Бурченко сказал о трёх потерянных самолётах уж слишком буднично. Люди, работающие в его ведомстве, априори должны не поддаваться каким-либо чувствам. Но не так же! Меня же больше волновала судьба лётчиков.

— За день три самолёта потеряли. Разве ты ещё не успел разузнать, как именно?

— Нет. От вас услышал впервые. А что с лётчиками?

— В смысле? Ещё и с лётчиками что-то случилось? — удивился Андрей Викторович.

Нет, Бурченко не может таким глупым притворяться.

— Вы сказали, что мы потеряли три самолёта. Один — борт Борзова. С ним всё хорошо. А что с двумя другими самолётами?

Андрей Викторович посмеялся. Значит, не так всё печально.

— Теперь понятно. Мы потеряли ещё два самолёта. И виновником всего этого стал самый опасный враг, что может быть для нашего человека — его чрезмерное желание что-либо отпраздновать.

Бурченко предложил мне пройтись в ангар, чтобы оценить масштаб урона. Вернувшись в огромное хранилище самолётов, мне показали, какие повреждения получили самолёты.

Повреждённый МиГ-29 стоял в самом углу. И вопрос у меня возник очень простой: как⁈ В здравом уме сделать такое не получится.

Радиопрозрачный конус отсутствовал. Точнее, был вырван с корнем, но антенна локатора при беглом осмотре в целостности. Киль смят, руль высоты оторван.

Стоявшие рядом техники прятали глаза и переминались с ноги на ногу. Видимо, уже получили нагоняй от начальников.

— Как это случилось? — спросил я, видя совсем нехарактерные повреждения самолёта.

— Врезались в него, — сказал один из техников, пытаясь поправить болтающийся кусок конуса на носу самолёта.

— И сколько раз?

— Мы не считали, но он старался затормозить.

Виновником этого инцидента был водитель тягача и техник, который руководил им. Точнее, попросил порулить и не справился с управлением.

— Он совсем с головой не дружит? — возмутился я.

— Дружит, когда не пьёт.

— Понятно. Почувствовал в себе силы после выпитого, — сказал и повернулся к Бурченко.

Тот только развёл руками. Пройдя через плотно заставленные ряды самолётов в ангаре, Андрей Викторович подвёл меня к ещё одному повреждённому самолёту. И тоже МиГ-29. Внешне особых повреждений не было. Кроме того, что над самолётом колдовали инженеры и техники. И уж слишком сильный стоял запах смеси АМГ-10 и… спирта.

— А у вас что мужики? — спросил я, подойдя ближе к носовой стойке.

— Да руки оторвать бы кое-кому! — повернулся ко мне полный техник с отчётливым запахом «вчерашнего вечера».

А может, и «похмельного» утра.

— Кому интересно? — спросил я.

Мысль была, что это Паша Ветров, но назвали другого человека. Этот лётчик ещё на стоянке вёл себя вызывающе. Пытался учить, как готовить самолёт к вылету. А сев в кабину, тут же обделался.

— При включённых двигателях, поставил кран шасси в положение «убрано». Потом вернул обратно, когда что-то в голове щёлкнуло. Вылез и говорит, что отказ какой-то. Мол, разбирайтесь, и ушёл.

Теперь всё понятно. Из-за резкой перекладки крана шасси произошёл противоток рабочей жидкости в гидравлической системе, и вышли из строя гидроцилиндры и трубки системы выпуска-уборки шасси. Просто так ремонт этого самолёта не провести.

Я отошёл от МиГа и задумался. Какое-то наваждение следует за корабельными истребительным полком Реброва. И всё указывает на то, что дисциплина в коллективе страдает.

Неужели целый полковник не может отучить взрослых мужиков злоупотреблять спиртным? Ведь два случая привели к поломке.

— Что скажете, Сергей Сергеевич? — спросил у меня Бурченко, когда мы вышли на подъёмник.

Ветер приятно обдувал лицо. Море не было таким уж безмятежным. Одиночный Ка-29 облётывал площадку, находящуюся на большом противолодочном корабле «Маршал Тимошенко».

