захлопнется. Он станет одним из них, попадет в такую же зависимость от Фраффина, как и любой абориген в этом мире. Пока он откладывал решение, за ним еще сохранялась некая свобода. Хотя то был лишь вопрос времени.

В сцене, которая казалась Келекселу бессмысленно затянутой, Бонделли обращался к Терлоу. Реакция последнего несколько удивляла.

– Итак, доктор Терлоу, – говорил Бонделли, – вы перечислили нам пункты, в которых подзащитный действует так же, как другие умалишенные убийцы. Что еще, по-вашему, указывает на факт помешательства?

– Мое внимание привлекла повторяемость числа семь, – ответил Терлоу. – Семь ударов кинжалом. Окружившим его полицейским он объявил, что выйдет через семь минут.

– Это важно?

– Семерка имеет религиозную значимость: Господь создал мир за семь дней и так далее. Подобная наклонность часто наблюдается в действиях умалишенных.

– Доктор Терлоу, вы обследовали подзащитного несколько месяцев назад?

– Да, сэр.

– При каких обстоятельствах?

Келексел украдкой взглянул на Рут и поразился: у нее по щекам текли слезы. Сверившись с отметкой манипулятора, он осознал всю силу ее переживаний.

– Мистер Мерфи поднял ложную пожарную тревогу, – ответил Терлоу. – Его опознали и арестовали. Меня вызвали в качестве судебного психолога.

– Почему?

– Ложные вызовы не следует оставлять без внимания, особенно когда их совершает вполне взрослый человек.

– Вас поэтому вызвали?

– Нет, в данном случае это более-менее обычная практика.

– Тогда в чем же опасность ложной пожарной тревоги?

– Как правило, у таких поступков сексуальная подоплека. Именно в то время подсудимый впервые пожаловался на импотенцию. Оба события в совокупности рисуют очень тревожную психологическую картину.

– Поясните.

– Видите ли, он также продемонстрировал полное отсутствие человеческого тепла. Ему недоставало того, что мы привыкли называть «добротой». В то время ответы мистера Мерфи по тесту Роршаха вообще не содержали элементов, обозначающих нечто живое. Другими словами, он был зациклен на смерти. Я принял во внимание как бездушную натуру, зацикленную на смерти, так и сексуальное расстройство.

Келексел вытаращился на сцену. О ком шла речь? Бездушная натура, зацикленная на смерти, и сексуальные расстройства? Он внимательно присмотрелся к Мерфи. Подсудимый сидел, сгорбившись за столом, уперев глаза в пол.

Бонделли разгладил усы и сверился со своими записями.

– Какова была суть вашего заключения для Службы пробации, доктор? – спросил он, глядя на судью Гримма.

– Я предупредил, что, если не произойдет радикальных перемен, пациент на грани психотического срыва.

Все еще не глядя на Терлоу, Бонделли спросил:

– А в чем может выражаться психотический срыв, доктор?

– Например, в порыве страсти жестоко заколоть кинжалом близкого человека – это психотический срыв.

Судья Гримм сделал пометку у себя в бумагах. Присяжная, сидевшая с правого края, хмуро уставилась на Бонделли.

– Значит, вы предсказали это преступление? – уточнил он.

– По сути, да.

Окружной прокурор обвел глазами присяжных, покачал головой и, наклонившись, что-то прошептал своему помощнику.

– Какие действия были предприняты в результате вашего заключения? – спросил Бонделли.

– Насколько мне известно, никаких.

– Как же так?

– Полагаю, люди, читавшие отчет, недооценили опасности положения.

– Вы пытались кому-либо объяснить, насколько все серьезно?

– Я поделился своими опасениями с несколькими сотрудниками Службы пробации.

– И даже тогда никаких мер предпринято не было?

– Мне дали понять, что такой важный общественный деятель, как мистер Мерфи, не может представлять опасности и что я скорее всего ошибся.

– Ясно. А лично вы не пытались как-то помочь подзащитному?

– Я постарался приобщить его к религии.

– Безуспешно?

– Совершенно верно.

– Как давно вы в последний раз обследовали подзащитного?

– В прошлую среду. Это был мой второй тест после его ареста.

– И к какому же выводу вы пришли?

– Я определил его состояние как параноидальное.

– Мог ли он отдавать себе отчет о характере и последствиях своих действий?

– Нет, сэр. В его психическом состоянии никакие соображения законности или нравственности значения не имели.

Бонделли оглянулся и пристально посмотрел на окружного прокурора.

– У меня все, доктор, – сказал он.

Окружной прокурор провел пальцем по ровно подстриженной челке, заглянул в свои записи.

Келексел, с трудом разобравшись в тонкостях происходящего, задумчиво кивнул. У дикарей, очевидно, существовали зачатки правовой системы и понятия о справедливости. Все на очень примитивном уровне, однако достаточно, чтобы напомнить ему о собственной вине. «Рут потому мне ее показывает? – недоумевал он. – Намекает, что и меня следует наказать?» Келексела, как волной, накрыло чувство стыда. Рут будто заставила его предстать перед судом, будто он сам находился в зале суда. Келексел вдруг явственно почувствовал себя на месте ее отца, эмоции которого щедро передавала микросенсорная сетка пановида.

Мерфи едва сдерживал гнев – неистовый и направленный на Терлоу, который все еще занимал место свидетеля.

«Я должен уничтожить этого иммутанта!» – кипел, вторя ему, Келексел.

Ракурс пановида слегка сдвинулся, так что в центре оказался окружной прокурор. Парет встал и, опираясь на трость, проковылял к Терлоу. Его тонкие губы были сложены в чинную гримасу, но из глаз сочилась ненависть.

– Мистер Терлоу, – сказал он, намеренно избегая слова «доктор». – Верно ли я понял, что, по-вашему, в ночь, когда подсудимый убил свою жену, он был не в состоянии отличить дурное от хорошего?

Терлоу снял очки. Без них его серые глаза казались беззащитными. Он протер стекла, вернул очки на место и опустил руки на колени.

– Да, сэр.

– И вы пользовались в общем теми же тестами, что и доктор Вейли и другие согласные с ним эксперты?

– Да, практически теми же: чернильные пятна, сортировка шерсти и тому подобное.

Парет сверился со своими записями.

– Вы слышали, как доктор Вейли засвидетельствовал, что во время совершения преступления с юридической и медицинской точек зрения подсудимый был совершенно здоров.

– Я слышал его показания, сэр.

– А вам известно, что доктор Вейли раньше работал психиатром при полиции Лос-Анджелеса и принимал участие в Нюрнбергском процессе в составе Армейского медкорпуса?

– Я в курсе профессиональных заслуг доктора Вейли.

Голос Терлоу звучал так одиноко и незащищенно, что на мгновение Келексел невольно проникся к аборигену симпатией.

– Видишь, что они с ним делают? – спросила Рут.

– Какое это имеет значение? – отозвался Келексел и в тот же миг понял, как много значит судьба Терлоу. Этот врачеватель знал, что обречен, однако не отступался от своих принципов. В помешательстве Мерфи сомневаться не приходилось – Фраффин позаботился о нем ради своей цели.

«И этой целью был я», – подумал Келексел.

– То есть вы слышали, – продолжил Парет, – что медицинское свидетельство этого эксперта исключает любую возможность органического повреждения мозга? Вы слышали, как компетентные медики засвидетельствовали отсутствие у подсудимого, теперь или в прошлом, маниакальных наклонностей или каких-либо иных признаков того, что подходит под юридическое определение невменяемости?

– Да, сэр.

– Как же вы объясните тот факт, что сами пришли к выводу, противоречащему мнениям высококвалифицированных специалистов?

Терлоу уперся обеими ногами в пол, вцепился руками в подлокотники стула и качнулся вперед.

– Очень просто, сэр, – сказал он. – В психологии и психиатрии компетентность обычно оценивается по результатам. В данном случае я отстаиваю свое мнение на том основании, что предсказал это преступление.

Лицо прокурора потемнело.

Келексел услышал шепот Рут:

– Анди, ох Анди… О, Анди…

От ее шепота в груди больно защемило, и он прошипел:

– Замолчи!

Парет вновь сверился с записями и спросил:

– Вы психолог, а не психиатр, верно?

– Я клинический психолог.

– А в чем заключается разница между психологом и психиатром?

– Психолог – это специалист в области поведения людей, не имеющий медицинской квалификации. И…

– И вы не согласны с теми, кто эту квалификацию имеет?

