Ван Сюймин узнал младшую дочь Татьяны Михайловны, бабушки Тани. Да и как было не узнать, когда Марьянка ещё сопливой девчонкой любила играть с маленькими Цзинь и Сяосуном, была любимицей Фанфан? Очень огорчился Сюймин, что девочка Мальяша – она для него навсегда осталась девочкой – попала в лапы японцев.

После взятия станции Яньтай капитан Кавасима был назначен начальником её охраны. Он поселился в одноэтажном домике возле вокзала, в отдельной квартире, оставленной каким-то русским служащим. Две комнаты, кухня с кладовой и ванная с туалетом – можно сказать, роскошно по военному времени. И не только поэтому: на родине капитана, в городке Наха на острове Окинава, у него не было такой квартиры. Русская семья столь поспешно эвакуировалась, что ничего не взяла из домашних вещей – в прихожей остались даже комнатные тапочки, мужские и женские. Детей у них, видимо, не было.

Солдаты ввели Марьяну в дом вслед за капитаном. Тот что-то приказал, и они вышли. Марьяна устало опустилась на табуретку, стоявшую у стены прихожей. Капитан посмотрел гневно, даже открыл рот, но, ничего не сказав, прошёл в комнаты.

Марьяна откинулась к стене и прикрыла глаза. В груди защемило: прощай, мой генерал, не видать тебе больше своей берегини… Казаков жалко, не уберегла… Сбросили их в реку, плывут теперь в Жёлтое море, глядя в небо мёртвыми глазами…

Она вздохнула: эх, умыться бы, может, напоследок. Словно подслушав её мысли, из комнаты вышел капитан, уже в домашнем халате, шёлковом, расписном.

– Тебе надо помыться. Там, – он указал, – ванная и туалет, то есть уборная.

Марьяна приподнялась, но он остановил:

– Эй, подожди. Как тебя звать?

Вопрос прозвучал неожиданно хлёстко, как удар плёткой.

Марьяна усмехнулась:

– Зачем тебе моё имя? Зови меня Эй.

Он взглянул удивлённо, потом улыбнулся, обнажив два ряда крупных жёлтых зубов:

– Пожалуй, ты права: коротко, удобно.

– А мне тебя как называть? Или прислуге не обязательно?

– Называй меня господин или мой господин.

– Ишь ты, мой господин! Длинно и неудобно.

– А как удобно?

Марьяна даже не задумалась:

– Жаба.

– Что=о?! Я в Петербурге учился, русский язык знаю. Что ты себе позволяешь?! Я прикажу тебя выпороть!

– Да лучше уж сразу расстреливай. – Марьяна криво улыбнулась. – Ладно, не гимизи: жаба, по=нашенски, по=амурски, «сухая гроза». Это когда тучи, гром и молния, а дождя нету. На тебя похоже.

Капитан засмеялся:

– По ситуации – да, похоже. Но зовут меня Кэзуо, что означает «гармоничный человек». Ты понимаешь слово «гармоничный»?

– Как не понимать! Играют на тебе, как на гармони. То романс, то плясовую.

– Шутишь? Это хорошо. Ты была сестрой милосердия, я это понял по сумке с красным крестом, но почему ты стреляла по нашим солдатам?

– Я пойду в ванную.

Марьяна снова попыталась встать, но капитан не позволил:

– Пойдёшь, когда ответишь. Сёстры милосердия не должны стрелять. Почему ты это делала?!

– Не кричи. Я стреляла по врагам, защищая раненых. Вы не должны убивать пленных и раненых, но вы это делаете.

Кавасима не нашёл, что ответить. Махнул рукой: иди!

В ванной комнате имелся котёл, вмурованный в печь, топившуюся дровами и углём. Сейчас он был полон горячей воды. В белой металлической ванне тоже была вода, но холодная. Марьяна разбавила её кипятком, разделась, с наслаждением погрузилась в обволакивающую тёплую жидкость и закрыла глаза.

