Такой толпы зал Совета не видел уже тридцать тысяч лет, с тех пор, когда велись слушания о том, чтобы разрешить киборгам эксперименты над себе подобными.

Оптиматы расселись на скамейках из пластосплава, подложив под себя подушки из переливчатой ткани. Кто-то прибыл нагим, но большинство, сознавая торжественность события, явились в одеждах разных исторических эпох, подобранных по индивидуальной прихоти. Можно было увидеть тоги, килты, кружевные и плиссированные юбки, треуголки и шляпы-дерби, набедренные повязки и даже муу-муу[19] в этом беспорядке тканей и стилей, восходящих к допотопным временам. Тем, кто не смог вместиться в переполненный зал, приходилось следить за происходящим посредством сканеров, расположенных под потолком.

Над Центром уже занимался рассвет, но ни один оптимат не сомкнул глаз в эту ночь.

Шар Обзорного глобуса был сдвинут в сторону, и Триумвират восседал перед всеми на главной скамье. Слуги доставили пятерых пленников на пневмотележке, и те, скованные стяжками из пластосплава, сидели на плоской поверхности и под тяжестью пут едва могли дышать.

Глядя вниз со своей высоты и видя столь бесцеремонное обращение со смертными, Калапина позволила себе их чуть-чуть пожалеть. Женщина, казалось, пребывала в панике; лицо Харви Дюранта горело гневом. Глиссон и Баумор напряженно ожидали исхода совещания. Свенгаард, казалось, только очнулся от сна.

Калапина не могла отделаться от ощущения, что что-то идет не так. Она не могла понять причину, но явно чувствовала, что чего-то ей не хватает.

«Норс прав, – подумала она. – Эти пятеро смутьянов очень важны».

Несколько оптиматов с передних скамей принесли с собой музыкальные шкатулки, чья тонкая серебристая мелодия была различима сквозь постоянный гул, наполнявший зал. Звук этот стал слышнее, когда собравшиеся затихли в ожидании. Вдруг музыка оборвалась на середине. Все затихло.

Несмотря на страх, Лисбет осмотрелась. Раньше ей не доводилось видеть оптиматов вживую. Разве что на экранах, транслирующих информацию для населения. Там-то чаще всего и появлялись члены нынешнего Триумвирата, хотя старожилы из народа застали еще предыдущую тройку Кагисс. Лисбет вдруг ощутила жуткую, странную закономерность в том, что она оказалась здесь и сейчас среди этих людей, и чувство это поселило в ее душе пустоту.

– Они полностью обездвижены, – сказал Шрайль. – Нечего бояться.

– И к тому же – напуганы, – ответил Норс, и в его памяти всплыл эпизод из юности. Его пригласили в дом антиквара, гедониста, который с гордостью показал ему копии утраченных статуй. Ему запомнились гигантская рыба, безголовая фигура всадника (весьма внушительная), монах в капюшоне, напуганные мужчина и женщина, от страха сцепившиеся в объятиях. Он понял, что лица Харви и Лисбет напомнили ему о той последней статуе. «В каком-то смысле они наши родители, – подумал Норс, – мы ведь произошли от народа».

Внезапно Калапина поняла, чего ей не хватает. В зале не было Макса. Он исчез, поняла она и задумалась, пытаясь вспомнить, что с ним произошло. Перестал быть полезным, решила она. А нового Макса еще не подготовили.

«Странно, что Макс исчез так внезапно, – думала она. – Но жизнь народа как паутина. Взглянешь раз – увидишь, взглянешь другой – и нет ее. Нужно спросить, что с ним такое произошло». В глубине души она уже знала, что не получит ответа. Ответ, скорее всего, будет настолько отвратительным, что никакой эвфемизм не сможет скрыть этой мерзости.

– Обратите особое внимание на киборга Глиссона, – сказал Шрайль. – Не странно ли, что наши сканеры не обнаруживают в нем никаких эмоций?

– Может быть, у него их и нет, – заметила Калапина.

– Ха! Блестящая гипотеза!

– Я ему не доверяю, – заметил Норс. – Дед рассказывал мне об уловках, к которым прибегают киборги…

– Он же практически робот. Машина, запрограммированная отвечать определенным образом на поставленные задачи, с хорошо прописанным алгоритмом самосохранения. Его нынешнее послушание, конечно, не может не настораживать, – проговорил Шрайль.

– Итак, мы привели их сюда, чтобы допросить? – Норс нервно сжал кулаки.

– Минуту, – сказал Шрайль. – Мы счистим все до самого мозга и откроем память для изучения. Сначала надо все посмотреть.

– Твои методы очень жестоки, Шрайль, – бросила Калапина.

По залу прокатился одобрительный ропот.

Оптимат обернулся на нее. Голос Калапины прозвучал очень странно и потому обеспокоил его.