– Как я уже сказал…

– Ну да, ваше так называемое предсказание. Я ознакомился с отчетом, мистер Терлоу, и хочу спросить вас вот о чем: правда ли, что ваше заключение сформулировано в таких терминах, которые можно истолковать по-разному, другими словами, что оно неоднозначно?

– Неоднозначным оно может показаться лишь тому, кто не знаком с термином «психотический срыв».

– Ну и что же такое психотический срыв?

– Крайне опасный отрыв от реальности, приводящий к актам насилия, подобный тому, о котором мы говорим.

– Но если бы подсудимый оправился от предполагаемой вами болезни и не совершил никакого преступления, могло бы ваше заключение быть истолковано как предсказание и такого развития событий?

– Только при условии внятного объяснения причин выздоровления.

– Тогда позвольте вас спросить: может ли насилие быть вызвано иными причинами, нежели психоз?

– Разумеется, но…

– Верно ли, что термин «психоз» не имеет четкого определения?

– Да, мнения на этот счет расходятся.

– Расходятся так же, как услышанные здесь свидетельства?

– Да.

– То есть у любого акта насилия может быть иная причина, чем психоз?

– Конечно, – Терлоу покачал головой. – Но при бредовом расстройстве…

– Бредовом? – зацепился за слово Парет. – Что такое бред, мистер Терлоу?

– Это своего рода внутренняя неспособность адекватно воспринимать реальность.

– Реальность, – повторил прокурор. И еще раз: – Реальность. Скажите, мистер Терлоу, вы верите обвинениям подсудимого в адрес его жены?

– Нет!

– Но окажись обвинения правдой, вы бы изменили свое мнение по поводу «бредового расстройства»?

– Мое мнение основано на…

– Да или нет, мистер Терлоу? Отвечайте на вопрос!

– Я и отвечаю! – Доктор откинулся назад, сделал глубокий вздох. – Вы пытаетесь запятнать репутацию беззащитной…

– Мистер Терлоу! Мои вопросы служат для выяснения обоснованности обвинений в адрес подсудимого, насколько позволяют факты. Я согласен, что ничего нельзя доказать или опровергнуть посмертно, но так ли уж они неоправданны?

Терлоу с усилием сглотнул.

– Разве они оправдывают убийство, сэр?

Лицо прокурора потемнело. Он заговорил глухим, зловещим голосом:

– Прекратите придираться к словам, мистер Терлоу. И будьте добры, расскажите суду, связывают ли вас с членами семьи подсудимого иные отношения помимо… терапевтических?

Терлоу впился пальцами в подлокотники стула, костяшки побелели.

– Что вы имеете в виду? – еле слышно спросил он.

– Вы были одно время помолвлены с дочерью подсудимого?

Терлоу молча кивнул.

– Отвечайте, – потребовал Парет. – Да или нет?

– Да.

Бонделли вскочил, метнул взгляд на Парета и обратился к судье:

– Ваша честь, я протестую! Вопрос не имеет отношения к рассматриваемому делу.

Парет медленно развернулся, опираясь на трость, и произнес:

– Ваша честь, присяжные имеют право ознакомиться со всеми факторами, повлиявшими на мнение данного эксперта.

– Каковы ваши намерения? – Судья Гримм посмотрел поверх Парета на присяжных.

– Дочь подсудимого не может дать свидетельских показаний, ваша честь. Она исчезла при загадочных обстоятельствах в одно время со смертью ее мужа. А свидетельствующий эксперт находился в непосредственной близости, когда муж…

– Я протестую, Ваша честь! – Бонделли стукнул по столу кулаком.

Поджав губы, судья Гримм перевел взгляд сначала на сидевшего к нему в профиль Терлоу, потом на прокурора.

– То, что я скажу, ни в коей мере не выражает моего отношения к свидетельским показаниям доктора Терлоу. Но в качестве признания его квалификации хочу отметить, что в рассматриваемом деле он фигурирует как судебный психолог. Поэтому ему дозволительно высказывать суждения, не совпадающие с мнениями других компетентных свидетелей. Такова привилегия экспертных показаний. Решение о том, каких экспертов считать наиболее надежными, принимается присяжными. Жюри присяжных вправе принять такое решение исключительно на основании экспертной квалификации свидетелей. Возражение принято.

Парет пожал плечами. Он шагнул к Терлоу, явно намереваясь что-то сказать, но передумал и произнес:

– Прекрасно. Вопросов больше нет.

– Свидетель может вернуться на место, – сказал судья.

Рут щелкнула переключателями пановида. В гаснущем свете сцены Келексел увидел, как на губах Джо Мерфи играет едва заметная усмешка.

Что ж, подумал Келексел и тоже улыбнулся, не все потеряно, раз даже жертвы забавляются своим положением.

Заметив на лице Келексела улыбку, Рут сдержанно и бесстрастно произнесла:

– Будь проклята каждая секунда твоей проклятой вечности.

Инспектор моргнул.

– Ты такой же сумасшедший, как и мой отец, – сказала она. – Говоря об отце, Анди описал тебя. – Она вновь развернулась лицом к пановиду. – Полюбуйся на себя!

У Келексела перехватило дыхание. Рут принялась с такой силой выкручивать ключи и так остервенело стучать по клавишам, что пановид заскрежетал.

«Оттащить бы ее от устройства, – подумал Келексел, страшась того, что она собиралась показать. – Полюбуйся на себя?» – недоумевал он. Мысль ужасала: хемов не могло быть видно в пановиде!

На сцене высветился рабочий кабинет Бонделли с большим письменным столом и витражными стеклами шкафов, в которых красовались бордовые корешки юридических книг с золотым тиснением. Бонделли сидел за столом с карандашом в правой руке. Он просунул карандаш сквозь пальцы, потом постучал кончиком, на котором был ластик, по столу. На полированной поверхности остались следы от резинки.

Напротив него, за кипой разбросанных по столу бумаг, сидел Терлоу. В левой руке он сжимал свои массивные очки и размахивал ими, как профессор указкой.

– Система бреда – вроде маски, – говорил Терлоу. На его шее то появлялись, то исчезали жилы. – Под этой маской Мерфи хочет, чтобы его признали вменяемым, хотя и знает, что это грозит смертным приговором.

– Нелогично, – пробормотал Бонделли.

– А то, что нелогично, доказать труднее всего, – сказал Терлоу. – Это сложно выразить словами, понятными тем, кто не сталкивался с подобными вещами. Но если иллюзорную систему Мерфи разрушить, если проникнуть в нее и сломать изнутри, то это будет равносильно тому, как если бы обычный человек в одно прекрасное утро проснулся не в той кровати, в которой заснул, в незнакомой комнате с незнакомой женщиной, утверждающей: «Я твоя жена!», и незнакомые дети называли бы его папой. Он был бы погребен под развалинами своих представлений о жизни.

– Полный отрыв от реальности, – прошептал Бонделли.

– Реальность с точки зрения объективного наблюдателя не имеет значения, – сказал Терлоу. – До тех пор, пока Мерфи придерживается своих бредовых наваждений, он защищен от психологического эквивалента самоуничтожения. То есть, по сути, он боится смерти.

– Боится смерти? – поразился Бонделли. – Так ведь ему как раз грозит…

– Это две разные вещи. Мерфи гораздо меньше пугает реальная смерть в газовой камере, чем та, что его ожидает, если рухнет мир иллюзий.

– Неужели он не понимает разницы?

– Нет.

– Но это безумие!

На этот раз удивленным выглядел Терлоу.

– Разве не о том и речь?

Бонделли в сердцах бросил карандаш на стол.

– А если его признают нормальным?

– Тогда он будет убежден, что ему до последнего удалось сохранить контроль. Для него безумие означает потерю контроля. Осознание, что он не великая, могущественная личность, хозяин своей судьбы.

– Такое, пожалуй, в суде не докажешь, – сказал Бонделли.

– И уж тем более не в нашем городе и не сейчас, – отозвался Терлоу. – Именно это я и пытаюсь втолковать тебе с самого начала. Ты знаком с Вонтманом, моим соседом с южной стороны? У меня во дворе растет ореховое дерево, и одна ветка свисала на его участок. Он всегда собирал с нее орехи, мы на эту тему шутили. Вчера он спилил ту ветку и бросил мне в сад, потому что я свидетельствовал в защиту Мерфи.

