Макс Оллгуд, глава службы безопасности, поднялся по ступеням из пластосплава к административному зданию в сопровождении двух хирургов, как и подобало руководителю стремительной и грозной руки власти оптиматов.

Их силуэты бросали длинные тени на здание, ослепительно белое в свете солнца.

Ступив в серебристый сумрак больничного портика, они задержались для проверки. Карантинные сканеры внимательно изучали их, выискивая враждебные микроорганизмы.

Оллгуд с терпением опытного человека выдержал досмотр и внимательно изучил своих спутников – Бумура и Игана. Его забавляло, что внутри здания им придется отказаться от титулов. Докторам вход сюда был заказан; допускались только фармацевты. Звание «доктор» неприятно тревожило оптиматов. Они знали, что медицинские институты существуют сугубо для покрытия нужд простых людей. В Центре запрещалось использовать слово «доктор», в ход шел эвфемизм; здесь также не произносили слова «смерть» или «убийство», никто не говорил «устарели» или «изнашиваются» даже о технике. Лишь новые оптиматы в период их ученичества и моложаво выглядящие смертные работали в Центре, хотя кое-кому из этих смертных хозяева искусственно продлевали молодость на довольно долгое время.

Бумур и Иган удовлетворяли правилам Центра, хотя заостренное лицо Бумура с прищуром принадлежало тому эльфийскому типу, какой обычно старит своего владельца. Бумур был крупным мужчиной, широкоплечим. По сравнению с ним Иган с длинным клювом вместо носа, длинной челюстью и маленьким узким ртом казался худым и хрупким. Глаза у обоих были характерного для оптиматов голубого цвета, взгляд – пронизывающий. Вероятно, когда-то они были кандидатами в оптиматы. Как и большинство хирургов-фармацевтов Центра.

Эти двое явно чувствовали себя неуверенно под взгляом Оллгуда и старались не смотреть на него. Бумур начал разминать плечо коллеги и что-то тихо ему сказал. Беспокойное движение руки Бумура на плече Игана показалась Оллгуду смутно знакомым – он словно видел уже нечто подобное раньше… только не мог вспомнить, где.

Карантинное сканирование затянулось, Оллгуду показалось, что в этот раз оно длится дольше обычного. Он обратил внимание на пейзаж вокруг здания. Всюду царил покой – полная противоположность атмосфере Центра.

Он подумал, что допуск к секретным архивам и даже к старым книгам дает массу редких знаний о Центре. Владения оптиматов простирались на несколько лиг вглубь территории, которая когда-то была частью Канады и севера Соединенных Штатов. Площадь территорий, почти круглая на карте, диаметром семьсот километров, имела двести подземных этажей. То был целый регион, комплекс центров управления: контроль погоды, контроль генома, контроль бактериальной и ферментной сред… контроль людей.

В этом маленьком уголке комплекса, сердце Администрации, природа была стилизована под итальянский пейзаж в технике кьяроскуро – мягкие пастельные тона с преобладанием черных и серых оттенков. Оптиматы могли бы постричь гору по своему желанию: «Здесь слегка снимем с макушки, тут оставим бачки…» Природу на территории Центра полностью приручили, лишив зубов и когтей. Даже когда оптиматами воспроизводились сцены из жизни дикой природы, им всегда не хватало драматизма, да и какой может быть драматизм в вечной жизни?..

Оллгуд часто размышлял об этом. Он видел фильмы, снятые до появления оптиматов, и понимал разницу. «Красивости» Центра были такими же узнаваемыми, как вездесущие красные треугольники, отмечавшие фармацевтические пункты, в которых оптиматы могли приобрести прописанные им ферменты.

– Мне кажется, или нас проверяли дольше обычного? – пробасил Бумур недовольно.

– Терпение, мой друг, – мягко откликнулся Иган.

– Да, – поддержал его Оллгуд, – терпение – лучший друг человека.

Бумур изучающе посмотрел на главу службы безопасности и задумался. Оллгуд был не из болтливых и всегда говорил с определенной целью. Именно он, а не оптиматы, представлял наибольшую угрозу для Заговора. Он был полностью предан хозяевам, идеальная марионетка. «Почему он приказал нам сопровождать его сюда сегодня? – недоумевал Бумур. – Что-то разнюхал? Готовится нас разоблачить?»