Взгляд киборга Глиссона скользил по залу, тяжелый, холодный, изучающий. В его глазах посверкивали линзы, расширяющие угол обзора.

– Ты видишь, Дюрант? – спросил он отрывисто, не в силах набрать воздуха из-за пут.

– Поверить не могу, – прохрипел Харви.

– Они разговаривают друг с другом, – заметила Калапина. Она посмотрела на Харви Дюранта и с удивлением отметила ненависть и жалость в его взгляде.

Жалость?..

Она сверилась со своим браслетом, и тот подтвердил оценку приборов Шара.

Жалость! Да как он смеет жалеть меня!

– Хар… ви, – выдавила Лисбет.

Харви скривился от гнева. Он попытался взглянуть на жену, но не смог развернуться.

– Лис, – прошептал он. – Лис, я люблю тебя.

– Сейчас время ненависти, а не любви, – произнес Глиссон так отстраненно, что голос его показался нереальным. – Ненависти и мести.

– Что вы говорите? – спросил Свенгаард. Он с нарастающим изумлением слушал их разговор. Какое-то время он думал о том, чтобы начать умолять оптиматов, рассказать, что он был пленником, которого держали против воли, но интуитивно понимал, что это бесполезно. Для этих высших существ он ничто. Пена в волнах у подножия скалы.

– Посмотрите на них как врач, – сказал Глиссон. – Они умирают.

– Это правда, – сказал Харви.

Лисбет зажмурилась, прогоняя слезы. Распахнув глаза, она уставилась на окружающих ее людей, и теперь видела их глазами Харви и Глиссона.

– Умирают! – пораженно выдохнула она.

Сколь очевидны для тренированного взгляда человека из подполья все эти признаки скорой смерти на лицах бессмертных! Глиссон углядел их первым, благодаря своим сверхчеловеческим способностям.

– Люди порой… так отвратительны, – изрекла Калапина.

– Нет, вы не правы, – тихо, но твердо возразил Свенгаард с какой-то неопределенной интонацией, поразившей Лисбет – в голосе доктора не было отчаяния, какого она ожидала.

– А я говорю – отвратительны! – отрезала Калапина. – И какой-то там фармацевт не смеет перечить мне.

Баумор вышел из состояния апатии. Компьютер внутри его тела, логика которого была еще чужда носителю, записал и проанализировал разговор, сделав из него важные выводы. Он поднял взгляд – и, даже будучи неполноценным киборгом, уловил едва заметные перемены в облике оптиматов, подтверждающие, что догадка верна. Вот оно что! Плохи дела вечноживущих. Увиденное поразило его до такой степени, что у него даже не нашлось сил отреагировать должным образом.

– Их речи по большей части бессмысленны, – сказал Норс. – Что они там говорят, Шрайль? Ты что-нибудь понимаешь?

– Давайте спросим у них о жизнеспособном эмбрионе, – сказала Калапина. – И о подменыше. Не забывайте, что мы должны подробно их расспросить.

– Посмотрите туда, в верхний ряд, – сказал Глиссон. – На высокого. Видите морщины у него на лице?

– Он выглядит таким старым, – прошептала Лизбет. Она вдруг почувствовала себя беззащитной. Пока существовали оптиматы – неизменные, вечные – в ее мире была опора, которую ничто не могло поколебать. Она чувствовала это, даже восстав против них. Киборги умирали… в конце концов. Народ умирал. Но оптиматы жили, и жили, и жили…

– Что это? – спросил Свенгаард. – Что с ними происходит?

– Второй ряд слева, – сказал Глиссон. – Женщина с рыжими волосами. Видите запавшие глаза, сосредоточенный взгляд?

Баумор перевел взгляд на женщину и мгновенно отметил изъяны в плоти оптиматки.

– О чем они говорят? – настаивала Калапина. – О чем? – Ее голос звучал жалко даже для нее самой. Ей стало тревожно.

По скамьям прокатился рокот недовольства. То тут, то там вспыхивали хихиканье, яростные крики и смех.

«Мы должны допросить преступников, – думала Калапина. – Когда мы начнем?»

Она посмотрела на Шрайля. Он съежился и не отрываясь смотрел на Харви Дюранта. Она повернулась к Норсу – тот сидел с надменной полуулыбкой и отстраненным взглядом. Шея Норса пульсировала, это что-то новое. На щеке проступили тонкие красные прожилки.

«Они решили сбросить все на меня», – подумала Калапина.

Дернув плечами, она коснулась браслета управления. Пурпурный свет залил гигантский шар в конце зала. Из верхней части шара на пол выплеснулся луч света и потянулся к заключенным.

Шрайль наблюдал за игрой света. Он знал, что вскоре пленники превратятся в примитивных кричащих существ, которые выдадут всю подноготную приборам Триумвирата. От них не останется ничего, кроме нервных волокон, по которым расползется жгучий свет, впитывая в себя воспоминания, опыт и знания.