Несколько раз вертолёт уже неподвижно зависал в разных местах, для определения характера влияния воздушного потока.

Вдалеке, у самого горизонта, можно заметить силуэт американского патрульного самолёта Р-3 «Орион». Постоянно «западные контрагенты» прощупывают, насколько близко им можно подойти к «Леониду Брежневу».

В очередной раз раздаётся шум и гул двигателей на палубе. Як-141 выполнил задачу по патрулированию и вернулся на корабль. Ни на минуту не останавливается авиационная карусель на авианесущем крейсере!

— Что думаете, Сергей? — спросил Бурченко, вставая рядом.

— Халатность.

— Три самолёта выбыли из строя. Разве это называется «халатностью»?

— Хорошо. Пускай будет русское разгильдяйство. Вы это от меня хотели услышать?

Андрей Викторович закивал и достал из кармана пачку сигарет.

— И это тоже. Но у меня другое мнение. И оно, по счастливой случайности, совпадает с мнением командира корабля. Ребров потерял управление авиагруппой.

— Нет. Всему есть объяснение. При чём здесь Гелий Вольфрамович?

— Ну как же! Я наслышан, что в его коллективе постоянно есть проблемы с алкоголем. Вы не знали?

Будто я отслеживаю, что происходит в 101 м корабельном полку! Хотя, теперь многое становится ясным.

Нервозность Реброва, а также постоянные разговоры и обсуждения неподобающего поведения его лётчиков. Прибавить стоит к этому исповедь Борзова в нашей каюте и два сегодняшних случая ущерба по неосторожности.

— Я не лётчик его полка.

— Верно. Вы его покровитель. Думаете, мне неизвестно, каким образом был назначен на должность комполка Ребров, — спокойно сказал Бурченко.

— Вы меня в чём-то обвиняете? Можете говорить открыто, суда я не боюсь.

— Никаких обвинений. Для вас лично. А вот полковник Ребров вызывает глубокую озабоченность.

Бурченко смял пустую пачку от сигарет и выбросил за борт. Совсем не бережёт природу.

— Другого командира авиагруппы на корабле нет.

— Апакидзе? — предложил Андрей Викторович.

— Я разве сказал про смену? Это не моё дело совершенно, менять командиров. Но делать бы этого я не стал. И Тимур Автандилович не факт что согласится.

— Знаю. Он тоже «неудобный», но мне нравится. У него, как и у Реброва, жёсткий подход. Тем не менее, ваш бывший командир не справляется.

Зачем он вообще мне всё это рассказывает? Намекает, что моего бывшего командира отправит на берег? Силу демонстрирует?

Лишить авиагруппу во время боевого похода командира — бред бредовый!

— Зачем весь этот разговор? — спросил я.

— Затем, что если будет ещё что-то подобное, в дело вступлю я. И ваш Ребров будет снят с командира полка быстрее, чем он сойдёт на берег.

После этих слов Бурченко ушёл в ангар, оставив меня размышлять над сказанным.

— И поверьте мне, на боевую готовность авиагруппы это не повлияет. Как и на выполнение наших с вами задач. Тем более, вы один стоите звена «Хорнетов».

Похвалил, так похвалил! Чего теперь делать с Ребровым, ума не приложу.

С одной стороны, какое мне должно быть дело. Печально, что так в его полку происходит, но я не замполит и не куратор. Моего слова может быть недостаточно.

Есть и другая сторона. Если эти ребята не соберутся с мыслями и не перестанут заниматься ерундой, то кто прикроет меня и мою группу? Доверить жизнь молодёжи, которая только и мечтает опохмелиться — неразумно.

Немного отдохнув и поразмыслив, я решил пойти поговорить с Ребровым. Он возился со мной в училище. Что ж, теперь повожусь и я с ним.

Вечером я подошёл к его каюте, откуда было слышно тихое звучание гитары. Постучавшись и войдя к Реброву, я обнаружил его сидящим на кровати.

— Не везёт мне в смерти, повезёт в любви! — играл на гитаре Вольфрамович.

На столике стоял налитый гранёный стакан и тарелка с маринованными огурцами. По их состоянию можно судить, что лежат они давно.

