На крыльцо из дома выглянул парень в расстёгнутом пальто с красным бантом на отвороте:

– Эй, господа, айда-те! Ждут! – И скрылся.

– Идёмте, – сказал Кожевников членам Народного совета, а Гамов предупредил казаков:

– Услышите выстрел – врывайтесь на подмогу.

Большевики ждали стоя. При появлении делегации Мухин протянул Кожевникову лист бумаги:

– Это – текст телефонограммы с моей подписью. Мы согласны. Я уже позвонил куда надо.

Делегаты и подумать не могли, что большевики используют отпущенные десять минут не для споров, как обычно, а для конкретных действий. Выход из дома губернатора в сквер возле Общественного собрания никем не охранялся, и это, по сути, оказалось весьма важным для последующих событий.

Мухин отправил несколько человек в пункты размещения солдат, поддерживающих советы, и к рабочим на территории Чепуринского завода, бастовавшим уже несколько дней, с одним заданием: немедленно уходить из города к Астрахановке, под защиту экипажей Амурской военной флотилии, безоговорочно стоявших за большевиков. По телефону был отдан приказ караулу на телеграфно-телефонной станции разослать в ближайшие города, признавшие новую власть – то есть в Читу, Хабаровск, Владивосток, Свободный (бывший Алексеевск) и на станцию Бочкарёво, – призыв прийти на помощь амурским большевикам.

Краснощёков предлагал и самим уйти через сквер, однако Мухин не согласился: их побег открылся бы сразу, и Народный совет не стал бы медлить с ликвидацией противников.

– Но они нас могут расстрелять, – волновался главный борец за Советскую власть на Дальнем Востоке. – Я бы на их месте так и поступил.

– Они интеллигенты, не от мира сего, – усмехнулся Мухин. – Что обещают, всё исполняют. Гамов гарантировал безопасность, значит – обеспечит.

– Вряд ли он удержит толпу, если та захочет нас линчевать!

– Это что, казнь такая? – удивился Алексеевский.

– Казнь! – сорвался Краснощёков. – Через повешение, без суда и следствия!

– Тогда пусть лучше отправят нас в тюрьму, – сказал его товарищ Бугаев.

Остальные промолчали.

– Что ж, в тюрьму, так в тюрьму, – подвёл черту Мухин. – Нам не впервой.

Мухина, Краснощёкова, Бугаева и ещё шесть большевиков под охраной казаков повели «на горку» сквозь рычащую, брызжущую злобой толпу. Они чувствовали себя неуютно, потому что впервые так близко столкнулись с яростью людей, которым, казалось бы, ничего плохого не сделали, но которые были готовы растерзать их на куски.

Гамов остался возле дома губернатора, придержав остальных участников мухинского заседания:

– Подождите малость, вы пойдёте в другое место.

Кого-то увели в полицейское управление, кого-то – в подвалы Чуринского магазина, кого-то – в казармы военного лагеря. Утром выяснилось, что около тысячи человек – солдат и рабочих – ушли в Астрахановку, что в семи верстах от города, на базу флотилии. Естественно, с оружием – никто и не подумал разоружаться.

Этот факт вызвал в руководстве Народного совета небольшую дискуссию. Кожевников, Шишлов и Алексеевский намеревались махнуть на «большевистские остатки», как изящно выразился городской голова, демократической рукой и заняться насущными делами, коих было (опять же, по мнению Алексеевского) невпроворот. Гамов, милицейские командиры Языков и Лемешев ратовали за то, чтобы покончить с «красной заразой» до основания, а для этого идти походом на Астрахановку.

– Вы думаете, они смирятся с поражением? – спрашивал атаман демократов. – Вся страна встала перед ними на колени, а тут какой-то Благовещенск заартачился, требует легитимности власти.

– Большевики начали с Петрограда, мы начнём возрождение с Благовещенска, – возразил Кожевников. – Глядя на нас, Россия поймёт, что с большевиками можно справиться и без пролития крови, последует за нами. Вы же сами говорили, что Забайкальское и Уссурийское войска придут на помощь. Семёнов там, Калмыков…

– Говорил и верю, что придут. Но без крови не обойтись, и для начала надо взять Астрахановку.

37

22 февраля прошло в организационных хлопотах. Заместитель Гамова, полковник Вертопрахов, собрал офицеров и распределил командование отрядами – городской и добровольной милиции, гимназистов и старшеклассников реального училища с их учителями, служащих учреждений и частных компаний, просто обывателей и лиц вольных профессий. Японская диаспора представила добровольческую дружину. Из медицинских работников сложился специальный отряд. Всего набралось около шести тысяч, однако людей, владеющих оружием, было мало, а знакомых с воинским делом и того меньше.

– Ну как, Роман Андреевич, наши дела? Отстоим демократию? – Гамов вернулся с телеграфно телефонной станции, где пытался связаться с атаманом Семёновым.