– Подождите! – сказал Норс.

Он изучал свет. Свет, который находился под его командованием, остановил свое движение. Норс чувствовал, что они совершают какую-то грубую ошибку. Он оглядел внезапно притихший зал, задаваясь вопросом, сможет ли кто-нибудь из присутствующих определить эту ошибку и сказать им о ней. Здесь был весь секретный механизм их правительства, все четко рассчитано и расписано. И все же сюда проникла случайность самой жизни. И это ошибка.

– Чего мы ждем? – спросила Калапина. Норс попытался вспомнить. Он выступал против этой акции, но почему? Боль!

– Мы не должны причинять боли, – сказал он. – Мы должны дать им возможность говорить, не причиняя страданий.

– Они сошли с ума, – прошептала Лисбет.

– А мы победили, – сказал Глиссон. – Все соратники видят это моими глазами. Мы победили.

– Они собираются нас уничтожить, – напомнил Баумор.

– И все равно – мы победили, – сказал Глиссон.

– Каким образом? – спросил Свенгаард. И повторил, еще громче: – Как?

– Мы предъявили им Поттера в качестве наживки и дали почувствовать вкус насилия, – сказал Глиссон. – Мы знали, что они будут смотреть. Они должны были посмотреть.

– И что? – прошептал Свенгаард.

– А то, что их мироустройство пошатнулось, преобразилось, – ответил Глиссон. – С виду незначительные столкновения, вовремя оказанное давление… то там появится киборг, то тут… так мы дали им почувствовать вкус войны.

– Но почему это сработало? – все спрашивал Свенгаард. – Как?

– Инстинкт, – пожал плечами Глиссон. Это слово несло в себе вычисляемую законченность, ощущение нечеловеческой логики, с которой бесполезно бороться. – Природой человек запрограммирован на войну. Это сродни инстинкту самосохранения или продолжения рода. Битвы, насилие… на протяжении долгих тысячелетий оптиматы вытравливали из своего информационного поля эти понятия в борьбе за душевное равновесие, оберегали себя от малейших расстройств. Цена, уплаченная за такой отказ – апатия, пустота, сплин. И теперь они столкнулись с необходимостью применения насилия – но их способность к адаптации атрофировалась. От этого они выходят из равновесия, отходя все дальше и дальше от своих стандартов вечной жизни. Скоро они умрут.

– Война? – Свенгаард слыхал истории про такую аномалию общественной психики, от которой оптиматы якобы оберегали народ. – Не может быть. Наверное, это какая-то новая, неизвестная еще болезнь, или…

– Мои выводы точны до последнего знака после запятой, – ответил Глиссон.

Калапина вскрикнула:

– Что они говорят?

Она отчетливо слышала слова пленников, но значение их ускользало от нее. Они говори абсурдные вещи! Слыша одно слово, она регистрировала его, но второе не имело с первым никакой, казалось бы, логической связи. Никакого внятного посыла – одни только пустые богохульства. Оптиматка схватила Шрайля за руку:

– Что они говорят?

– Через минуту мы спросим их – и узнаем, – ответил тот.

– Да! – Калапина горячо закивала. – Давно уже пора!

– Как это возможно? – вздохнул Свенгаард. – Как это возможно? – выдохнул Свенгаард. Он видел, как две пары танцуют на скамейках высоко в конце зала. Были и пары, которые обнимались, занимались любовью. Два оптимата стали кричать друг на друга справа от него, столкнувшись нос к носу. Свенгаард чувствовал себя так, словно на его глазах рушились здания, земля разверзалась и исторгла пламя.

– Понаблюдайте за ними! – понукал Глиссон.

– Почему они не могут вжиться в эту… перемену? – спросил Свенгаард.

– Потому что нет у них больше способности вживаться и уживаться, – разъяснил киборг. – Главная перемена – это новая окружающая среда, которая с ходу выдвигает уйму требований. Но только взгляните на них! На ваших глазах они теряют контроль.

– Молчать! – закричала Калапина, вскочила на ноги и двинулась прямо на группу заговорщиков. Харви смотрел на нее – зачарованный и до смерти напуганный. В ее походке читался разлад, а вот ярость ее осталась идеально откалиброванной, точно направленной – на него самого и всех, кто был с ним. Дрожь сотрясала все тело бессмертной.

– Ты! – сказала Калапина, указывая на Харви. – Почему ты уставился на меня и бормочешь? Отвечай!

Харви замер, но не от страха перед ее гневом, а от внезапно нахлынувшего осознания возраста Калапины. Сколько ей лет? Тридцать тысяч? Сорок? А, может, она вообще из самых первых оптиматов, и тогда ей уже восемьдесят, если не больше?