Напротив кровать, на которой в том же состоянии сидел Апакидзе. Тимур Автандилович в прошлой реальности тоже сталкивался с отстранением от командования полком.

— Вот мой курсант, Автандилыч. Не один, не два, а четыре Ф/А-18 оставил не у дел. Не пьёт, не курит…

— Многие это называют диагнозом, — перебил я Реброва, присаживаясь рядом.

— Я тоже не пью и могу тебя понять, Серый, — сказал Тимур.

— Всё знаешь? — спросил у меня Ребров.

— Конечно.

Вольфрамович перестал играть и убрал гитару. К алкоголю он так и не притронулся за столько времени. Кремень!

— Знаете, я хорошо помню, когда ещё молодым командиром звена был. Пил много и не всегда по поводу. Выпивал знатно, а потом завязал резко. А подчинённые, которые были трезвенники, наоборот, стали калдырить.

— Карма, Гелий Вольфрамович, — сказал я.

— Хренарма! Разговаривал с ними, угрожал, карцером грозил, в патруль по кораблю отправлял, — возмущался Ребров.

— Это как? — удивился я.

Патруль по кораблю? Никогда не слышал о таком наряде.

— Ходили, а потом штурману группы рисовали схему корабля. Как район полётов. В море-то ничего интересного. Пускай хоть так память развивают.

— Ну, ладно командир. Тут походу всё. Придём в Севастополь, а там тебя на пенсию, а меня на Балтику обратно, — сделал вывод Апакидзе.

Ну, началось! Их ещё никого и никуда не отправляют. Немного только привести в чувство подчинённых и…

И тут моё внимание привлекла интересная вещь из гардероба. Чёрное кимоно с белым поясом. Пожалуй, надо намекнуть командирам, чем можно занять личный состав.

— Тимур, а ты не пробовал с парнями карате заняться? — спросил я.

У Апакидзе глаза на лоб полезли. Но это был не шок, а прозрение.

— А я давно думал над этим. Всё руки не доходили.

— Самый подходящий момент для внедрения нового элемента подготовки военных лётчиков.

Тимур обрадовался, что нашёл единомышленника в своём стремлении создать школу «воздушных бойцов». Однако, надо было ещё убедить Реброва.

— Что скажете, командир? — спросил я.

— Ой, спасибо, что спросили моё мнение! — возмутился Вольфрамович.

Он встал с дивана, взял гранёный стакан и засмотрелся на него.

— Вот только карате мы ещё не пробовали в процессе воспитания! Если оно не поможет, что ещё придумаем?

— Поможет. Лётчик 21 века должен быть бойцом по жизни, — уверенно сказал Апакидзе.

Вольфрамович выдохнул и поднёс стакан к умывальнику. Вылив водку, он помыл стакан и убрал в шкаф.

— Хорошо. Когда начнёте? — спросил Ребров.

— Так, вам нужно возглавить весь процесс. Как командиру, — улыбнулся я.

— Ну, нет, Родин! Я предпочитаю восточным единоборствам славянский кулачный бой. Шандарахнуть в дыню, и всё.

— Тут бить не нужно. Главное, чтобы у них воля, закалялась. И некогда бухать будет, — улыбнулся Апакидзе.

На следующее утро был объявлен подъём в 5 утра для всего личного состава авиагруппы. Я решил тоже не отставать и присоединился к утренней зарядке.

Впереди всех по палубе бежал Апакидзе и, задававший темп, Ребров.

— Кто устаёт или не может — за борт! — громко подбадривал всех Апакидзе.

— В качестве снисхождения, могу пристрелить, как загнанную лошадь, — не отставал Ребров от Апакидзе в остроумии.

Моряки были просто в шоке от подобных занятий. Все же считали, что лётчики и авиационные специалисты на авианесущем крейсере — люди привилегированные. А тут и пробежка, и растяжка. Ну а когда Тимур Автандилович стал показывать технику ударов ногами, руками и выполнять ката, у всех челюсти выпали.

