Видя, а больше чувствуя растущую приподнятость сына, повеселел и Фёдор. Он, конечно, сожалел об утраченном первом внуке, но Кузя, Настя, Ваня и вообще вся русская семья были ему куда ближе и родней. Порванную верёвку обратно не сплетёшь, а ежели свяжешь, даже крепкий узел всегда будет напоминать о разрыве.

Бурная радость от встречи родных окончательно развеяла дурные мысли. Дед Кузьма помолодел лет на десять, Настя и Арина висли не шеях мужей. Бабушка Таня хлопотала вокруг и около: хотела и зятя с внуком обнять, и с обедом поспеть. Настя сразу же потащила Ивана наверх, чтобы «Кузю показать». Вернулись лишь по зову к столу, раскрасневшиеся, с глазами столь яркими, хоть горницу освещай.

– Будем ждать прибавления, – тихонько сказал Фёдор жене, и оба засмеялись.

– Настёну Ване война принесла. Как награду, – задумчиво добавила Арина. – У тебя вон крест Георгиевский, а у него – Настя.

– Такая жена лучше всякого креста, – сказал Фёдор.

По-особенному сказал, с нажимом. Арина с любопытством взглянула на него и вдруг озаботилась:

– Слышь, Федя, ты в Хабаровске был. Еленку с Пашкой не проведывал?

Фёдор смутился:

– Хабаровск большой, а я был-то всего ничего. Домой спешил.

– Как уехали, только два письма и было, – вздохнула Арина. – На Еленку не похоже: она ж у нас боёванная, вся на виду, должна объявиться.

– Объявится, – с готовностью подтвердил Фёдор: очень ему хотелось перед женой любимой оправдаться.

– Зато Марьяна насовсем пропала, – горестно покачала головой Арина. – Маманя всё об ней думает. Не говорит ничего, но я-то по глазам вижу. Крутельна девка! Знать бы, что с ней?

11

Не зря говорят: чутче сердца материнского ничего нет. Про себя поминала Арина Еленку, можно сказать, каждый Божий день, а вот спросила первый раз. Впрочем, прежде спрашивать-то было некого – не маманю же или свёкра, деда Кузьму. Это всё равно что спросить у иконы Албазинской Божьей Матери, список с которой стоял на божничке в красном углу, – ясно, что не ответит. Хотя нет, Божью Матерь иногда спрашивала, когда уж совсем невмоготу становилось, и та вроде бы утешала – взглядом ли кротким, откликом ли душевным. Не случайно образ Сына Божьего на иконе находится в груди Богородицы, а сама икона называется «Слово плоть бысть». Сказанное воплощается.

И вот помянула Арина в разговоре с Фёдором дочку, рано из дому упорхнувшую, словно почуяла встречу скорую, а она – тут как тут, на пороге! На другой день, только передохнули Саяпины от долгожданной радости, – нате вам: объявились Черныхи. Утренним пароходом, всё семейство, ещё и друга прихватили.

– Батюшки светы! – ахнула Арина Григорьевна, открыв калитку, которую с недавнего времени стали на ночь запирать от лихих людей.

Впереди стояла улыбающаяся Еленка с белым свёртком на руках, за её спиной скалил зубы под чёрными усами Павел с чемоданами, и какой-то бородатый хмуроглазый мужик стоял.

– Федя, Ваня, – заголосила Арина, отступая и то прижимая руки к груди, то сразу обеими приглашая нежданных гостей входить, – гляньте, кто пожаловал! Настя, папаша!..

Из дома во двор посыпались кое-как одетые Саяпины. С криками: «О-о! Нашего полку прибыло!» – заобнимали, зацеловали Черныхов. Из соседней усадьбы прибежала бабушка Таня, тоже закудахтала. Арина Григорьевна перехватила у Еленки белый свёрток, раскрыла конвертик и заворковала:

– А кто это у нас тут такой хорошенький? А у кого это глазки голубенькие? А волосики-то чёрненькие, а носик-то пупырышкой?