Невероятное уродство Оллгуда очаровывало Бумура. Глава службы безопасности, невысокий и коренастый, простой смертный, имел округлое лицо и скользкие миндалевидные глазенки. Копна мокрых темных волос ниспадала ему на лоб. Генотип Шан – во всяком случае, так казалось по внешности.

Оллгуд повернулся лицом к карантинному барьеру, и внезапно Бумур понял, что внешнее уродство этого человека проистекает из уродства внутреннего. Это было уродство, созданное собственными страхами цепного пса, помноженными на страхи тех, кого этот пес защищал. Понимание наградило Бумура негаданным облегчением, о котором он дал Игану сигнал, коснувшись пальцами его плеча.

Иган, вдруг отстранившись от коллеги, принялся с энтузиазмом осматриваться. «Конечно, Макс Оллгуд боится, – думал он. – Он живет, погруженный в неразрывный клубок страхов… совсем как оптиматы… несчастные создания».

Виды Центра не оставили равнодушным и Игана. Вокруг, согласно плану центра управления погодой, пышно цвела весна. Со ступеней открывался вид на озеро, круглое и совершенное, как пластинка из синей эмали. На небольшом холме за озером виднелись плиты пластосплава, похожие на белые камни, – это были лифты, спускавшиеся в тайную цитадель оптиматов, их подземное королевство.

За холмом небо потускнело, покрылось разводами туч; порой его пронизывали вспышки красного, зеленого и золотого цветов, упорядоченные и ритмичные. Вскоре раздался громовой раскат. Оптиматы на другом конце Центра забавы ради «включили» грозу.

Игану это представление показалось бессмыслицей, лишенной драмы или опасности… что по сути одно и то же.

Гроза была первым, что увидел в этот день Оллгуд – и что совпало с его пониманием внутренних ритмов Центра. Для него Центр был сродни капищу темного бога: люди в нем исчезали, чтобы никогда не появиться вновь, и только он, начальник службы безопасности, и горстка его самых верных агентов знали их дальнейшую судьбу. Оллгуд почувствовал, что раскат грома вполне отвечает его чувствам; это был звук, который символизировал абсолютную власть. Охваченное бурей небо теперь приобретало желчно-желтый цвет, и набрякшие тучи рассеяли остатки беззаботно-весенней атмосферы. Пьедесталы на холме, возвышающемся над озером, превратились в языческие кенотафы цвета ромашковой опали.

– Нас пропускают, можно идти, – позвал Бумур.

Оллгуд обернулся и обнаружил, что карантинный шлагбаум поднят. Он первым прошел в зал Совета, в котором висел пряный запах антисептического аэрозоля. На него тут же надвинулись стены из блестящего адамантина[15], обступили ряды пустых скамей из пластосплава. За ним осторожно шествовали Иган и Бумур.

Прислужники оптиматов, все – в зеленых накидках с капюшонами, прихваченными на шеях бриллиантовыми брошами, явились откуда-то из мглы, затянувшей большую часть зала, чтобы сопроводить посетителей. Сеть гибких трубок пронизывала ткань их плащей, точно капилляры – кожу, и в руках они несли питаемые через эту систему золотые курильницы, от которых то и дело воспаряли розовые облака антисептика.

Оллгуд внимательно смотрел в дальний конец зала – там гигантский шар, диаметром метров в сорок, красный, как корень мандрагоры, висел в сплетении световых лучей. Одна из секций шара отстояла от поверхности, будто часть корки, сорванной с померанцевого плода. Здесь располагался Контрольный Центр Триумвирата – средоточие тайных сил, узел надзора и контроля за вверенными субъектами. В недрах шара то и дело вспыхивали льдисто-голубые и зеленоватые токовые дуги. С круглых дисплеев слетали молниеносные сообщения под аккомпанемент мигания алых индикаторов – числа, казалось, плыли по воздуху, эзотерические символы танцевали в голографическом поле.

Посреди шара, напоминая сердцевину фрукта, высилась белая колонна, поддерживающая треугольную платформу. По вершинам треугольника, восседая на тронах из позолоченного пластосплава, восседали трое оптиматов, известные как Триумвират – друзья и соратники, избранные на должность верховных правителей на текущий век. Впереди их ждали еще семьдесят восемь лет царствования. Для них то было мгновением в безумно долгой жизни – зачастую весьма неприятным, ибо правителям приходилось иметь дело с реалиями смертной жизни, от которых другие оптиматы отгораживались при помощи эвфемизмов.