– Бред какой-то!

– Нынче бред стал нормой, – покачал головой Терлоу. – В обычных обстоятельствах Вонтман совершенно адекватен. Однако дело Мерфи – преступление на сексуальной почве, и в подсознании людей оно взбудоражило осиное гнездо чувств – вины, страха, стыда, – с которыми они справиться не в силах. Мой сосед – единичное проявление массового психоза, случившегося у всего города.

Терлоу надел очки и в упор посмотрел на зрителей пановида.

– У всего города, – прошептал он.

Рут, точно слепая, протянула руку и выключила пановид. Пока гас свет, Терлоу продолжал на нее смотреть.

«Прощай, Анди, – подумала она. – Милый Анди. Бедный Анди. Я тебя больше никогда не увижу».

Келексел резко развернулся и стремительно пересек комнату. Оттуда он устремил взгляд на Рут, проклиная тот день, когда впервые ее увидел. «Во имя Безмолвия! – сокрушался он. – Почему я ей покорился?»

Слова Терлоу все еще звучали в его ушах: «Величие! Смерть!»

Чем же так притягивали эти смертные, как завладевали мыслями и чувствами, что от них невозможно было отделаться? На Келексела нахлынула дикая, неведомая доселе ярость.

«Да как она смеет приравнивать меня к своему отцу? Как смеет лелеять мысль о своем жалком местном самце, когда у нее есть я?»

До него донеслись всхлипывания Рут. Ее плечи вздрагивали. Он понял, что, вопреки воздействию манипулятора, она плачет, и окончательно рассвирепел.

Медленно повернувшись в кресле пановида, Рут посмотрела на него. Ее лицо было перекошено от горя.

«Живи вечно! – прошипела она. – И пусть твое преступление гложет тебя изо дня в день!»

В ее глазах сверкнула ненависть.

Келексел отшатнулся. «Откуда ей известно о моем преступлении? – пронеслось в уме. И тут же на выручку пришла ярость. – Ее растравил тот иммутант! Я покажу ей, во что хем способен превратить ее любовника!»

Келексел рывком выкрутил рычаг манипулятора под накидкой. Резкий скачок мощности вжал Рут в кресло, ее тело на мгновение напряглось и затем обмякло. Она лишилась чувств.

17

Сердитым размашистым шагом Фраффин вышел на посадочную платформу корабля. По`лы длинного плаща путались между изогнутыми ногами. За линиями защитного поля, напоминающими лапы паука, переливались темно-зеленые глубины моря. Вдоль серого пандуса выстроилась шеренга из десяти флаттеров, готовых отчалить по первому приказу, чтобы проверить состояние «чудесной войнушки» – вдруг ее еще можно спасти. В воздухе висел едкий запах влажного озона, отчего защитные слои кожи Фраффина стянулись, подчиняясь предохранительному рефлексу.

Наверху, на поверхности планеты, его ждали истории, расцветавшие одна за другой в невиданном доселе изобилии. Только если информация о Келекселе – правда… Нет, не может быть. Это не поддается никакой логике.

Фраффин замедлил шаг у диспетчерской, где у желтого «рыбьего глаза» дежурил технический директор Латт. Вид массивной, приземистой фигуры помощника немного успокоил режиссера. Квадратное лицо Латта склонилось над желтым глазом.

Латт был искусным мастером своего дела, и Фраффину вспомнилось высказывание Катона: «Бойтесь владык, чьи рабы искусны». Ах, вот ведь абориген, достойный уважения – Катон Старший. Фраффин вспомнил его карфагенских врагов, двух царей, смотревших с цитадели Бирса вниз на внутреннюю гавань. «Достойная жертва, правильные мысли, лучшие боги – вот что приносит победу». Тоже слова Катона.

Но Катон мертв, его жизнь увязла в бесконечном безвременном водовороте памяти хемов. Он мертв, как и те два царя.

«Информация о Келекселе наверняка ошибочна», – подумал Фраффин.

Один из пилотов подал знак Латту. Тот резко выпрямился. Настороженный взгляд техдиректора мигом лишил режиссера последней надежды на спокойствие.

«Он чем-то напоминает Катона, – подумал Фраффин, останавливаясь в трех шагах от Латта. – То же строение лица. Да, мы оставили по себе слишком заметный след на этой планете».

Фраффину внезапно стало зябко, и он плотнее закутался в плащ.

– Достопочтенный режиссер, – поклонился Латт.

«Ишь какой обходительный!» – подумал Фраффин и сказал:

– Я только что получил тревожное уведомление касательно инспектора.

– Какого инспектора?

– Келексела, болван!

Латт провел языком по губам. Взгляд метнулся по сторонам, затем остановился на Фраффине.

– Он… он сказал, что имеет от вас разрешение… с ним в капсуле была аборигенка… она… В чем дело?

Фраффин не сразу взял себя в руки. В теле глухо пульсировала каждая клеточка, каждое прожитое мгновение. Ох уж эта планета и ее создания! Каждый миг, проведенный с ними, накатывал и отпускал, прожигая сознание. Он ощущал себя моллюском на гребне волны Вселенной. Внутри него рушилась история, а он помнил лишь эпохи своего преступления.

– Значит, инспектор нас покинул? – спросил Фраффин, не без гордости отметив, как спокойно прозвучал его голос.

– Совсем ненадолго, – пролепетал Латт. – Он сказал, ненадолго. – Директор нервно дернул головой. – Я… Все говорят, он попался в ловушку. С ним была его аборигенка. Без сознания! – Латт уцепился за эту мысль как за важную новость. – Аборигенка в его иглолете была без сознания! – На губах Латта заиграла хитрая ухмылка. – Келексел сказал, что так она покладистее.

У Фраффина пересохло во рту.

– Он не сказал, куда направляется?

– На поверхность. – Латт поднял большой палец.

Режиссер машинально поднял глаза, отметив про себя бородавчатую кожу директора, и поразился тому, сколько ужасных сценариев может скрываться за таким обыденным жестом.

– В собственном иглолете? – спросил Фраффин.

– Да, сказал, ему так привычнее, – ответил Латт.

В глазах Латта мелькнул испуг. Ровный голос и внешнее спокойствие режиссера не могли скрыть истинную цель его вопросов – а Латту хватило уже и одной вспышки гнева.

– Он заверил, что получил у вас разрешение, – прохрипел техдиректор, – что это тренировочный полет для будущего, когда у него будет собственный кино… – Он осекся, заметив недобрый огонь в глазах Фраффина, но все же продолжил: – Сказал, что хочет развлечь свою питомицу.

– Которая была без сознания? – переспросил Фраффин.

Латт еле заметно кивнул.

«Почему она без сознания? – гадал Фраффин. В нем зашевелилась надежда. – Да куда он денется? Он у нас в кармане! Глупо было паниковать».

Желтый глаз диспетчерского селектора дважды мигнул, переключился на красный и, натужно загудев, высветил перед ними голову Инвик. На круглом лице корабельного хирурга застыло выражение крайней озабоченности. Взгляд был прикован к Фраффину.

– Вот ты где! – Ее глаза метнулись к Латту, затем к платформе за их спинами и снова уставились на режиссера. – Он улетел?

– Прихватив с собой аборигенку, – отметил Фраффин.

– Он не омолодился! – выпалила Инвик.

На добрую минуту Фраффин потерял дар речи.

– Но ведь все другие… он… ты… – Внутри вновь начал глухо отстукивать пульс.

– Да, другие сразу бежали к Омолодителю, – кивнула Инвик. – Поэтому я предположила, что инспектор обратился к ассистенту или обслужил себя сам. Вроде тебя! – Она едва сдерживалась. – Как же иначе? Вот только все его шаги записаны в Архивах. Келексел не омолаживался!

Фраффин почувствовал сухой ком в горле. Немыслимо! Все внутри замерло, точно он прислушался к движению солнц, лун и планет, о которых его сородичи едва вспоминали. Не омолодился! Сколько времени… времени…

Он услышал собственный хриплый шепот:

– Прошло уже по крайней мере…

– Меня предупредил помощник, который недавно видел его с той самкой, – сказала Инвик. – Келексел заметно сдал.

У Фраффина перехватило дыхание. Грудь сдавило. Не омолодился! Что, если Келексел уничтожил все следы присутствия той аборигенки… Невозможно! На кинокорабле сохранилась полная запись их связи. Но если Келексел стер…

Латт потянул Фраффина за плащ. Режиссер в гневе рявкнул:

– Что еще?