– Говори, что хотел, – приказала Калапина. – Я, Калапина, приказываю. Выкажи почтение, и, возможно, мы будем снисходительны.

Харви уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова. Она, казалось, не осознавала, что творилось кругом.

– Дюрант, – сказал Глиссон, – ты должен помнить: существуют подводные течения, называемые инстинктами. Они-то и направляют судьбу по неисследованным потокам. Эти перемены, посмотри, они вокруг нас. Перемены – единственные постоянные в уравнении мира.

– Но она умирает, – обескураженно вымолвил Харви.

Калапина не могла понять смысла его слов, но ее невольно тронула забота в голосе смертного. Она проверила свою догадку по браслету – да, все так! Он заботится о ней, о Калапине, а не о себе или собственной ничтожной спутнице!

Она развернулась, когда внезапная тьма окутала ее, и осела на землю, протягивая руки к рядам скамеек. Жестокий смешок сорвался с губ Глиссона.

– Мы должны что-то для них сделать, – сказал Харви. – Пусть хоть поймут, что за вред наносят себе!

Шрайль внезапно вскочил на ноги, уставился на противоположную стену и увидел черные точки там, где раньше горели красные огоньки-индикаторы камер, сообщавшие о количестве наблюдавших за процессом оптиматов. Все они отключились от эфира. Только теперь Шрайль понял, что люди в зале ведут себя безобразно – и призвать их к тишине не представляется из-за громкого гомона. Кто-то покидал зал, кто-то бился в истерике, кто-то громогласно бранился.

«Но мы же собрались здесь допрашивать пленников, – подумал Шрайль. Он забыл о происходящем в зале и посмотрел на Норса. Тот сидел с закрытыми глазами и бормотал себе под нос:

– Кипящее масло. Но это уж слишком. Для начала попробуем что-нибудь помягче…

Шрайль подался вперед и произнес:

– У меня есть вопрос к пленнику – Харви Дюранту.

– Что такое? – встрепенулся Норс. Он открыл глаза, чуть наклонился вперед и едва не упал.

– Чего он надеялся добиться своими действиями? – спросил Шрайль.

– Хороший вопрос! – воскликнул Норс. – Отвечай же, Харви Дюрант.

Норс прикоснулся к своему браслету. Багряный луч придвинулся ближе к клетке с пленниками.

– Я не хочу, чтобы вы все умерли, – ответил Харви. – Только не так.

– Отвечай на вопрос! – выкрикнул Шрайль.

Харви сглотнул слюну.

– Я хотел…

– Мы хотели создать семью, – высказалась за него Лисбет, чеканя каждое свое слово громко и четко. – Вот и все. Мы только хотели стать семьей. – Слезы закапали из ее глаз, когда она на мгновение задумалась, каким мог бы быть ее ребенок. Но никого из пленников не отпустят живым – не на что и надеяться.

– Что-что? Что это за нонсенс такой – «семья»? – спросил Шрайль.

– Где вы взяли эмбрион-подменыш? – добавил Норс. – Отвечайте, и мы будем к вам благосклоннее. – Луч снова чуть придвинулся к клетке.

– Среди наших людей есть фертильные особи, обладающие иммунитетом к вашему стерилизующему газу – и довольно много, – ответил Глиссон.

– Вот! Вот же! А я говорил!.. – победно воздел кулаки Шрайль.

– И где же эти фертильные особи? – вопросил Норс. Его правую руку разбила дрожь – и он уставился на нее так, словно увидел впервые.

– Прямо у вас под носом, – сказал Глиссон, – Рассеяны среди всего населения. И не просите меня идентифицировать их, выдать имена. Я не могу знать всех. И никто не может.

– Никто от нас не скроется, – бросил Шрайль.

– Никто! – эхом отозвался Норс.

– Если понадобится, мы уничтожим население всей планеты, пощадив лишь Центр, и создадим мир с нуля, – добавил Шрайль.

– И из чего будете создавать? – спросил Глиссон.

– Что ты имеешь в виду?

– Где вы возьмете генетический фонд для репопуляции мира? Сами-то вы стерильны.

– Нам нужна только одна клетка, чтобы воспроизвести первоначальный организм, – сардоническим тоном напомнил ему Шрайль.

– Тогда почему вы не клонировали себя? – возразил Глиссон.

– Ты смеешь задавать нам вопросы? – вздрогнул Норс.

– Хорошо, тогда я отвечу за вас, – сказал Глиссон. – Вы отказались от клонирования, потому что это рискованный процесс. Клоны нестабильны, часто – ущербны. Они умирают так же легко, как гаснут свечи на ветру.