Прислужники остановились в двадцати шагах от шара, не переставая размахивать курильницами. Оллгуд сделал шаг вперед, жестом велев Игану и Бумуру остановиться. Шеф службы безопасности знал, как далеко он может зайти здесь, чувствовал границы. «Я нужен им», – говорил он себе, не питая, впрочем, иллюзий на счет невзгод, которые могла сулить ему аудиенция.

Оллгуд посмотрел наверх. Тонкое полупрозрачное энергетическое поле скрывало пространство шара, и за завесой то и дело всплывали нечеткие силуэты.

– Я пришел, – объявил Оллгуд.

Бумур и Иган повторили приветствие, напомнив себе о соблюдении протокола: «Всегда обращайтесь к оптимату, на чье внимание смеете рассчитывать, по имени. Если вы не знаете имени, смиренно спросите его».

Оллгуд ждал ответа. Порой ему казалось, что оптиматы не воспринимают течение времени – или, по крайней мере, не замечают, как проходят мимо секунды, минуты и даже дни. Могло быть и так. Для людей с вечной жизнью смена времен года могла быть похожа на быстрое тиканье часов.

Золоченый постамент пришел в движение, и глазам прибывших одна за другой предстали фигуры трех оптиматов. Их полупрозрачные одежды почти не скрывали наготу – давая возможность убедиться в их тождестве с простыми людьми. Перед открытым сегментом шара застыл Норс – сложенный, точно греческий бог, оптимат с квадратным лицом, густыми бровями, мускулистой грудью, вздымавшейся и опадавшей при каждом вдохе. Сколько размеренности было в том дыхании, сколько контролируемой неспешности!

Вращение продолжилось, и место Норса занял Шрайль – изящный тонкокостный мужчина с огромными круглыми глазами, высокими скулами, приплюснутым носом и тонкими губами, словно застывшими в вечном неодобрении. Он был опасен. Ходили слухи, что он позволял себе употреблять слова, которых тщательно избегали остальные оптиматы. Как-то раз в присутствии Оллгуда Шрайль даже проговорил слово «смерть», правда, речь шла всего лишь о бабочке.

Платформа вновь двинулась, и появилась Калапина в мантии с хрустальными вставками – стройная женщина с высокой крепкой грудью, копной рыжих волос, холодными дерзкими глазами, полными губами и носом с легкой горбинкой. Оллгуд иногда подмечал ее странные взгляды. В такие моменты он старался не думать о тех оптиматах, что выбирают себе любовников из смертных.

Норс обратился к Калапине, глядя на нее в отражатель, установленный по бокам каждого трона. Она ответила ему, но голоса не достигли зала.

Оллгуд внимательно наблюдал за ними, пытаясь угадать их настроение. Народ знал, что Норс и Калапина были любовниками на протяжении времени, равного сотням жизней простых смертных. Норс слыл человеком сильной, но предсказуемой воли, а Калапина прославилась капризным непостоянным нравом. При простом упоминании ее имени кто-нибудь почти всегда закатывал глаза и спрашивал: «Что она сделала на этот раз?» – и в этом возгласе слышались страх и восхищение. Оллгуд знал этот страх. В свое время он служил интересам Триумвиратов иных созывов, но ни один созыв не испытывал нервы Макса на прочность так часто, как этот… главным образом – из-за Калапины.

Платформа прекратила вращаться, и перед пришедшими вновь оказался трон, на котором восседал Норс.

– Вы пришли, – прогремел его голос. – Разумеется. Вол знает своего хозяина, а осел – лохань, из которой кормится.

«Сегодня не мой день, – понял по этому приветствию Оллгуд. – Вот так ирония». Они знали о его промашке… как всегда.

Калапина повернулась на троне, чтобы получше рассмотреть смертных. зал Совета был построен по образцу римского сената – с фальш-колоннами и рядами скамей под чутким оком камер слежения. Ни одно движение входящего сюда не оставалось без внимания.

Подняв глаза, Иган вспомнил, что всю свою жизнь боялся и ненавидел этих существ, даже если испытывал к ним жалость. Ему очень повезло, что он не стал одним из них. Он был близок, но спасся. Он до сих пор помнил ненависть, которую питал к оптиматам все свое детство; гнев, который позже превратился в жалость. В ту пору эмоции были чисты, резки, насыщенны – пламя, бушующее против тех, кто дарует Время.