Обитателю свёртка, видимо, оценка носика не понравилась, и по двору разнёсся басовитый рёв. Еленка вырвалась из объятий бабушки Тани, ринулась к своему чаду:

– Кака-така пупырышка? Где ты пупырышку увидала?!

Она отобрала у матери свёрток, прижала к груди, и рёв мгновенно прекратился. Арина с восхищением смотрела на дочь:

– Мамка! Как есть мамка! Красава!

Все окружили их, Саяпины старались заглянуть в конвертик, одобрительно цокнуть языком, а Еленка раскраснелась, довольная, слегка покачивала драгоценный кулёк; цветастый платок, покрывавший голову, сполз на плечи, золотые волосы сияли под утренним солнцем, и бабушка Таня, стоявшая рядом с Ариной, сказала негромко:

– Богородица, да и только!

– Чё? – очнулась от любования дочерью Арина.

– Прям Богородица наша Еленка, – повторила бабушка.

– Ну, ты скажешь, мамань! – слабо возразила Арина, а сама подумала: «И верно, вылитая Богородица. Хоть икону пиши, не хуже Албазинской получится».

Последним к свёртку подошёл дед Кузьма, тоже довольно цокнул и спросил:

– Ну, и как кличут это чудо-чудное?

– Ванечка! – чуть слышно отозвалась смущённая Еленка.

– Как-как?

– Иваном его кличут, – громко сказал Павел. – Иван Павлович Черных!

– Это в честь меня? – обрадовался Иван. – Вот не ожидал! Спасибо!

Во всё время этой суматохи спутник Черныхов стоял в стороне с небольшим чемоданчиком в руке и с улыбкой наблюдал за происходящим. К нему подошёл Фёдор:

– Еле узнал тебя в бороде. Здорово, Митрий!

– Здравствуй, Фёдор.

Они обнялись. Фёдор обратился ко всем:

– Прошу любить и жаловать. Это – Дмитрий Иванович Вагранов, наш с Ваней старый боевой товарищ. А это, Митя, мои самые что ни на есть ближайшие: батя Кузьма Потапович, тёща Татьяна Михайловна, супруга моя дорогая Арина Григорьевна и невестушка Анастасия Степановна. Есть внук, Кузя маленький, но он, пожалуй, ещё спит в теремке без задних ног. И давайте-ка, бабоньки мои ро́дные, беритесь за дело. Всем есть хочется! Ваня, тащи Кузину люльку, Ваню маленького положим, приглядывать будем. А мне с Митей да Пашей поговорить надобно. Ну и, конечно, батя с нами.

Все разбежались, занялись чем указано. Ванюшку в люльке устроили в тенёчке, а Фёдор с отцом и сыном и Павел с Дмитрием заняли скамью под клёном. Еле уместились. Саяпины достали трубки, а приезжие заявили, что не курят.

– Мы – не казаки, – сказал с усмешкой Павел.

– Да как же так… – попытался оспорить Иван, но дед Кузьма цыкнул на него:

– Человек сам решат, какого он роду-племени.

– Ладно вам, – остановил начавшуюся было свару Фёдор. – Дело есть поважней. И перво наперво вопрос к вам, Паша и Митя: чего ради вы тут объявились?

– Ну, ты не загинай: чего ради, чего ради! – запыхтел дымом дед Кузьма. – Пашка всё ж таки зять твой, внука привёз…

– Погоди, батя. Митя мне тоже не чужой. Можа, роднее Павла… – Фёдор помолчал и вздохнул: – Их полиция ищет. Я в Хабаровске случа́ем узнал.

– Ты в своём уме? – Дед поперхнулся дымом и закашлялся. – Чё они, нагрезили чего? Не воры, поди.

– А вот кто они, пущай сами скажут.

Павел с Дмитрием переглянулись, Вагранов кашлянул в кулак.