Думать не хотелось, но мысли против воли проскальзывали, одна неприятней другой. Этот «гармоничный человек» явно имеет на неё виды, причём самые простые. Попользуется, а потом в лучшем случае выбросит на улицу, в худшем – уничтожит. И неважно, каким способом. Марьяне доводилось слышать, что японцы очень вежливый и очень жестокий народ. Да она и сама увидела, как они закололи штыками совершенно беззащитных людей. Бедные парни!

Она не услышала, как вошёл капитан, почувствовала его пронзительно-испытующий взгляд и открыла глаза. Он стоял в изножье ванны и оценивающе разглядывал её обнажённое тело, покрытое прозрачной водой.

«Ну и пусть, – равнодушно подумала она, – всё равно к этому идёт, а там, глядишь, сложится удачно и можно будет сбежать».

О Мищенко старалась не вспоминать: что толку сердце терзать?

– Я принёс полотенце, – сказал наконец «гармоничный человек» и показал большое мохнатое полотнище. – А ты похожа на цветущую ветку сакуры.

Он пододвинул табуретку и уселся, по-прежнему не сводя с Марьяны глаз. Она ни одним движением не показала, что ей неприятно и просто стыдно.

– Хочу поговорить. – Марьяна пожала плечами: говори, кто против? – Ты умна и, конечно, поняла, почему тебя не убили там, на берегу. Но я не хочу, чтобы ты была обычной наложницей. – Марьяна удивлённо взглянула на неожиданно смущённое лицо японца. – Да-да, не хочу… Понимаешь, у меня в Японии есть жена, но оказалось, что она не может рожать. Развестись не могу, потому что мои родители, братья и сёстры, они все живут на её деньги. А я люблю детей! И хочу, чтобы ты родила мне ребёнка. Дочку или сына – всё равно. Ты очень красива, и ребёнок будет похож на тебя.

– А если на тебя? – усмехнулась Марьяна. – Ты, конечно, не обезьяна, но всё-таки?

– Если он будет зачат не насильно, а по согласию, он сам выберет красоту. Так мне говорила моя бабушка. Я не прошу тебя любить, будь хотя бы нейтральной. Умоляю: роди мне ребёнка! Ты будешь не в плену, а просто под надзором. Захочешь – выйдешь в город, у тебя будут деньги, чтобы купить, что пожелаешь. Только обещай, что не убежишь. А родишь – я тебя отпущу и денег дам. Ты будешь мусумэ.

– Это что за птица?

– Мусумэ – это временная жена. В Японии принято бедных девушек отдавать во временные жёны иностранцам-богачам, чтобы они накопили денег на обычное замужество.

– Занятно… Ну, насчёт того, что отпустишь, я, конечно, не верю, – медленно сказала Марьяна. – А не соглашусь, чё будет? Как поступит «гармоничный человек»?

– Плохо будет. Для тебя… и для меня тоже. Я отдам тебя солдатам.

Марьяна засмеялась:

– Очень гармоничное решение!

– Что делать, война…

– Русские с женщинами так не поступают.

– Все так поступают. Женщина на войне бывает более необходима, чем патроны или еда.

О! Вовремя японец напомнил о еде – у Марьяны немедленно скрутило желудок, она вспомнила, что в этот день ничего не ела.

– Я есть хочу, – заявила Марьяна и поднялась.

Стекающие по телу струйки воды, отражающие свет из окна, превратили идеальную фигуру в античную статую. У Кавасимы от восторга наполнился рот слюной, он всхлипнул, глотая, и поспешно развернул мохнатое полотнище. Марьяна благосклонно приняла его, обернула себя на уровне груди и ступила на пол.

– Я хочу есть, – повторила она, и капитан ринулся из ванной на кухню.