Директор отшатнулся, глядя на Фраффина снизу вверх.

– Достопочтенный режиссер, сообщение по интеркому… – Латт тронул приемник, встроенный в шейный позвонок. – Судно Келексела замечено на планете.

– Где?!

– В родном городе той аборигенки.

– Его еще видно?

Фраффин затаил дыхание.

Латт прислушался, покачал головой.

– Иглолет пролетел мимо поста без маскировки. Заметивший дежурный осведомился о причине нарушения правил безопасности, но не получил ответа и потерял его из виду.

«Он на планете», – подумал Фраффин и приказал:

– Срочно бросайте все дела! Задействуйте всех пилотов. Найдите мне иглолет! Найдите его!

– Что с ним потом делать?

– Аборигенка, – подсказала Инвик.

Фраффин метнул взгляд на бестелесную голову, висящую над селектором, и вновь уставился на Латта.

– Да, аборигенка. Пусть ее заберут и доставят сюда. Она – наша собственность. А с Келекселем мы договоримся. Никаких глупостей, ясно? Доставь ее мне.

– Если смогу, достопочтенный режиссер.

– Уж постарайся, – грозно сказал Фраффин.

18

Терлоу проснулся от первого щелчка будильника и выключил его прежде, чем тот зазвонил. Он сел на кровати, борясь с отвращением к предстоящему дню. В больнице его ждал ад. Вейли пустил в ход все свое влияние и теперь не остановится, пока… Терлоу сделал глубокий вдох. Он понимал: его дожмут, и он уволится.

К такому же решению подталкивали и сограждане – поступали анонимки с угрозами, злобные телефонные звонки. Доктор стал изгоем.

На этом фоне неожиданным контрастом выделялось поведение судебных профессионалов, таких как Парет и судья Виктор Веннинг Гримм. Их отношение к нему в суде и за его пределами, по-видимому, помещалось в тщательно изолированных друг от друга отсеках сознания.

– Все уляжется, – говорил Гримм. – Надо просто переждать.

А Парет:

– Ничего не поделаешь, Анди. Где-то выиграл, где-то проиграл.

Терлоу толком не знал, испытывают ли они по поводу смерти Мерфи хоть какие-то эмоции. Парет получил приглашение на казнь, и в суде поговаривали, что он никак не мог определиться на этот счет. В конце концов здравый смысл восторжествовал – коллеги отсоветовали, объяснив, что его появление может быть истолковано мстительностью.

«А я-то зачем пошел? – спрашивал себя Терлоу. – Испить чашу страданий до дна?»

На самом деле он знал, что, уступив полушутливой просьбе осужденного «посмотреть, как я умру», надеялся проверить, увидит ли вновь странных наблюдателей в летательном аппарате.

И они – или оптический обман – там были.

«Они настоящие? Они мне не чудятся? – вертелось у него в голове и неизменно сопровождалось вопросом: – Где ты, Рут?»

Ему казалось, что, вернись она с правдоподобным объяснением своего исчезновения, галлюцинации сразу прекратятся.

Мысли вновь вернулись к казни. Такое воспоминание за выходные не сотрешь. В голове прочно засели звуки – лязг металла, шарканье ног, – когда охрана подвела Мерфи к месту казни.

Перед мысленным взором Терлоу предстали остекленевшие глаза приговоренного к смерти. Мерфи больше не выглядел толстяком – тюремная роба висела на нем, как на вешалке. Он передвигался с трудом, подволакивая одну ногу. Впереди шел священник в черной сутане и пел зычным голосом, который то и дело сбивался на подвывания.

Когда процессия остановилась, публика замерла, затаив дыхание. Все взгляды обратились к палачу. Высокий, деловой, с услужливым лицом, как у бакалейщика, он стоял перед обитой резиной дверью в маленькую зеленую комнату с глазками-иллюминаторами.

Взяв Мерфи за руку, палач помог ему перешагнуть через порог. Следом вошли один из охранников и священник. Со своего места Терлоу мог видеть всю комнату и слышать их разговор.

Охранник обернул вокруг левой руки Мерфи ремешок и велел сесть поглубже.

– Подвинь руку, Джо. Чуть дальше сюда. – Он затянул ремешок. – Не жмет?

Мерфи мотнул головой. В его по-прежнему остекленевшем взгляде читался страх загнанного зверька.

Палач обратился к охраннику:

– Может, останешься, Эл? Подержишь его за руку.

Мерфи внезапно очнулся и отчетливо произнес:

– Лучше оставаться в повозке с мулами.

Ошарашенный Терлоу отвел взгляд. Он не раз слышал эту фразу от Рут – семейная присказка, смысл которой понятен лишь узкому кругу посвященных. Произнесенная теперь Мерфи, фраза стала связующим звеном между отцом и дочерью, разорвать которое ничто не могло.

После этого наступила банальная развязка.

Терлоу вздохнул, спустил ноги с кровати и ступил на холодный пол. Сунул ноги в тапочки, накинул халат и подошел к окну. Из него открывался вид, ради которого двадцать пять лет назад его отец и приобрел этот дом.

Утренний свет больно ударил по глазам, они заслезились. Терлоу взял с тумбочки затемненные очки, надел их и подрегулировал линзы, пока боль не отпустила.

Над долиной начиналось обычное утро, между секвойями стелился туман, который часам к одиннадцати часто рассеивался. На ветке дуба чуть поодаль сидели и каркали два ворона, зовя невидимых сородичей. С листа акации прямо под окном скатилась капля росы.

За деревом что-то шевельнулось. Терлоу всмотрелся – цилиндрический предмет футов тридцати в длину поравнялся с верхушкой дуба, спугнув воронов. Они полетели прочь, пронзительно каркая.

«Птицы их видели! – понял Терлоу. – Значит, это не галлюцинация!»

Объект рывком метнулся влево и растворился в утренней дымке. Почти тут же мимо промчалась эскадрилья из воздушных скафов и дисков и скрылась в облаках.

Во внезапно наступившей тишине раздался дребезжащий голос:

– Ты – тот самый абориген.

Терлоу резко обернулся – на пороге спальни возникло странное видение: приземистая кривоногая фигура в зеленой накидке и трико; над квадратным лицом темнела копна волос, серебристую кожу прорезало широкое отверстие рта. Глаза существа лихорадочно блестели из-под нависших бровей.

Рот пришельца открылся, и из него задребезжал все тот же голос:

– Мое имя – Келексел.

Терлоу оцепенел. «Карлик? Психопат?» Видение не укладывалось в голове.

Келексел метнул взгляд в окно. Забавно, как свора Фраффина ринулась в погоню за пустым иглолетом. Разумеется, автопилот не сможет долго дурачить преследователей, но когда они поймут свою ошибку, будет поздно. Мертвых не воскресишь.

Придется Фраффину ответить и за это… и за свое преступление.

Нахлынувшая гордость укрепила решимость Келексела. Он хмуро смотрел на Терлоу и думал: «Я выполняю свой долг. Рут скоро очнется и выйдет на наши голоса. Тогда она станет свидетельницей моего неслыханного триумфа и будет польщена, что приглянулась хему».

– Я следил за тобой, врачеватель, – сказал он вслух.

В уме Терлоу мелькнула мысль: «Психопат, задумавший меня убить из-за моих показаний в суде?»

– Как вы проникли в дом? – спросил Терлоу.

– Для хема это проще простого, – ответил Келексел.

В душу Терлоу закралось кошмарное подозрение, что посетитель как-то связан с летающими объектами, которые наблюдали за ними раньше…

«Что значит «хем»?» – подумал он и спросил:

– Как именно вы за мной следили?

– Вся ваша жизнь записана… – Келексел с досадой махнул узловатой рукой, подыскивая нужное слово. До чего же сложно общаться с этими примитивными существами! – Наподобие ваших сериалов. Только гораздо совершеннее. Мы воздействуем на зрителей с помощью эмпатической стимуляции, вызывающей в них ощущения непосредственных участников воспроизводимых событий.

Терлоу откашлялся. Он смутно улавливал смысл слов, замечая нарастающее внутри беспокойство. Наконец он с трудом выговорил:

– Не иначе как технологическая новинка.

– Новинка? – усмехнулся Келексел. – Да эта технология древнее вашей галактики!