– Мы, конечно, не воры. Но вы, наверно, знаете, что в России революция, что девятого января царские войска расстреляли рабочих, которые с жёнами и детьми шли к царю с просьбой о помощи…

– Чё такое? – вскинулся дед Кузьма. – Да быть того не могёт, чтобы царь-батюшка…

– Тихо, батя, тихо, – остановил отца Фёдор. Глянул на Ивана – тот от сказанного Дмитрием просто остолбенел: то ли тоже ничего не знал, то ли за царя оскорбился – и продолжил: – По всей России народ бунтует, где-то больше, где-то меньше. Обнищали люди из-за войны, голодают… У нас, я слыхал, рабочие на заводах тоже бастуют.

– Дык они часто недовольны: платят, мол, мало. Казаки в станицах тож поразорялись. Служба. Одни бабы да малолетки на хозяйстве.

– Вот видите, – сказал Павел. – Мы с Дмитрий Иванычем в мастерских железнодорожных насмотрелись. Люди за гроши мантулят, а хозяева только подгоняют: давай, давай!.. А царь…

– Царя не трожь! – Это сказал уже Фёдор. – Нас много, а он – один. Губернаторов и то, почитай с полусотню, а чиновников вообще не счесть, и все воруют да обманывают. Чё ж он один-то против них? Ему помогать надобно.

– Разогнал бы всю эту камарилью, – усмехнулся Вагранов. – Власть-то у него самодержавная: что хочу, то и ворочу. Войну с япошками затеял, сколько народу положили, а ради чего? Они там капиталы нажили на крови народной, а помазанник Божий ни при чём? Если он возле себя терпит всякую сволочь, да ещё и потакает им, кто ж тогда он сам? Так что бросьте, товарищи, его защищать! Лучше оглянитесь на своих казаков. У вас вон дом крестовый, с подклетью, даже с мансардой, хлева, амбары, огород богатый, а они порой на хлебе да воде, в избушках засыпных, дранью крытых, а то и в землянках, как первопоселенцы.

– Мы с Татьяной первопоселенцы, и чё? – возник дед Кузьма. – Живём теперича как люди, в своих домах. Не в хоромах, а всё ж таки! Работать надобно, а не фазанов гонять.

– Теперь понятно, почто вас полиция ищет, – криво улыбнулся Фёдор. – А нам-то чё делать? Мы, поди-ка, присягу давали верой и правдой служить царю и Отечеству. По этой присяге мы должны вас скрутить и сдать власти.

– Поступайте, как совесть велит, – сказал Дмитрий, а Павел кивнул, подтверждая слова старшего товарища.

– Эй, мужья и гости дорогие, – позвала Арина, – давайте к столу. Опосля наговоритесь.

Стол был, как говорится, на скорую руку: аржаные лепёшки с мёдом, яйца, сваренные вкрутую и порубленные с зелёным луком, вяленая кабанятина с хреном, молоко из погреба и домашний квас. Ну, и чай, конечно, какой же казачий стол без чая – сливана[6] или затурана? Было кое-что и покрепче, чтоб лучше елось и пилось. Но на завтрак не больше чарки. Ради встречи.

После завтрака приезжих отправили отдохнуть к бабушке Тане, благо у неё дом после бегства Чаншуня целыми днями пустовал: она большую часть дня проводила у Саяпиных, помогала Арине по хозяйству. Хозяйство было не то чтобы большое – две лошади, корова, пара кабанчиков, десяток куриц с петухом, а кроме того, огород в четверть казённой десятины, – однако всё ухода и внимания требовало.

При всём при том бабушка успевала и в своей усадьбе потрудиться – хватало хлопот с той же козой Катькой или с грядками огуречными, – но всё-таки после смерти ненаглядного Гришеньки и отъезда Марьяны не любила одиноко в доме засиживаться. Потому даже обрадовалась, что гостей к ней определили. Проводила к себе, отправила Еленку с дитём наверх, а Павла и Дмитрия позвала в горницу, где на одной из свободных от окон стене висели шашка и ружьё мужа, на другой – рядом с его живописным портретом – портрет графа Муравьёва-Амурского, литографии бухты Де-Кастри с парусными кораблями (в этой бухте геройски погиб отец её Гришеньки); божница с лампадой была заставлена иконами, среди которых выделялась икона Николая Чудотворца. Всё это беглым взглядом охватил Дмитрий Вагранов, в то время как Павел тяжело уселся за стол и охватил голову руками.