Марьяна приняла предложение стать временной женой. А что было делать? Лечь под ненасытных солдат и закончить жизнь в лучшем случае развалиной-шлюхой, а в худшем… Об этом даже думать не хотелось. Неет, ей 28 лет, она полна сил и ещё кое-что сумеет сделать на этом свете. А ребёнка родить – почему бы нет? Мищенко не хотел, он ей сам сказал об этом, а этот «гармоничный человек» хочет. Ну, подумаешь, японец, враг, так он сегодня враг, потому что война идёт, а вчера врагом не был и завтра, скорее всего, не будет, а ребёнок-то останется. Ещё один человечек! Вырастет, и у него… или у нее?.. будут дети, внуки, и во всех будет русская кровь. Её, Марьянина, кровь. Японцы будут с русской кровью! А что? Тоже неплохо.

Кавасима оказался неплохим «временным мужем». Марьяна поначалу приняла его равнодушно, однако страстная её натура быстро стала отзываться на умелые и неожиданно приятные призывы мужского естества, и однажды она ощутила стремительный прилив чего-то необъяснимого, прилив, завершившийся пронзающей всё тело молнией наслаждения.

– Запиши этот день, – сказала она Кавасиме. – День зачатия твоего ребёнка.

Крик восторга, который испустил «временный муж», стал восклицательным знаком, завершившим их ночной разговор. Кавасима осыпал поцелуями тело Марьяны, и они впервые не вызвали у неё брезгливости. Она лежала расслабленная, переполненная дотоле не испытанными ощущениями, которые даже не имели названия. Что её больше всего удивляло, это чувство нежданного счастья.

На следующий день капитан подарил ей золотую брошь в виде ветки сакуры, мелкие розовые жемчужины изображали цветки японской вишни.

– Это украшение моей матери, – сказал он. – Она наказала преподнести его женщине, которая подарит мне первого ребёнка. Я всегда носил его с собой. Женщин у меня было много, но ни одной достойной. Ты – первая. Поэтому проси, что хочешь.

Марьяна потянулась всем телом, дрожавшим от желания повторить. Капитан понял:

– Это сейчас. Я имею в виду – потом: сегодня, завтра…

– Ну, тогда разреши сходить на шичан без конвоя.

– А не сбежишь?

Марьяна коротко усмехнулась:

– Раньше обязательно бы сбежала. Теперь – нет. Скоро весна, надо приодеться, приобуться…

Кавасима заглянул ей в лицо:

– Хорошо. Будешь ходить без охраны. Я дам тебе пропуск, чтобы не забрали патрули.

«Отправишь тайных соглядатаев, – подумала Марьяна. – Плевать! Закажу себе джимы у Ван Сюймина – никто и не подумает, что мы давно знакомы».

Старого знакомого – по отношениям в Благовещенске почти родственника, по крайней мере, близкого соседа – она приметила при первом же посещении шичана, куда ходила под охраной солдата с винтовкой. Ван Сюймин сидел у дверей своей мастерской и занимался мелким ремонтом поношенной обуви. Они встретились глазами и на секунду задержали взгляды, как бы дали понять, что узнали друг друга; Марьяна при этом чуть заметно отрицательно качнула головой, показав, что признавать знакомство не нужно.

Тогда она думала о побеге, теперь же капитану сказала правду. Вернее, полуправду, потому что решила: рожу и сбегу. Умом понимала, как тяжело будет расставаться со своей кровинкой, однако приносить в подоле японского ребёнка не желала. Не из боязни осуждения со стороны родичей и знакомых: на их мнение ей было, грубо говоря, наплевать. А вот тятя родимый бы не одобрил – это другое. Григорий Степанович был русским патриотом, как и его отец, который погиб от рук англичан и французов в бухте Де-Кастри, защищая российский флаг.