«Точно псих, – решил Терлоу. – Что ж, они вечно преследуют психологов?»

Тут он вспомнил про воронов. Никакие логические уловки не могли изменить тот факт, что птицы видели ту… штуку. Он вновь поймал себя на мысли: «Что значит «хем»?»

– Ты мне не веришь, – сказал Келексел. – Не желаешь мне верить.

Он почувствовал, как расслабляется, – по телу словно разлился горячий нектар. А это довольно забавно! Какое удовольствие, должно быть, испытывали когда-то люди Фраффина, стращая этих дикарей. Гнев и ревность, которые он заочно питал к врачевателю, начали рассеиваться.

Терлоу нервно сглотнул. Разум подталкивал его к совершенно немыслимым выводам.

– Если я вам поверю, – сказал он, – то мне придется признать, что вы… ну, вроде как…

– Пришелец из другого мира?

– Да.

Келексел расхохотался.

– Ты смотри! Да я тебя до смерти напугал! Раз, и все! – И он щелкнул пальцами.

Привычный человеческий жест никак не вязался с нечеловеческим видом карлика. Отметив это про себя, доктор глубоко вздохнул и присмотрелся к незваному гостю: нелепая накидка, обтягивающее трико, странно торчащие уши.

«Накидку можно было раздобыть у театрального костюмера. А сам он точно карликовая версия Белы Лугоши[33]. Ростом от силы четыре фута».

Внезапно Терлоу охватил панический страх перед странным существом.

– Зачем вы пришли? – воскликнул он.

«Зачем я пришел?» У Келексела не было готового ответа. Он вспомнил о капсуле в соседней комнате, где без сознания лежала Рут, готовая сношаться с этим Терлоу. В груди полыхнула ревность.

– Возможно, я пришел поставить тебя на место. Я мог бы забрать тебя с собой и подняться над вашей глупой планетой так высоко, что ты поймешь, до какой степени вы ничтожны!

«Ему лучше не перечить», – решил Терлоу, а вслух сказал:

– Ладно. Допустим, это не просто неудачная шутка и ты действительно…

– Не смей говорить, что хем неудачно пошутил!

Тон Келексела не оставлял сомнений в его жестокости.

«Имеет ли он отношение к исчезновению Рут? – лихорадочно соображал Терлоу, усилием воли заставляя себя дышать ровно. – Вдруг он из тех существ, которые ее забрали, которые шпионили за мной, наблюдали смерть бедняги Джо Мерфи, которые…»

– Мое появление здесь нарушает самые незыблемые законы нашего общества, – сказал Келексел. – Решение поражает меня самого.

Терлоу не спеша снял очки, взял с тумбочки носовой платок, протер стекла и опять водрузил очки на нос.

«Его надо разговорить. Нельзя останавливаться. Болтовня дает выход агрессии».

– Что значит «хем»? – спросил Терлоу.

– Вижу, у тебя здоровое любопытство, – сказал Келексел и принялся рассказывать о хемах, их могуществе, бессмертии, о кинокораблях.

О Рут по-прежнему ни слова. Спросить Терлоу не отваживался.

– Зачем вы пришли ко мне? Ведь я могу про вас рассказать.

– Вряд ли, – ответил Келексел. – Если и попробуешь, то кто тебе поверит?

Угроза в словах пришельца не оставляла сомнений. Если Келексел действительно тот, за кого себя выдает, дело плохо. Кто способен противостоять инопланетному существу? Терлоу живо вообразил, как чувствовали себя туземцы Сэндвичевых островов[34] перед железной пушкой.

– Зачем вы здесь? – повторил он.

«Опять этот противный вопрос!» – с досадой подумал Келексел. Он на мгновение растерялся. Откуда такая настойчивость? Вдруг этот врачеватель, хоть и примитивный, обладает какими-то сверхъестественными познаниями?

– Мне могут пригодиться твои знания, – ответил он.

– Мои знания? Если у вас настолько продвинутая цивилизация, что вы…

– Об этом судить мне, – оборвал его Келексел. – Авось что-нибудь окажется полезным.

«Зачем он здесь? – вертелось в голове Терлоу. – Если он тот, за кого себя выдает… Для чего?»

Обрывки фраз пришельца начали выстраиваться в его сознании в некую систему. «Бессмертные. Кинокорабль. Погоня за развлечениями. Главный враг – скука. Бессмертные. Бессмертие… Скука!»

Пристальный взгляд Терлоу начинал действовать Келекселу на нервы.

– Сомневаешься, в здравом ли ты уме? – высокопарно спросил он.

– Да ты сам сомневаешься, – догадался Терлоу. – И пришел убедиться, что не свихнулся, верно?

Доктор пожалел о своих словах в тот же миг, как они слетели с языка.

– Как ты смеешь! – взорвался Келексел. – В моей цивилизации заботятся о здравомыслии всех хемов! Порядок нейронного состояния каждого обеспечивается первичными установками сети Тиггиво в момент, когда младенец получает дар бессмертия.

– Сети Тигги… чего? – переспросил Терлоу. – Это… какой-то механизм?

– Механизм? Ну, в общем… да.

«Боже праведный! – подумал Терлоу. – Он что, пытается заинтересовать меня очередным прибором для психоанализа? Это у них рекламная кампания такая?»

– Наша сеть связывает всех хемов, – продолжал Келексел. – Мы сиды[35], если тебе так проще. Мы – единое целое. Поэтому нам доступны такие глубины понимания, которые тебе, жалкое создание, и не снились. У вас нет ничего подобного, и потому ты слеп.

Терлоу даже обиделся. Этот дурень вообще понимает, что имеет дело с психологом?.. Подавив в себе раздражение, которому все равно не мог дать выход, доктор сказал:

– Слеп? Допустим. Но не настолько, чтобы не знать, что любой механизм для психоанализа – никчемная дребедень.

– Никчемная дребедень? – искренне удивился Келексел. – Наша сеть? Ты хочешь сказать, что и без того способен понять других?

– Причем довольно неплохо, – ответил Терлоу.

Келексел шагнул в комнату и приблизился, не спуская глаз с психолога. Судя по всему, абориген не просто бахвалился, а в самом деле понимал своих сородичей. Но способен ли он разгадать их, хемов?

– Что ты можешь сказать обо мне?

Терлоу всмотрелся в странно напрягшееся, как перед дракой, лицо. Хотя вопрос прозвучал вызывающе, в нем слышалась мольба. Ответ не должен быть резким.

– Я думаю, – как можно благожелательнее сказал он, – ты так долго играл роль, что практически сросся с нею.

«Играл роль?» – поразился Келексел, вспоминая, нет ли у этого выражения другого смысла. На ум ничего не пришло.

– Наша сеть застрахована от человеческих ошибок.

– Каким надежным тогда должно быть ваше будущее, – усмехнулся Терлоу. – Каким определенным. Зачем же ты здесь?

«Действительно, зачем?» – вновь задумался Келексел. Теперь он отчетливо понимал, что найденные причины были всего-навсего оправданиями. Теперь он жалел о своем решении, чувствуя себя беззащитным перед Терлоу.

– Бессмертный хем не обязан ни перед кем отчитываться.

– А ты и правда бессмертен?

– Да!

Доктор поймал себя на том, что безоговорочно в это верит. Какая-то едва уловимая черта в личности пришельца не допускала притворства и обмана. И тут неожиданно Терлоу понял, зачем пришел Келексел. Оставалось только решить, как ему об этом сообщить.

– Бессмертный, – начал он, – я знаю, зачем ты здесь. Ты пресытился жизнью. Ты как скалолаз на отвесном утесе. Чем выше забираешься, тем дольше падать – но как притягивает пропасть! Ты здесь, потому что боишься нечаянно сорваться.

Внимание Келексела остановилось на слове «нечаянно».

– С хемом ничего «нечаянного» не происходит, – фыркнул он. – Мы разумные, социальные существа. Возможно, изначально разум и возник благодаря какой-то случайности, но все остальное не случайно. После того, как хема вынимают из резервуара, он сам определяет, что с ним происходит.

– Все строго по плану, – кивнул Терлоу.

– Разумеется!

– Совершенство и безупречность, – покачал головой Терлоу. – Однако совершенство безжизненно. Безупречно сидящий костюм бывает только на манекене. Жизнь безупречного человека становится похожей на эпитафию… которую к тому же опровергнут после его смерти.

– Мы не умираем!