– Что будем делать, брат? – глухо, из-под рук, спросил он. – Как видишь, верноподданные Саяпины могут сдать, особо не заморачиваясь.

– Я так не думаю, – спокойно сказал Дмитрий. – Саяпины – люди честные, порядочные. Не сдадут, хоть и понимают, что мы прибыли с задачей поднимать казаков против самодержавия.

– Самодержавие – это чё за штука така? – поинтересовалась Татьяна Михайловна из кухни.

– Это когда вся власть в руках одного человека, – откликнулся Дмитрий, сев по другую сторону стола, – и над ним, как нам говорят, никого, кроме Бога, нет. Но поскольку Бога тоже нет, значит, он на самом на верху.

– Ишь как, Бога нет! – Бабушка вошла в горницу с плошкой, полной выпечки: там были и коршуны с черёмухой, и блюдники, и шаньги с творогом. Пахли так, что у гостей слюнки потекли. – Угощайтеся. – Поставила плошку и села напротив, положив на стол морщинистые руки. – А кто ж, окромя Бога, смог бы и землю, и солнце, и нас, бедолаг, сотворить?

– Наука знает, а мы – люди неучёные, – усмехнулся Дмитрий. – Сдаётся мне, уважаемая Татьяна Михайловна, что вы нас сюда позвали не о сотворении мира говорить.

– Чё верно, то верно: не за тем. Как я своим неучёным умишком поняла, вы сюды не от полиции прибежали, а хотите казаков амурских супротив власти взбулгачить. Токо ничё у вас не выйдет.

– Это почему? – поднял голову Павел.

– Ты, Пашенька, от земли давно оторвался, да она тебе не больно-то интересна, потому как не знашь ты её.

– Не знаю, ну и чё?

– А то, что у народа щас страда уборочная, заготовки на зиму, ему не до вашего самодержавия. Вот зима-зимушка позёмку завьёт, найдутся охотники, а нонеча надобно вам в какой-нито схрон уйти.

– Какой схрон, бабушка? Партия нас агитировать за революцию послала, а не по схронам прятаться. – Пашка аж кулаком пристукнул по столу, да так, что плошка подпрыгнула и опрокинулась – вкусняшки по скатёрке рассыпались.

Бабушка Таня проворно собрала их обратно в плошку, приговаривая:

– Ты, милок, кулачком не стучи, а стару каторжанку слушай.

– Вы – каторжанка?! – изумился Дмитрий. – За что отбывали?

– За убивство, милок, за убивство.

– Не может быть!

– В жизни всё могёт быть. Но я не убивала. Не там оказалась да не в то времечко. И ладно вам! Не обо мне разговор. Каторга за вами ходит, а я хорошо её знаю. Не приведи Господь! – Бабушка перекрестилась на божничку. – Ежели полиция хабаровская вас ищет, то сюда обязательно телеграмму дадут, а здешние перво-наперво к Пашиной родне заявятся. Саяпины вас не сдадут, но время не терпит. Надо вам на тот берег уйти и до осени затаиться. А там как Бог даст.

– Как же мы уйдём? Пристань вся на виду. И таиться нам некогда.

– Идите в Верхне-Благовещенский. Там на улице Береговой, в доме под железной крышей Роман Богданов живёт, Гришеньки моего корефан. Скажете: от бабки, мол, Шлыковой, ну и чё надобно. Он всё устроит.

– А Еленка с Ваняткой… – начал было Павел, но бабушка его перебила:

– Они останутся. И не перечь! Спросят – скажем: приехали, мол, на побывку.

12

Капитан Кавасима шагал быстро, не оглядываясь, за ним два солдата с винтовками вели Марьяну, держа её под руки. Она шла, глядя в землю, и не заметила, как встречный седобородый китаец, плетущийся сгорбясь и опираясь на палку, вдруг удивлённо вскинул голову, остановился и проводил взглядом процессию.