До померкшего сознания Калапины доходили лишь обрывки диалога: стерильны… нестабильны… ущербны… умирают… гаснут. Ужасающие слова залетали ей в голову – вереница зловредных летающих блюдец, горсть горьких семян. Или – не совсем семян или блюдец, скорее, что-то вроде ядер инкапсулированной жизни – отгороженной, защищенной, преодолевающей гнет неблагоприятных условий. Идея сохранности жизни делала мысль о семенах более приемлемой. Все-таки они несли не смерть.

– Мы не нуждаемся в генетическом фонде, – произнес Шрайль. – У нас – миллионы особей в Центре. Мы вполне самодостаточны. Слабый, живущий недолгую жизнь народ – всего лишь неприятное напоминание о далеком прошлом. Люди служили нам чем-то вроде домашних питомцев. Но мы больше не нуждаемся в их компании!

– Я решил, как поступить с этими смутьянами, – взял слово Норс. Он вещал громко, и голос его перекрывал даже гомон в зале Совета. – Будем тянуть из них жилы, по микрону за определенный такт времени. Их страдания будут исключительны и продлятся так долго, как мы пожелаем – хоть целый век!

– Но ты же говорил, что не хочешь причинять им боли, – заметил Шрайль.

– Серьезно? – с неподдельными удивлением и обеспокоенностью ляпнул Норс.

«Я плохо себя чувствую, – думала Калапина. – Нужно принять ферменты».

Мысль стала своего рода переключателем, вернувшим ее в сознательное состояние. Она ощущала, что тело растянулось на полу, а боль и что-то мокрое, вытекавшее из носа, свидетельствовали о падении.

– Тем не менее, твое предложение замечательно, – продолжил Шрайль. – Мы могли бы постепенно восстанавливать их нервные системы и продлевать наказание вечно. Приступы острой боли – навсегда!

– Сущий ад, – произнес Норс. – Годится.

– Они достаточно безумны, чтобы так с нами и поступить! Как нам остановить их? – прошептал Свенгаард.

– Глиссон! Сделай же что-нибудь! – взмолилась Лисбет.

Киборг не ответил ей.

– Тебе ведь тоже не все нравится, не так ли, Глиссон? – спросил Свенгаард.

Киборг не произнес ни слова.

– Ответь мне! – возмутился доктор.

– Они просто обязаны были умереть когда-нибудь, – проговорил Глиссон словно бы нехотя, льдисто-бесстрастно.

– Но они вот-вот уничтожат все живое за пределами Центра, и это безумие будет длиться вечно. И они будут вечно пытать нас! – воскликнул Свенгаард.

– Не вечно. – Глиссон покачал головой. – Они умирают.

Внезапно резкий крик донесся с задних рядов. Никто из пленников не разглядел, что стало причиной шума, но произошедшее добавило еще один штрих к общей атмосфере безумия, царившей в зале.

Калапина с трудом поднялась с пола. Ее нос и губы болезненно пульсировали. Она повернулась к платформе, где уже собралась толчея. Оптиматы залезали на скамьи, чтобы понаблюдать за какой-то активностью, скрытой в гуще их собственных масс. Внезапно над толпой вознеслось обнаженное тело, закружилось в воздухе и с ужасающим стуком грянуло оземь. В очередной раз зал сотрясли бурные аплодисменты.

«Что они делают? – не понимала Калапина. – Они же причиняют друг другу боль… друг другу».

Калапина провела ладонью по лицу, посмотрела на пальцы. Кровь. Теперь она обоняла ее дразнящий запах. Ее собственная кровь! Оптиматка была очарована зрелищем. Она подошла к заключенным, протянула руку к лицу Харви Дюранта.

– Смотри. – Она снова прикоснулась к разбитому носу. Снова стало больно. – Скажи, Харви Дюрант, за что мне такие страдания? – Она ждала, что он ответит ей презрительным взглядом человека, не способного понять глубинную суть сверхсущества… но в глазах Харви читалось только сочувствие. Он – человек. И сочувствует ей. Харви смотрел на Калапину – их глаза были почти на одном уровне, – и волна сострадания вдруг затопила Дюранта. Он видел перед собой не Калапину, не оптиматку, – это была и его Лисбет, и любая другая смертная, квинтессенция всего женского; и она ждала его ответа с тревогой и надеждой. Сейчас ей нужны были только его слова.

– Мне тоже больно, Калапина. Но ваша смерть сделает мне еще больнее, – произнес он. На мгновение Калапине показалось, что вокруг выросла стена. Потом до ушей донесся нестихающий шум зала. Норс что-то вещал нараспев, Шрайль остервенело выкрикивал:

– Хорошо! Отлично! Великолепно! Просто великолепно!