– Мы пришли по запросу, с докладом о Дюрантах, – сказал Оллгуд. Он сделал два глубоких вдоха, чтобы успокоить нервы. Встречи эти всегда были опасны, но стали вдвойне опасны с тех пор, как он начал вести с Триумвиратом двойную игру. Что ж, теперь пути назад не было – да он и не думал отступать после того, как обнаружил клонов себя любимого. Он знал, по какой причине могла возникнуть потребность в его клонировании. Ну что ж, еще не вечер.

Калапина изучала Оллгуда, размышляя, не взять ли ей в любовники этого уродливого простака. Вдруг это поможет развеять скуку? Шрайль и Норс не станут возражать. Она смутно помнила, что когда-то уже развлекалась с другим смертным по имени Макс, вот только не помнила, удалось ли тогда развеять скуку.

– Скажи-ка нам, что дали мы тебе, малыш Макс, – изрекла Калапина.

Тон оптиматки, мягкий и насмешливый, напугал главу службы безопасности. Оллгуд сглотнул.

– Вы дали мне жизнь, Калапина.

– Поведай нам, сколько приятных лет ты прожил, – велела она.

Оллгуд обнаружил, что его горло полностью пересохло.

– Почти четыреста лет, Калапина, – прохрипел он.

Норс усмехнулся:

– И у тебя впереди еще много прекрасных лет, если ты будешь хорошо нам служить.

Это была самая прямая угроза, какую Оллгуд когда-либо слышал от оптимата. Обычно они навязывали свою волю, прибегая к тонким эвфемизмам, действуя через смертных, которым не понаслышке знакомы такие понятия, как «смерть» или «убийство».

«Кого они создали, чтобы уничтожить меня?» – задумался он.

– Много-много прекрасных тикающих лет, – эхом отозвалась Калапина.

– Довольно! – резко выкрикнул Шрайль. Он ненавидел общаться с представителями низов, и ему не нравилось, когда Калапина заигрывала со смертными. Он развернул свой трон, и теперь весь Триумвират смотрел на них. Пальцы Шрайля хрустнули, и он удивленно уставился на свою вечно молодую руку. Ферментный дисбаланс? Эта мысль тревожила. Обычно во время таких бесед он хранил молчание – это был его способ защититься от сентиментальных чувств, которые он питал к жалким смертным и за которые постоянно себя презирал.

Бумур присоединился к Оллгуду и сказал:

– Изволит ли Триумвират выслушать наш рапорт о работе с четой Дюрант?

Оллгуд подавил волну гнева. Разве этот дурень не знает, что задавать вопросы могут только оптиматы?

– Тексты и изображения из вашего отчета посмотрели, проанализировали и отправили в архив, – сказал Норс. – Теперь нам нужна информация, которой там не было.

«Он что – думает, мы что-то утаиваем?» – удивился Оллгуд.

– Малыш Макс, – произнесла Калапина, – ты уступил нашим требованиям, допросил ту медсестру под наркозом?

«Вот оно что», – подумал он, глубоко вздохнул и ответил:

– Медсестру допросили, Калапина.

Иган подошел к Бумуру и сказал:

– Я мог бы дополнить, если вы…

– Придержите язык, фармацевт, – сказал Норс, – Мы разговариваем с Максом.

Иган наклонил голову и подумал: «Ходим по лезвию! И все из-за этой дуры-медсестры. Она ведь даже не одна из нас. Ни один Киборг-регистратор ее не знает. Она не член ячейки или отряда – просто случайная стерри, и гляди, как подставила».

Оллгуд увидел дрожащие руки Игана и спросил себя: «Что все-таки движет этими хирургами? Не могут ведь они быть до такой степени балбесами».

– Действия сестры были преднамеренными? – спросила Калапина.

– Да, Калапина, – ответил Оллгуд.

– Ваши агенты ничего не заметили; но мы знали, что ее поведение должно было быть преднамеренным, – оптиматка сверилась с показаниями приборов, отслеживающих состояние визитеров, и снова сосредоточилась на Оллгуде. – Расскажи теперь, как такое допустили?

Оллгуд вздохнул.

– Мне нечем оправдаться, Калапина. Виновные агенты уже понесли наказание.

– А теперь скажи нам, почему эта медсестра так поступила, – приказала Калапина.

Оллгуд облизнул пересохшие губы, посмотрел на Бумура и Игана. Те уставили глаза в пол. Тогда он вновь поднял взгляд на лицо Калапины, мерцающее в свете шара.