Келексел даже повеселел. Как примитивно мыслит этот дикарь, его так просто одолеть в споре.

– Мы развитые, зрелые существа, которые…

– Вы вовсе не зрелые, – перебил его Терлоу.

Келексел уставился на психолога, вспомнив, что то же самое слышал от Фраффина.

– Мы используем вас для своих развлечений, – сказал он. – Мы косвенно проживаем вашу жизнь без того, чтобы…

– Ты пришел поиграть со смертью, – выпалил Терлоу. – Ты хочешь умереть – и в то же время боишься смерти!

Келексел стоял, как громом пораженный, не в силах произнести ни слова. «Да, вот зачем я здесь. А этот врачеватель видит меня насквозь».

Сам того не сознавая, он предательски кивнул.

– Ваш механизм – замкнутый круг, змея, проглотившая собственный хвост, – продолжал Терлоу.

На этот раз Келексел смог возразить:

– Мы живем вечно благодаря психологической безупречности сети!

– Психологической безупречности не существует, – усмехнулся Терлоу. – Вы себя обманываете.

– Мы настолько впереди вашего примитивного…

– Так зачем ты пришел искать помощи у примитивного?

Келексел затряс головой, почувствовав опасность.

– Ты понятия не имеешь, как работает сеть! Как ты можешь…

– Достаточно посмотреть на тебя, – перебил Терлоу. – И еще я знаю, что любое учение, имеющее в своей основе механическое устройство, – это замкнутый круг ограниченной логики. Истину нельзя загнать в рамки. Истина подобна лучам, которые обязательно прорвутся наружу и разойдутся во всех направлениях в бесконечном пространстве.

Келексел завороженно следил за движением губ Терлоу. С них будто стекали ядовитые слова. Он пуще прежнего пожалел о том, что пришел. Внутри нарастала паника, точно он стоял перед готовой вот-вот распахнуться дверью в жуткое никуда.

– По прошествии времени со всеми подобными учениями происходит любопытная вещь, – говорил Терлоу. – Ваша основополагающая философия начинает периодически отклоняться от первоначального курса. Поначалу ненамного. Отклонения почти незаметны. Вы убеждены, что все еще на верном пути. Но с каждым разом вы отходите все дальше и дальше, а новые теории для объяснения предыдущих становятся все более и более абсурдными.

– Наша система не знает изъянов, – возразил Келексел. – Твои умозаключения к нам не относятся.

– Старые успехи, основанные на старых принципах, вовсе не гарантируют новых успехов на основе новых принципов, – продолжал Терлоу. – Мы никогда ничего не достигаем. Мы лишь приближаемся к разным промежуточным состояниям. Все, что ты сказал об обществе хемов, выдает тебя с головой. Вы думаете, что ответили на все вопросы. Однако ты здесь. Ты не видишь выхода. Интуиция подсказывает тебе, что ты обречен бегать по кругу до бесконечности… пока не сорвешься.

– Мы не срываемся.

– Тогда зачем ты пришел ко мне?

– Я… я…

– Люди, пребывающие в замкнутой системе, напоминают вереницу гусениц. Они следуют за первой, по ее липкому следу. Но вот первая наползает на след последней – и вы в ловушке. След становится все шире, все более вязким по мере того, как вы продолжаете двигаться по одному и тому же замкнутому кругу. Ширина трассы убеждает вас, что вы на верном пути. Вы живете вечно! Вы бессмертны.

– Именно!

Заметив, что Келексел ловит каждое его слово, Терлоу перешел почти на шепот.

– Ваш путь всегда выглядит прямым. Вы видите лишь его маленький отрезок и не ощущаете поворотов. Вам он всегда кажется прямым.

– Ах, какой мудрый! – фыркнул Келексел. – Что же ты не смог защитить своего драгоценного психа Джо Мерфи?

Терлоу почувствовал ком в горле. «Зачем я препираюсь с этим существом? На какое слабое место он надавил, что я так завелся?»

– Ну, что молчишь? – не отставал Келексел.

Терлоу вздохнул.

– Очередной порочный круг, – произнес он. – Мы до сих пор, образно выражаясь, сжигаем евреев за то, что они разнесли чуму. В каждом из нас живут Каин и Авель. Мы забрасываем Мерфи камнями, потому что он олицетворяет те черты, которые мы в себе отвергаем. В нем было больше от Каина, чем от Авеля.

– У вас примитивные представления о добре и зле, – презрительно скривился Келексел. – Разве… истребление этого Мерфи было злом?

«О, Боже! – подумал Терлоу. – Добро и зло! Их природа и последствия!»

– Добро и зло здесь ни при чем, – сказал он вслух. – Люди реагируют на уровне подсознания. Это как… прилив, как ураган. Когда такое находит, то накрывает с головой!

Келексел окинул взглядом просто обставленную комнату, кровать, предметы на тумбочке… Фотография Рут! Как этот дикарь смеет хранить о ней память? А у кого на это больше права? Внезапно комната стала отвратительной, чужой. Захотелось убежать куда подальше.

– Ты надеялся найти здесь более совершенную философию, не сознавая, что все психологические философии заводят в тупик, как червоточина в древнем строении.

– Но вы… ты…

– Кому как не червю знать все о червоточинах?

Келексел облизал губы.

– Совершенство непременно где-то есть, – прошептал он.

– Где же? И в чем? Представь себе безупречную психологию и того, кто достиг в ней совершенства. Ты так будешь ходить по этому замкнутому безупречному кругу, пока однажды с ужасом не обнаружишь, что круг не безупречен! Он конечен!

Келексел отчетливо услышал тиканье часов на тумбочке.

– Вымирание, – продолжал Терлоу. – Вот где кончается твое совершенство, иллюзорность вечного рая. Доведенный до совершенства твоей психологией индивид по-прежнему остается внутри замкнутого круга… одинокий, – он кивнул в сторону задрожавшего Келексела, – и напуганный. Ты здесь, потому что боишься того, к чему тебя влечет. Ты надеялся получить избавление, некий примитивный совет.

– Верно. – Келексел моргнул. – Но что ты можешь мне предложить? Ты такой…

Он обвел рукой комнату, не находя слов, чтобы выразить убогость существования этого аборигена.

– Ты помог мне принять важное решение, за что я тебе благодарен, – сказал Терлоу. – Если я появился на этой земле, чтобы получать от жизни удовольствие, то я намерен его получить. А плясать под дудку какого-то сверхсущества ради его развлечения – нет уж, увольте!

– Сверхсущества ли? – прошептал Келексел. – Что наступает после… после…

– Я обязательно это выясню… для себя. Причем со всем достоинством, на какое только способен. Это мой выбор, мое решение. Думаю, так я проживу дольше. Наверное, время не оставляет в покое, пока не примешь этого решения.

Келексел посмотрел на свои руки, на потемневшие ногти, сморщившуюся кожу.

– Однако я жив, – пробормотал он. – Я живу.

– Но ты не примирился с фактом, что жизнь – промежуточная стадия, – воскликнул Терлоу.

– Промежуточная?

Доктор кивнул. Он говорил и действовал наугад, пытаясь отвести неясную для себя опасность.

– Жизнь – в движении. И рискуем мы лишь одним – самой жизнью. Только глупец не способен понять, что обреченный не может умереть дважды.

– Но мы не умираем! – воскликнул Келексел с мольбой в голосе. – Мы никогда…

Он замотал головой, как раненый зверь.

– Всегда остается утес, на который вы карабкаетесь, – напомнил Терлоу. – Не говоря уже о притягательной пропасти.

Келексел закрыл лицо руками. Каким-то своим примитивным, непостижимым чутьем врачеватель попал в точку.

Легкий шорох за спиной Келексела заставил Терлоу вскинуть голову – перед ним, пошатываясь и держась на косяк, стояла Рут. Ее взгляд скользнул по комнате и замер на Келекселе.

– Рут, – прошептал Терлоу.

Рыжие волосы были подняты наверх и перевязаны блестящей изумрудами лентой. Длинное зеленое одеяние опоясывала золотая цепочка с драгоценными камнями. Рут имела такой экзотический и отчужденный вид, что Терлоу испугался. По округлившемуся животу он догадался, что она беременна.

– Рут, – позвал он громче.

По-прежнему не удостаивая его вниманием, женщина с ненавистью смотрела в спину Келекселу.

– Какого черта ты не можешь умереть, – бормотала она. – Как я хочу, чтобы ты умер! Ну пожалуйста, Келексел. Ради меня. Умри!