Калапина осознала, что была единственной, внимавшей вероломным речам Дюранта всерьез. Да, он открыто богохульствовал. Она прожила тысячи лет, исключая даже идею о возможности своей смерти. О смерти не говорили вслух и не думали про нее. Но она своими ушами слышала, как Дюрант изрек ужасное слово применительно к ней. Калапина хотела отвернуться, забыть – но что-то влекло ее к этому смутьяну и не позволяло отмахнуться от его болтовни. Лишь несколько минут назад она сама была одним из семян, несущих жизнь через эоны, а теперь – почувствовала неконтролируемое присутствие сил, которые были способны вступать в контакт с митохондриальными структурами клеток.

– Пожалуйста, освободите нас. Вы тоже женщина. У вас должна остаться хоть капля сострадания. Что плохого мы вам сделали? Разве это преступление – хотеть жить и любить друг друга? Мы не собирались причинять вам вред, – умоляла Лисбет.

Но Калапина с трудом улавливала смысл ее с лов. В ее сознании продолжали звучать слова Харви: ваша смерть, ваша смерть, ваша смерть. Калапину вдруг бросило в дрожь, а следом – в странный жар. Она услышала новые крики из толпы наверху и почувствовала себя больной. Ее все больше устрашала перспектива безвыходного положения, в котором она неожиданно очутилась.

Внезапно ею овладела ярость. Калапина повернулась к контрольной панели и нажала кнопку напротив Глиссона. Похожие на раковину странного моллюска колодки, сковавшие киборга, стали сжиматься. Глиссон выпучил глаза, в горле у него заклокотало. Калапина нервно хихикнула и нажала другую кнопку. «Ракушка» снова раскрылась. Киборг пытался отдышаться. Женщина протянула руку к кнопке напротив Харви, положила на нее палец и повелительно произнесла:

– Объясни свое маргинальное поведение!

Харви молчал, замерев от страха. Еще бы – вот-вот раздавят, как жука!

Свенгаард расхохотался. Он уже понял, что играет во всем этом второстепенную роль и был близок к истерике, наблюдая происходящее. Рвущийся из груди Свенгаарда смех становился все громче.

– Немедленно прекрати смеяться! – вскричала Калапина, и доктора охватила паника. Он с трудом сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Звук властного голоса оптиматки заставил его опомниться, но до нормального состояния было еще далеко. – Ты, псих ненормальный, что тебя так рассмешило? Отвечай!

Свенгаард молча уставился на женщину: ему было жаль ее. Вдруг он вспомнил море на курорте Ла-Пуш[20] и, кажется, понял, почему для постройки Центра оптиматы избрали место подальше от океана. Инстинкт. Море порождает волны, и прибой служит вечным напоминанием, что они противопоставили себя вечности. Оптиматы ограждали себя от тревожных мыслей.

– Говори, – повторила Калапина, оглаживая ногтем кнопку, активирующую колодки. Но доктор только смотрел – на нее и на окружавших ее оптиматов, погрязших в безумии. Свенгаард чувствовал, что и сам уже на грани сумасшествия.

«Их души может пробудить только страх, – думал он. Этот страх давит на оптиматов день за днем, век за веком, эон за эоном – непрестанно возрастающая боязнь, что их проклятая вечность может оказаться иллюзией, что когда-нибудь она кончится». Доктор раньше и не подозревал, какую цену заплатили бессмертные за бесконечность. Чем дольше жизнь, тем выше цена. Чем выше цена, тем сильнее страх лишиться бессмертия. Порочный круг – ведь давление все возрастало и возрастало, бесконтрольно. Но когда-то должен был настать час взрыва и высвобождения. Киборги чувствовали это, но их холодная логика не могла дать картины истинных последствий.

Оптиматы отгородились от настоящей жизни, запретив все неприятные и пугающие слова. У них были только фармацевты, потому что упоминание слова доктор ассоциировалось с болезнями и плохим самочувствием, что, в свою очередь, вызывало мысль о совсем уж недопустимом – о смерти. У оптиматов были фармацевты, и бесчисленные фармацевтические пункты всегда находились где-то поблизости. Хозяева жизни никогда не покидали Центра – и не расставались с прислугой и охраной; как вечно юные пациенты-узники в больнице, превращенной в тюрьму.

– Значит, не хочешь говорить, – бросила Калапина.

– Подождите, – сказал Свенгаард, увидев, что палец женщины вот-вот опустится на кнопку. – Когда вы убьете всех жизнеспособных особей и останетесь одни на Земле, когда все ваши друзья один за другим зачахнут на ваших глазах – что тогда?..

– Да как ты смеешь разевать свой грязный рот! На оптимата, чей жизненный опыт сводит твой собственный к… да вот к чему! – Она плюнула себе под ноги, наступила на влажное пятно и растерла по половицам.

Доктор посмотрел на ее разбитый нос, на алые потеки на губах.

– Оптимат, – произнес Свенгаард, – на деле обычный стерри, проходящий сильную ферментотерапию на постоянной основе. Он способен жить жить вечно, до тех пор, пока будет жить его душа. Ваши души уже давно потеряли вкус к жизни.