– Мы не смогли понять ее мотивы, Калапина.

– Не смогли? – возмутился Норс.

– Ее жизнь… оборвалась… в ходе допроса, Норс, – признался Оллгуд. Оптиматы заметно напряглись, и он поспешил добавить: – В ее геном вкрался дефект – такое заключение дали фармацевты.

– Ужасно жаль, – сказал Норс, откинувшись на спинку трона.

Иган поднял голову и выпалил:

– Она могла добровольно… обнулить себя, Норс.

«Идиот, куда лезешь», – мысленно выругался Оллгуд.

Но хотя бы теперь пудовый взгляд Норса был прикован к кому-то другому.

– Ты был там, Иган?

– Да, вместе с Бумуром вводил ей наркотики, – ответил Иган.

«А потом она умерла, – подумал он. – Но мы ее не убивали. Она мертва, и вина ляжет на нас. Где она могла научиться технике, позволявшей ей силой воли останавливать сердце? Считалось, что только киборги владели этой техникой и могли обучить других».

– Добровольно? – переспросил Норс. – Обнулить? – Идея самоубийства, даже высказанная в завуалированной форме, казалась вопиющей в этих стенах.

– Макс! – воскликнула Калапина. – Теперь скажи, не был ли ты чрезмерно… жесток? – Она вся подалась вперед в ожидании ответа, и мысленно спросила себя, почему ей так хочется, чтобы Оллгуд сознался в применении варварских методов.

– Девушка не страдала, Калапина, – ответил Оллгуд.

Калапину ответ явно разочаровал. «Может, он лжет?» Но показания приборов гласили, что он спокоен. Он не лгал.

– Фармацевты, – подал голос Норс, – выскажите свои предположения.

– Мы тщательно изучили ее историю, – начал Иган. – Она не могла совершить это под действием наркотика. Такое попросту невозможно…

– Да, потому мы и предположили генетический дефект, – подхватил мысль Бумур.

– По этому поводу есть некоторые разногласия, – возразил Иган, глядя на Оллгуда и буквально кожей чувствуя его неодобрение. Тем не менее, стоило придерживаться плана. Необходимо заставить оптиматов немного поволноваться – тогда их легче будет запутать, под влиянием эмоций они могут сбиться. План требовал пару-тройку просчетов с их стороны уже сейчас. Их необходимо вывести из равновесия – тонко и вкрадчиво.

– Макс, твое мнение? – спросил Норс. Он внимательно наблюдал за Оллгудом, его клоны, выведенные в последнее время, все как один были низкого качества. Похоже на клеточную деградацию.

– Мы уже взяли образцы клеточного материала, Норс, – сказал Оллгуд, – и разрабатываем клон. Если получим действительно хорошую копию, проверим версию дефекта генома.

– Жаль только, что клон не хранит воспоминаний оригинала, – прокомментировал несколько язвительно Норс.

– Безумно жаль, – подтвердила Калапина и взглянула на Шрайля. – Правда же?

Он уставился на нее, не отвечая. Неужто она думает, что может дразнить его так же, как смертных?

– У той девушки была пара? – спросил Норс.

– Да, Норс, – ответил Оллгуд.

– Был ли то чадородный союз?

– Нет, Норс, – сказал Оллгуд. – Оба – стерри.

– Компенсируйте утрату, – велел оптимат. – Подберите другую девушку – пускай развеется. Не нужно ему знать, что его подруга оказалась предателем.

Оллгуд кивнул и ответил:

– Норс, мы обеспечим его подругой, которая будет держать его под постоянным надзором.

Калапина мелодично засмеялась.

– Почему все забыли про Поттера, инженера-генетика? – спросила она.

– Только собирался упомянуть его, Калапина, – произнес Оллгуд.

– Кто-нибудь исследовал эмбрион? – встрепенулся вдруг Шрайль.

– Нет, Шрайль, – откликнулся Оллгуд.

– И почему же нет?

– Если мы имеем дело с организованной акцией по нарушению правил генетического контроля, заговорщики не должны догадаться, что их уже раскрыли. Пока рано их брать. Сначала нужно собрать побольше информации – о Дюрантах, их друзьях, Поттере…

– Но эмбрион – ключ ко всему, – сказал Шрайль. – Какую операцию он перенес?

– Это приманка, Шрайль, – сказал Оллгуд.

– Приманка?