Джимы для весны в ту пору заказывать не имело смысла, отложила до марта, а собралась лишь в начале апреля, когда живот уже заметно округлился. У Ван Сюймина были гости: приехала Цзинь и привезла сына, четырёхлетнего Сяопина. Внук хозяйничал в мастерской деда, играл с обувными колодками, обрезками кожи, а Цзинь отправилась закупить продукты для праздничного обеда: Сюймин приезд дочери с внуком посчитал большим праздником. Марьяна на минутку разминулась с ней, зато смогла вдоволь налюбоваться златокудрым и зеленоглазым Сяопином, который щебетал по-китайски что-то придуманное для игры. Он ни к кому не обращался – говорил для себя. Дети, играя, любят сочинять.

«Как же он похож на маленького Ваньку», – глядя на мальчонку, думала она, в то время как Сюймин обмерял её ногу.

Она оставила родительский дом, как только исполнилось семнадцать, красотке Цзинь тогда было лет десять, а Ивану – двенадцать, но одного взгляда на Сяопина было достаточно, чтобы понять, чей он сын.

«Ах, Ванька, Ванька, – сокрушалась Марьяна, – что же у вас не срослось?»

Она слышала про благовещенское утопление, но это случилось уже так давно и никак не связывалось с семьёй китайского друга, как будто бы и не было.

Отвлёк её от грустных мыслей сердитый возглас Ван Сюймина:

– Говорю, говорю, и всё мимо ушей!

Мастер мерял и записывал результаты на листе бумаги, на котором уже красовался контур ноги Марьяны, при этом вроде бы по-стариковски что-то бормотал себе под нос. Однако это со стороны могло показаться, что бормочет, на самом деле Марьяна хорошо понимала каждое слово, просто отвлеклась на мальчонку.

– А? Чё? – спохватилась она.

– Какую кожу будешь брать? – Сюймин выложил образцы и пробормотал: – Бежать надумала?

Марьяна перебирала образцы и отвечала, почти не разжимая губ:

– Надумала, но нескоро. Война вот-вот закончится, тогда будет проще. Подождём.

Она выбрала кожу вишнёвого цвета. Ласково погладила почти шёлковую поверхность и громко спросила:

– Перчатки такие сшить сможешь?

Ван Сюймин, ни слова не говоря, достал лист бумаги и обрисовал на нём ладони Марьяны. Потом сделал замеры.

– Приходи через неделю на примерку.

– Жалко, Цзинь не увижу. Внук у тебя красавец, – заметила Марьяна.

– Кровь хорошая, – скупо откликнулся Сюймин. – А Цзинь, может быть, ещё увидишь. – И сразу, без перехода: – У тебя с японцем любовь?

– Обещал отпустить, когда рожу.

– Великий Учитель сказал: «Чтоб узнать, где живет твое сердце, обрати внимание, где бродит твой ум в минуты мечтаний».

– Сердце тут ни при чём! И твой Учитель – тоже! – сердито сказала Марьяна и встала. – Цзай цзень, фуцин![7]

– Цзай цзень, нюэр[8]!

13

Цзинь задержалась, потому что встретила брата. С ним был молодой человек, который при виде Цзинь просто окаменел.

Сяосун, расцеловавшись с сестрой, оглянулся на него и не смог удержаться от смеха:

– Чаншунь, очнись! У тебя такой вид, будто ты увидел богиню. Это всего лишь моя сестра Цзинь. – И представил: – Это Дэ Чаншунь, наш брат по благовещенской бойне.

Цзинь и Чаншунь обменялись приветствием гуншоу[9]. Чаншунь по-прежнему не отводил взгляда от девушки.

– Да что ты к ней прилип? – возмутился Сяосун. – Посмотри, она даже заалела от смущения.

– Простите, – пробормотал парень. – Я… я не могу…

Внезапно он повернулся, побежал и скрылся из глаз, ни разу не обернувшись.

Сяосун и Цзинь, раскрыв рот, смотрели, как он удаляется и исчезает.

– Что это с твоим другом? – спросила наконец Цзинь.