Калапина выпрямилась и бросила на него сердитый взгляд. При этом она осознала жуткую звенящую тишину, повисшую в зале. Она огляделась и увидела, что все оптиматы пристально смотрят на нее. Потом ей стала понятна причина – они заметили кровь на ее лице.

– Да, вы бессмертны, – продолжил Свенгаард. – Но разве вы стали от этого лучше, умнее? Нет. Вы просто прожили дольше других, имели больше времени на образование, накопление опыта. Скорее всего, и это не помогло, иначе вы бы давно поняли, что рано или поздно вас постигнет расплата за нарушенное равновесие.

Калапина отступила назад. Слова доктора ранили как раскаленные лезвия.

– Посмотрите на себя и своих сверстников! – настаивал Свенгаард. – Вы же больны. И чем вам помогла ваша хваленая медицинская компьютерная система? Можете даже не говорить, я и сам прекрасно это знаю: все новые и новые лекарства, все время увеличивая дозу и кратность приема. Она пытается остановить любые признаки жизненной силы, ведь именно на это ее запрограммировали. И так оно и будет продолжаться, до тех пор, пока вы сами это не прекратите, вам уже все равно не спастись.

Кто-то взвизгнул из-за спины Калапины:

– Заставьте его замолчать!

Крик был поддержан всем залом – ошеломительной силы скандированием, топотом ног, рукоплесканием:

– Заставь его молчать! Заставь его молчать! Заткни его! Заткни!

Калапина зажала уши ладонями – но крики продолжали звучать, отдаваясь во всем теле. Она увидела, как оптиматы двинулись со своих скамеек вниз по направлению к пленникам. Еще миг – и начнется насилие.

И вдруг толпа встала, как один человек.

Что происходит? Калапина открыла уши, и на нее обрушился шум. Люди выкрикивали имена полузабытых богов и проклятия. Все взгляды при этом были устремлены на что-то, находящееся на полу в центре зала.

Бросившись вперед, Калапина увидела бьющегося в агонии Норса с клочьями белой пены на губах. Скрюченные пальцы оптимата скребли по глянцевым плиткам пола; кожа его приобрела желтоватый оттенок и покрылась красными пятнами.

– Сделайте что-нибудь! Он умирает! – выкрикнул Свенгаард, чувствуя, как дико здесь, в этом зале, звучат эти слова. «Сделайте что-нибудь». Все-таки в первую очередь он оставался врачом – вопреки всему.

Калапина отступила назад, сцепив руки на груди в жесте, древнем, как сама история человечества. Шрайль вскочил на ноги, взобрался на скамью, на которой сидел. Его губы беззвучно шевелились.

– Калапина, если ты хочешь помочь Норсу, освободи меня, – произнес Свенгаард.

И она – о чудо, – исполнила его просьбу, втайне испытывая благодарность, что хоть кто-то решился взять на себя ответственность за происходящее. Ребра клетки опустились, едва она нажала на одну из кнопок на контрольной панели. Свенгаард сошел на пол, почти упал. Он направился к Норсу, прикидывая свои дальнейшие действия. «Пятна и желтизна на коже – скорее всего, защитная реакция организма на пантотеновую кислоту и подавление функции надпочечников». Алый треугольник медицинского пункта светился на левой стене зала; Свенгаард нагнулся, поднял извивающегося Норса на руки и понес его туда. Оптимат был довольно тяжел, и доктор с трудом дышал, поднимаясь по ступеням. Пока он шел, бессмертные шарахались от него, как от чумы.

Внезапно кто-то рядом закричал:

– Дайте мне выйти отсюда!

Толпа пришла в движение. Оптиматы хлынули к выходам, толкая и задевая друг друга. Повсюду слышались крики, ругательства. Толпа превратилась в курятник, потревоженный лисой.

Краем глаза доктор приметил женщину, лежавшую на полу по правую руку от него.

Она лежала между двумя рядами скамеек: спина выгнулась под неестественным углом, рот открыт, глаза вытаращены, руки и шея в крови. Она больше не дышала. Свенгаард также прошел мимо человека, который, шаркая, слепо брел вперед, явно прихрамывая, глаза устремлены на знак выхода, под которым образовалась давка.

Мышцы рук Свенгаарда начали болеть. Он споткнулся и чуть не упал, преодолевая последние две ступеньки. Положил тело Норса на пол у входа в медпункт.

Голоса звали его снизу: Дюранты и Баумор кричали, чтобы он освободил их.

«Эти подождут», – подумал Свенгаард. Он прижал ладонь к сенсорному замку. Безрезультатно. «Ну конечно, – понял доктор, – я же не оптимат». Он приподнял Норса, воспользовался его рукой. Переборка плавно скользнула в сторону. Свенгаард начал перебирать препараты. «Тиамин и инозитол, – решил наконец Свенгаард. – Попробуем компенсировать иммунную реакцию».