Келексел отнял от лица руки и медленно повернулся. Она наконец видела его без вмешательства манипулятора, и такова ее реакция? Такова правда? Время понеслось с бешеной скоростью хема; вся прошлая жизнь вместилась в один удар сердца. Она желала ему смерти! Келексел почувствовал во рту горечь. Он, хем, почтил эту дикарку своим вниманием, а она мечтала о его смерти!

Если он совершит задуманное, триумфа, на который он рассчитывал, не будет. Он умоляюще протянул к ней руку – и тут же опустил, видя в ее глазах отвращение. Неприкрытое, искреннее отвращение.

– Прошу тебя, умри, – прошептала Рут.

С потемневшим от гнева лицом Терлоу двинулся на пришельца.

– Что ты с ней сделал? – прорычал он.

– Не двигайся! – гаркнул Келексел, выставив вперед руку.

– Анди, стой! – крикнула Рут.

Тот повиновался, уловив в ее голосе еле сдерживаемый ужас.

Рут положила руку на живот.

– Вот что он сделал, – хрипло проговорила она. – А еще он убил мою мать и отца, разрушил твою жизнь и…

– Насилие бесполезно, – сказал Келексел. – Вы не причините мне никакого вреда, тогда как я способен уничтожить вас обоих…

– Он может, Анди, – шепотом подтвердила Рут.

Келексел глянул на ее живот. Что за архаичный способ производить потомство!

– Ты ведь не хочешь, чтобы я уничтожил твоего дружка? – спросил он.

Рут молча покачала головой, страшась его власти. «Боже! Что задумал этот чокнутый карлик?» – ужаснулась она.

Терлоу не спускал с нее глаз. В зеленом одеянии, украшенном драгоценными камнями, Рут казалась неземной красавицей. К тому же беременной! От этого… этого…

– Странно, – продолжал Келексел. – Фраффин убежден в том, что вы – важный фактор нашего развития, что с вашей помощью мы можем подняться на новый уровень бытия – чуть ли не достичь зрелости. Пожалуй, он и сам не осознает, до какой степени прав.

Терлоу попытался приобнять Рут. Она оттолкнула его руку.

– Что ты задумал, Келексел? – предельно сдержанным тоном спросила она.

– То, что не удавалось ни одному бессмертному хему, – ответил Келексел. Сомнений в том, ради чего он сюда пришел, больше не оставалось; главное, чтобы хватило сил.

Он повернулся спиной к Рут, подошел к кровати Терлоу, брезгливо разгладил складки. В этот момент он ощущал на своих плечах груз всей цивилизации хемов, всего того, с чем его вид не желал мириться.

При виде Келексела у кровати, Рут испугалась, что сейчас он включит манипулятор и заставит Анди на них смотреть. «Господи! Только не это!» – мысленно взмолилась она.

Повернувшись к ним лицом, Келексел присел на кровать, слегка оперся на руки – покрывало было теплым и пушистым. От него исходил слабый запах пота, который странным образом возбуждал.

– Что ты задумал? – повторила шепотом Рут.

«Не отвечай», – сказал себе Келексел. Начни он отвечать – и прощай его решимость. Он не совершит ничего значительного, выберет путь наименьшего сопротивления, тот самый, который завел его вид в нынешний застой.

– Не двигайтесь, – скомандовал Келексел.

Он направил внимание внутрь себя, отыскал пульсирующий центр и сосредоточился на ритме сердцебиения… «Должно получиться. Процедура омоложения учит нас управлять каждым нервом и мускулом, каждой клеткой организма. Я справлюсь».

До сих пор он не давал определения своим действиям, лишь нащупывал возможности. А сейчас попытался замедлить сердцебиение.

Поначалу ничего не происходило. Затем он почувствовал, что пульс замедлился. По мере того как он обретал контроль, едва уловимая разница становилась все заметнее. Он заставил сердце биться в такт дыханию Рут: вдох – удар, выдох – еще удар.

Один удар пропущен!

Келексела накрыла непроизвольная волна панического страха. Он машинально ослабил хватку, пытаясь восстановить ритм. «Нет! Я не этого хотел!»

Однако им уже завладела иная сила. Страх обрастал еще большим страхом, ужас – еще большим ужасом. Неумолимая, сокрушающая боль сдавила грудь. Келексел представил утес, о котором говорил Терлоу, явственно увидел на нем себя, цепляющегося за любой выступ, хватающимся за любой шанс не сорваться в темнеющую пропасть.

Откуда-то издалека, из мутной дымки, в которую превратилась комната, донесся голос Рут:

– Ему плохо!

Келексел понял, что упал навзничь на кровать Терлоу. Полыхающая в груди боль переросла в нестерпимую агонию. Где-то глубоко внутри, в такт глухо стучало сердце: удар – агония, удар – агония…

Он почувствовал, как разжимаются пальцы, он вот-вот соскользнет. Под ним разверзлась бездна. В ушах засвистел ветер, и Келексел, крутясь и извиваясь, полетел в бесконечную мглу. Его догнал и исчез в пустоте слабый голос Рут: «Боже, он умирает!»

Доктор бросился к кровати, пощупал пульс на виске Келексела. Ничего. Кожа была сухой и гладкой, как металл. «Может, они не такие, как мы, – подумал Терлоу. – Может, у них пульс в другом месте». Он пощупал правое запястье. Рука казалась вялой и полой. Пульса не было.

– Он мертв? – прошептала Рут.

– Похоже на то. – Терлоу отпустил безжизненную руку и поднял глаза на Рут. – Ты велела ему умереть, и он умер.

В ней шевельнулось странное чувство, похожее на укол совести. Чтобы бессмертный хем вот так закончил свою казалось бы бесконечную жизнь? «Это я его убила?» – подумала она, а вслух сказала:

– Это мы его убили?

Терлоу опустил взгляд на застывшую фигуру пришельца. Хем пришел к нему, надеясь найти у примитивного «врачевателя» некое мистическое утешение.

«А я ничего ему не дал».

– Он был сумасшедшим, – прошептала Рут. – Они там все такие.

«Да, это существо страдало особым видом сумасшествия, причем очень опасным, – подумал Терлоу. – Я правильно поступил, отказав ему в помощи. Он мог нас убить».

«Все такие?» – Доктор припомнил краткий рассказ Келексела об обществе хемов. Значит, их много. И что они предпримут, обнаружив двух «аборигенов» над мертвым хемом?

– Что мы можем сделать? – спросила Рут.

Терлоу растерялся. О чем она? Об искусственном дыхании? Мысль казалась абсурдной. Ведь ему ничего не известно о метаболизме хемов. С чувством полной безнадежности он повернулся к Рут – как раз в тот момент, когда мимо, оттолкнув ее, прошли еще два хема.

Рут остолбенела, на лице застыло выражение покорности и ужаса.

Однако хемы действовали так, будто в комнате никого не было. Подойдя к кровати, они склонились над телом Келексела.

Одна из них, в такой же зеленой накидке, как Келексел, своей лысой шарообразной головой и плотным сложением напоминала бочку. Она осматривала, ощупывала тело, брала пробы – все со спокойной уверенностью профессионала. У второго, в черном плаще, было грубое лицо с крючковатым носом. Кожа обоих отливала странным металлическим блеском.

Пока женщина проводила осмотр, никто не произнес ни слова.

Рут стояла, словно ее пригвоздили к полу. Она сразу узнала Инвик и вспомнила их неприятную встречу. Совсем иначе дело обстояло с другим хемом, которого она видела лишь на экране, когда с ним общался Келексел. Режиссер Фраффин. У Келексела даже тембр менялся, когда он говорил о режиссере. Его надменные черты раз и навсегда запечатлелись в памяти Рут. Он олицетворял могущество хемов. И именно он убил ее родителей ради развлечения своих сородичей. Наверняка на его счету было немало таких жизней. Его действия настолько переходили все границы жестокости, что их и жестокими не назовешь. Это был чисто деловой подход, совершенно безличный, словно муравья давишь.

– Надо же, он все-таки исхитрился, – сказала Инвик на корабельном сленге.

В ее голосе была такая пустота, что у Терлоу, который ничего не понял, возникло смутное ощущение ужаса. Рут, прошедшая корабельный импринтинг, знала все слова, но не смогла до конца уловить их скрытый подтекст.