Не прошло и недели занятий, как алкоголь перестал фигурировать даже в разговорах. Многие стали внимательно изучать боевое искусство, а сами тренировки Тимура Апакидзе были интересны всем.

Так и закончился месяц нашего боевого похода. Полёты становились рутиной, а стычки с американцами — элементами подготовки. Но над морем так и витало ощущение перерастания конфликта в нечто большее.

Перед очередной сменой мы довольно долго выясняли, в каком районе нужно будет провести испытания комплекса «Оберег». Инженеры предложили, что пора попробовать его использовать против корабельных средств ПВО. Дразнить крейсер «Тикондерога» не очень хотелось.

В классе подготовки Граблин показывал на карте, где сейчас расположились корабли авианосной группы американцев. Он же и ставил задачу лётчикам авиагруппы на полёты.

— По нашим данным, корабли 6го флота выстраиваются в 100 милях от входа в залив Сидра. Самый оптимальный радиус действия авиации. И не надо применять «Томагавки».

Надеюсь, что Дмитрий Александрович знает сущность массированного ракетно-авиационного удара НАТО. Пускать они будут всё, что у них есть. Для них важно в первой же атаке нанести максимальный урон, поразив ПВО противника и разгромив авиацию ещё на земле.

Как только указания для лётного состава авиагруппы закончились и класс опустел, слово взял Бурченко. Он подошёл к карте и указал на место патрулирования авианосца «Америка».

— Пора бы уже и посерьёзнее что-то сделать. Нужно подойти максимально близко к «Америке». Вызвать реакцию у лётчиков не возбраняется, — предложил Андрей Викторович, указывая на район галсирования авианосца.

— Мы слишком далеко можем зайти. До этого проверяли, как действует аппаратура комплекса радиоэлектронной борьбы только на самолётах, — сказал я.

— Инженеры утверждают, что и на корабле можно поставить помехи, — ответил Бурченко.

— Они не учитывают мощность локаторов корабля. Ослепить полностью его невозможно.

— Паникуешь, Родин, — шепнул мне на ухо Николай.

— Вы ещё не поняли, что внезапно подойти уже не получится.

Тем не менее, доказательства нужно будет снять. Быстро экипировавшись, мы с Николаем прошли через ангар и оказались на площадке подъёмника.

— А зачем два самолёта? Решил мне старый предложить? — ворчал Морозов.

От нашей фирмы на корабле были два борта. И сегодня будем использовать оба.

— Так, 311й оставь себе. Я полечу на основной машине, — оттеснил он меня от 312го борта.

— Как и на чём, решать не тебе.

После подъёма на палубу к нам быстро сбежались техники. Начали освобождать самолёты от креплений швартовки. Отчего-то все начали торопиться.

— Быстрее! Быстрей! — кричал на техников дядя Вася.

— Отчего спешка? — спросил я, но меня уже повели к самолёту.

Толком никто и ничего не объяснял. По всей взлётной палубе начались суматошные движения. Вертолёты выходили на взлётные площадки и моментально взлетали. Олег Печка пробежал мимо и стремительно стал подниматься в кабину. Просто так, из-за плановых полётов никто не будет так бегать.

Тут что-то другое. Даже ветер стал сильнее, задирая воротник комбинезона и задувая во все возможные места.

— Да кто-нибудь скажет, что не так? — громко сказал я.

— Тревога! И боевая, похоже. Гляди, — указал Морозов на юг.

Несколько минут назад в воздух поднялась крайняя пара Су-27К. Плановые полёты начались, и этот момент оказался как нельзя кстати для американцев.

Над палубой начала работать сирена. А в направлении «Леонида Брежнева» на всех парах неслись два корабля с американскими флагами.

— Идут на нас. На запросы не отвечают. На встречном курсе, — произнёс один из инженеров.

— Приказ командира взлетать! — кричал Бурченко.

Я забрался в кабину и начал запускаться. Одним глазом смотрел на приборы, другим — в море. Корабли всё к нам ближе. Где только наше охранение в лице крейсеров и эсминцев?

Взглянув перед собой, я ужаснулся. Американцы были полны решимости взять нас на таран.

Сирена выла, не переставая.