Правую часть помещения занимала мобильная медлаборатория привычной модели, с жерлами для просовывания рук и иглами, соединенными с измерительными приборами. Свенгаард нажал несколько клавиш на консоли, открыл панель. Выбрал иглы для введения тиамина и инозитола, заблокировал остальные, подложил руку Норса под острые концы, которые нашли вены и погрузились в них. Показатели индикаторов резко поползли вверх.

Доктор перекрыл поток веществ. Дозаторы вернулись к нулевым положениям.

Свенгаард аккуратно выдернул иглы и положил оптимата на пол. Лицо мужчины все еще было залито смертельной бледностью, но дыхание стало более глубоким. Он часто моргал; на коже проступила испарина.

Свенгаард снял куртку, накинул ее на тело Норса и начал растирать ему руки, восстанавливая кровообращение.

Справа от него возникла Калапина и села рядом. Ее ладони были сжаты в кулаки, костяшки побелели от напряжения. Черты лица как-то заострились, глаза смотрели вдаль. Калапине казалось, что она прошла долгий путь с тех пор, как поднялась с пола зала. На нее нахлынули воспоминания, от которых не получалось избавиться. Она знала, что одолела свое безумие; знала, что обрела странную, возвышенную рассудочность.

Ее внимание привлекла красная сфера – шар-оракул, источник огромной силы, все еще притягательный. Затем она подумала о Норсе, с которым столько раз делила постель, – своем союзнике и источнике утех.

– Он умрет? – спросила она и повернулась к Свенгаарду.

– Не сразу, – ответил доктор. – Но тот последний истерический припадок… нанес непоправимый ущерб его телу.

Свенгаард вдруг осознал, что теперь в зале звучали лишь тихие стоны и приказы, отдаваемые спокойным голосом. По освободившемуся пространству беспокойно сновали слуги.

– Я освободила Баумора и Дюрантов и послала за другими… докторами, – сообщила Калапина. – Несколько человек – уже мертвы… много раненых.

«Мертвы – как странно звучит по отношению к нашим», – подумалось ей. И тут же пронзила мысль, им было необходимо пройти через этот водоворот событий, что жизнь приобрела совершенно иной ритм. Он сменился сразу после калейдоскопа воспоминаний о прожитых сорока тысячах лет. Ничто не ускользнуло от ревизии – ни один из моментов, когда ей случалось совершать добрые поступки либо проявлять жестокость. Она вспомнила всех Максов Оллгудов, Ситак… каждого любовника, каждую забаву… Норса.

Свенгаард услышал шаги, огляделся. К нему присоединился Баумор, держа на руках женщину без сознания. Длинный синюшный кровоподтек пересекал ее щеку и подбородок, руки плетьми свисали вдоль тела.

– Можно воспользоваться этой медлабораторией? – спросил Баумор. В его голосе слышался холодный призвук, свойственный киборгам, но в глазах читались очень живые и человеческие боль и ужас.

– Прошу, но придется работать вручную, – сказал Свенгаард. – Я отключил автоматику.

Баумор потоптался на месте, обошел его с женщиной на руках. На шее у нее упрямо пульсировала крупная вена.

– У нее сломаны обе руки, мышечная контрактура. Я хочу ввести ей миорелаксант, пока нет возможности доставить ее в больницу, – произнес Баумор.

Калапина узнала женщину, вспомнила, как однажды поспорила с ней из-за любовника.

Доктор Свенгаард снова принялся массировать руки Норса. Глиссон, сохраняя невозмутимость, сидел в колодках. Лисбет растянулась на спине, близ нее на коленях стоял Харви.

– Миссис Дюрант! – крикнул Свенгаард, вспомнив о своих обязанностях. – Как вы?

– С ней все в порядке. Ограничение в передвижении – лучшее, что могло с ней случиться в последние несколько часов, – отозвался Баумор.

«Лучшее, что могло случиться? Харви прав: киборги бесчувственны, как машины», – подумалось доктору.

– Пусть он замолчит, – прошептал Норс. Свенгаард посмотрел вниз на бледное лицо оптимата, увидел пульсирующие вены на лбу и ввалившиеся щеки. Дрожащие веки Норса силились подняться.

– Предоставьте его мне, – произнесла Калапина. Норс уставился на бывшую любовницу. Он моргнул, не в силах должным образом сфокусировать взгляд. Из глаз его потекли слезы. Калапина приподняла ему голову, склонилась над ним, нежно погладила по лицу. – Раньше ему это нравилось. Ступайте, помогайте остальным, доктор.

– Калапина, – пробормотал Норс. – Ох, Калапина… как же мне плохо.