Инвик многозначительно посмотрела на Фраффина. В их взглядах читалось признание собственного поражения. Оба прекрасно понимали, что произошло.

Фраффин сокрушенно вздохнул. Смутный отголосок смерти поступил по сети Тиггиво, когда Единство хемов потряс сигнал о неслыханном нарушении. Почувствовав смерть, ее вектор, режиссер мгновенно догадался, кого она настигла. Безусловно, сигнал достиг каждого хема во Вселенной, но мало кто мог с такой же уверенностью связать его с определенной личностью. В глубине души Фраффин предвидел это событие.

Умерев, Келексел одержал над ним победу. Фраффин это понял, едва они с Инвик прыгнули во флаттер и помчались сюда. В небе над домом роилось множество скафов с кинокорабля – съемочные группы, которые не отваживались подлетать ближе. Они наверняка догадывались, кто умер, и прекрасно знали, что Потентат не успокоится, пока не найдет мертвеца. Да что там, ни один хем на свете не успокоится, пока тайна не будет раскрыта.

Еще никто из бессмертных хемов не умирал, никто за все немыслимо бесконечное Время. Планету вскоре наводнят прислужники Потентата, и все тайны кинокорабля всплывут на поверхность.

Одичавшие хемы! Открытие буквально взорвет Вселенную. Никто и представить себе не может, какая участь постигнет несчастных существ с этой планеты.

– Что… что его убило? – робко спросила Рут на языке хемов.

Инвик уставилась на нее невидящим взором. Бедная дуреха ничего не знает о хемах.

– Он убил себя сам, – тихо сказала она. – Только так хем может умереть.

– Что она говорит? – спросил Терлоу, едва узнав собственный голос.

– Что он убил себя сам, – ответила Рут. – Что только так хем может умереть…

Рут переводила, как будто объясняла это самой себе. «Только так хем может умереть…»

Фраффин почувствовал, что если сейчас не заговорит, то сам лишится рассудка. Он обратился по-английски к Терлоу:

– Небывалый случай. Доселе ни один хем не умирал.

Его слова не убедили психолога.

«Ошибаетесь, – подумал он. – Такого быть не может. Когда-то давно хемы наверняка умирали. Иначе они не превратились бы в… беглецов, спасающихся от смерти».

Терлоу открыл было рот, чтобы озвучить эту мысль, но, взглянув на Фраффина, промолчал. Режиссер, казалось, полностью ушел в себя.

Женщина-хем закончила осмотр и перевела взгляд на своего спутника.

– Только так он мог нас победить, – сказала она на языке хемов.

Фраффин едва заметно кивнул.

«Дорого же обошлась ему победа. А какая история получилась бы для эмпатеатров! Убивающий себя хем… – Он посмотрел на Рут и внезапно почувствовал связь с этой прекрасной, экзотичной красавицей и всеми ее сородичами. – У них нет иного прошлого, чем то, которое подарил им я».

Испытывая одновременно гордость и отчаяние, режиссер прощался со своим миром. Келексел… Потентат одержал победу. И все же никто из них не способен был понять истинную ценность того, что им досталось.

Неожиданно в нос ударил знакомый запах соленых ветров Карфагена. Теперь вся его жизнь напоминала Карфаген. Он знал, что Потентат навеки обречет его на одинокое, бесхемное существование – единственная форма наказания для хема, каким бы ни было преступление.

«Как долго я протяну в изгнании, прежде чем последую примеру Келексела?» – с грустью подумал Фраффин и снова втянул в себя пропитанный пылью и солью воздух Карфагена. Безжизненное, отравленное, выжженное торжествующим злорадством Катона место, где корчились объятые ужасом немногие оставшиеся в живых.

– Я тебя предупреждала, что этим все кончится, – добавила Инвик.

Фраффин закрыл глаза, лишь бы не смотреть на нее. В наступившей темноте он увидел свое будущее. Его орлиное гнездо в упадке, заросло бурьяном. Потемнела кровь, питающая неутолимого внутреннего оракула. Он окружен всевозможными приспособлениями для комфортного проживания в вечности – всем, кроме общества хема или любого другого живого существа.

Мысли подпрыгивали и уносились прочь, как пущенный по воде камень. Ему не будет покоя от воспоминаний об этой планете. Он сам и был тем камнем, скачущим по образам и эпохам: дерево, лицо… еще лицо, и вот перед ним дочь Каллима-Сина, (с подачи хемов) отданная в жены Аменхотепу каких-нибудь три тысячи пятьсот ударов-лет назад[36].

И факты: Фраффин вспомнил, как царь Кир предпочел трону раскопки. Глупец!

И места: стена у пустынной дороги в грязной деревушке Мукайяр. Всего лишь кусок стены, но он вызвал в памяти могущественный Ур таким, каким Фраффин видел его в последний раз. В его памяти Тиглатпаласар не умер, а шествовал перед камерами хемов через врата Иштар по Дороге процессий. Перед мысленным взором режиссера в безвременном параде проходили Синаххериб, Салманасар, Ишме-Даган, Син-шар-Искун – все они танцевали под дудку хемов.

В сознании Фраффина бился пульс этого мира, стучало сердце времени, то разжимаясь, то сокращаясь, посылая сквозь поколения темные змееподобные волны. Его мысли на мгновение перешли на вавилонский лингва франка, верно служивший торговому миру в течение двух тысяч лет, пока режиссер не смешал все карты, подсунув аборигенам Иисуса.

Собственный разум представился Фраффину единственным хранилищем всех его созданий, он сам – их единственной надеждой на увековечение. Он вобрал в себя все их чаяния, голоса, лица, целые расы, не оставившие иных следов, кроме отдаленных негодующих перешептываний… и слез. Все это воспроизводилось в единственном доступном ему эмпатеатре – в собственной памяти. От этих мыслей в сознании вспыхнуло нечто, похожее на совесть, некое понимание того, что в последние секунды открылось Келекселу.

Фраффин вновь взглянул на Рут, на Терлоу. На их лицах застыл страх. От внезапного прозрения закружилась голова: наверное, так наступает зрелость. А с ней…

«Я смотрю на жизнь их глазами! – поразился он. – Я стал одним из собственных творений!»

Вся история этой планеты… его планеты обрушилась, сжалась внутри него.

Показав Сабу, память услужливо предоставила ему образ ее верблюжьей столицы, выдержавшей когда-то натиск легионов Элия Галла, а теперь, точно так же, как он сам и Карфаген, превратившейся в прах, свалку мусора среди песчаных барханов и безмолвных камней – жалкие руины, ожидающие нового царя Кира с лопатами, который раскопал бы их пустые черепа.

«Aurum et ferrum, – подумал Фраффин. – Золото и железо».

Была ли у него хоть какая-то надежда на проблеск разума, прежде чем он окунется в расплавленную тьму?

«Мне больше нечем будет занять сознание, – подумал он, – и наконец нечем защититься от скуки».

Эпилог

ПО УКАЗУ ПОТЕНТАТА:

Прием заявлений от желающих наблюдать за дикими хемами в их естественной среде обитания на текущий цикл окончен. Заявки на следующий цикл будут приниматься только от квалифицированных специалистов в областях генетики, социологии, философии и истории хемов, а также смежных с ними областях.

Разрешения на интервью с местным врачевателем Андроклом Терлоу и его женщиной Рут будут выдаваться исключительно при соблюдении следующих условий:

1. Воспрещается задавать вопросы, касающиеся темы бессмертия.

2. Воспрещается задавать вопросы, касающиеся приговоров режиссеру Фраффину, корабельному хирургу Инвик и другим членам экипажа кинокорабля.

3. Воспрещается задавать вопросы, касающиеся отношений аборигенки с инспектором Келекселем.

4. Интервью должны проводиться исключительно в доме врачевателя на заповедной планете с соблюдением стандартных мер предосторожности.

Обращаем ваше внимание, что заявки на усыновление детей диких хемов с заповедной планеты или отпочковавшихся от нее планет не будут удовлетворены до завершения обследования потомка Келексела и аборигенки. Результаты проводимых в настоящее время опытов с младенцами специально отобранных диких хемов будут объявлены по их завершению.

Из соображений безопасности все несанкционированные попытки проникнуть на заповедную планету подлежат суровому наказанию.

(УДОСТОВЕРЕНО СЕГОДНЯШНИМ ДНЕМ ОТ ИМЕНИ ПОТЕНТАТА)