– Да, Шрайль. Он послужит приманкой для всех причастных к заговору.

– Хорошо, но что с ним сделали?

– Это не важно, покуда мы имеем над ним полный контроль, Шрайль.

– Надеюсь, эмбрион тщательно охраняется, – сказал Норс.

– Тщательнее некуда, Норс, – заверил его Оллгуд.

– Направьте к нам фармацевта Свенгаарда, – приказала Калапина.

– Свенгаарда? Калапина, но почему его? – удивился Оллгуд.

– Не задавай вопросов, Макс, – отрезала она. – Просто выполняй.

– Слушаюсь, Калапина.

Она встала, давая понять, что аудиенция окончена. Прислужники тут же развернулись, как по команде, все еще помахивая курильницами, и приготовились вывести смертных из зала. Но Калапина, как оказалось, еще не закончила. Она повернулась к Оллгуду:

– Взгляни на меня, Макс.

Он посмотрел на нее, принимая этот странный испытующий взгляд.

– Разве я некрасива? – спросила Калапина.

Оллгуд пристально смотрел на нее. Стройная фигура, округлости мягко очерчены под одеждами… да, она была красива, как и многие оптиматки, но эта красота своим грозным совершенством отталкивала. Эта женщина будет жить еще неопределенное количество лет – и уже прожила сорок или пятьдесят тысячелетий. Его, Макса, плоть в какой-то момент отторгнет лекарства и ферментотерапию. Он умрет – а она будет жить, дальше и дальше…

Его низшая плоть не могла поддержать ее интерес. Отвергала ее.

– Вы прекрасны, Калапина, – только и сказал он.

– По твоим глазам этого не скажешь, – сказала она.

– Чего ты хочешь, Кала? – спросил ее Норс. – Ты хочешь этого… ты хочешь Макса?

– Мне нужен был только его взгляд, Норс, – произнесла она. – Только взгляд.

Оптимат посмотрел на Оллгуда и с интонацией притворной солидарности протянул:

– Ох уж эти женщины…

Оллгуд застыл как громом пораженный. Он еще никогда не слышал, чтобы оптимат так разговаривал.

– Я взяла слово, – сказала Калапина, – не встревай со своими шуточками. Если говорить откровенно, Макс, что ты чувствуешь ко мне?

– Ах, даже так, – протянул Норс и ехидно кивнул.

– Я отвечу за тебя, – сказала Калапина, глядя на онемевшего Оллгуда. – Ты боготворишь меня, Макс. Никогда не забывай об этом. Ты – меня – боготворишь. – Она посмотрела на Бумура и Игана – и отпустила их небрежным взмахом руки.

Макс Оллгуд прикрыл глаза, сознавая, что ее слова правдивы. Он повернулся и повел своих спутников прочь из зала – в кольце сопровождающих.

Когда они подошли к ступеням, прислужники повернули назад, и барьер опустился. Иган и Бумур свернули налево, заметив новое здание в конце длинной эспланады перед зданием Администрации. Клапаны непонятного назначения в проемах зубчатых стен раскрывались, извергая в окружающее пространство вспышки красного, синего и зеленого цветов. Внезапно путь им преградило здание, очередная игрушка оптиматов. Троица покорно двинулась в обход, что выдавало в них постоянных гостей Центра. На территории Центра можно было передвигаться, лишь полагаясь на инстинкт. Это место не поддавалось картографии, потому что оптиматы были подвержены перепадам настроения и мимолетной блажи.

– Иган!

Это был Оллгуд.

Доктора повернулись, ожидая, когда он поравняется с ними. Приблизившись, начальник службы безопасности вызывающе спросил:

– А вы – тоже ее боготворите?

– Не говорите глупостей, – бросил Бумур.

– Нет, – отрезал Оллгуд, глядя запавшими глазами, – это не глупость. Раз я – не из народного культа и не принадлежу к конгрегации селекционеров, с какой стати я должен ее боготворить?

– Но вы боготворите, – заметил Иган.

– Да!

– Оптиматы – живые боги нашего мира, – продолжил доктор. – Вам не обязательно состоять в культе или носить талисман, чтобы признавать это. Калапина лишь хотела вам напомнить, что если и существует заговор, то люди, состоящие в нем, – еретики.

– Это она хотела сказать?

– Конечно.

– И кому, как не ей, знать, как поступают с еретиками, – добавил Оллгуд.

– Истинно так, – подвел черту Бумур.