Сорокасемилетний Роман Андреевич Вертопрахов успел повоевать и в китайском походе 1900 года, тогда он был хорунжим, и в Русско-японскую – участвовал в рейде генерала Мищенко на Инкоу, а в 1915-м сформировал 2-й конный полк Амурского войска, вместе с ним ушёл на фронт и с ним же в январе 1918-го вернулся в Благовещенск. Восемь орденов и три медали отметили его заслуги. Самым ценным для него был орден Святого Георгия IV степени. Да, из «георгиевских» самый малый, но он давался за конкретные боевые подвиги, а не вообще «за храбрость», тем и памятен. Опытнее его в военном деле не было в это критическое время не только в правлении войска, но и, пожалуй, во всём Благовещенске.

– Трудно сказать, Иван Михайлович, – ответил полковник. – По количеству мобилизованных я вам докладывал, военного опыта у них кот наплакал. Офицеры – тыловики, пороха не нюхали, боевыми подразделениями не командовали, про гражданских и говорить нечего. Самые опытные, солдаты-фронтовики, ушли в Астрахановку. Железная дорога в руках большевиков, по ней к ним придёт подкрепление – и техникой, и живой силой. Кстати, как там с Семёновым? Что-нибудь обещает?

– Нет связи, – угрюмо уронил Гамов. – А китайцы держат нейтралитет. Ладно… Бог с ним, с Семёновым. Насколько знаю, он всегда о себе заботился. Как наши казачки?

– Казаков я взял под своё командование. Они уже получили задание: по Новотроицкому тракту обойти Астрахановку и с севера ударить по тылу большевиков. Мало их, но я больше всего рассчитываю на их военный опыт, на верность долгу.

«Знал бы ты о моём разговоре с Саяпиными, – подумал Иван Михайлович, – верно, поостерёгся бы столь решительно им доверять».

Полковник явно жил ещё свежими воспоминаниями о боях, где казаки показывали отчаянную решимость, верность воинскому братству, и этого для него было достаточно.

– А офицеры, – хмыкнул Вертопрахов, – вы не поверите, решили состряпать что-то вроде бронепоезда.

Полковник не шутил. Из офицеров сложилась группа, взявшаяся создать бронепоезд. Для этого водрузили на платформу пушку, защитили её железными листами; листами же блиндировали паровоз и борта платформы с прорезями для стрелков, и к утру следующего дня «бронепоезд» был готов. Паровоз толкал платформу впереди себя, а сзади к нему прицепили два вагона с отрядом горожан. Другие отряды должны были наступать пешим порядком.

Казалось, всё было продумано основательно: к полудню «бронепоезд» двинулся в поход, отряды пошли по намеченным маршрутам. Однако получилось, как в известной присказке писателя Льва Толстого: «Чисто писано в бумаге, да забыли про овраги: как по ним ходить».

«Оврагами» оказались сначала засады с пулемётами в окраинных домах Астрахановки: первые же очереди скосили пару десятков идущих нестройной толпой защитников законной власти. Остальные попадали в снег, не зная, что дальше делать. Кто шёл по обочине, нырнули в стороны, под прикрытие кустарников и редких деревьев: какая-никакая, а всё же защита.

Подошедший «бронепоезд» успел сделать два пушечных выстрела в сторону затона, оба взломали толстый лёд. В ответ заработала артиллерия канонерок. Орудия были меньшего калибра, зато артиллеристы опытные. Броневую платформу разнесли в щепки, погибли три офицера и несколько рядовых. Стрелки, что сидели в пассажирских вагонах, не стали искушать судьбу – вывалились наружу и по шпалам пустились наутёк. Матросы стрелять по ним не стали – пожалели, да и снарядов было маловато.

Первая атака на большевиков захлебнулась. Вторая и третья – 24 февраля – лишь добавили потери среди атакующих, и Вертопрахов, по приказу Народного совета, временно прекратил попытки.

На два дня установилось негласное перемирие. Богатые горожане потихоньку – так, на всякий случай – побежали с семьями в Сахалян. Командиры отрядов пытались использовать время для обучения своих подопечных хотя бы основным правилам поведения в бою, но толку было мало. В городе чувствовалось что-то вроде апатии. Гамов объявил всеобщую мобилизацию, но ряды защитников свободы пополнились незначительно.

А вот большевики действовали быстро и энергично. Во-первых, они создали военно-революционный комитет во главе с Катуниным-Агибаловым. Комитет немедленно организовал Объединённый революционный отряд из солдат, матросов и рабочих, командование отрядом возложили на большевика Аксёнова. Со станции в Бочкарёво комитет сообщил о положении дел во все точки, докуда могли дотянуться, прося о помощи, в окрестные деревни и сёла разослали агитаторов, обещая крестьянам хорошую поживу в богатом городе. И помощь к ним пошла потоками: по железной дороге эшелонами с оружием и сторонниками советской власти, по зимним трактам и просёлкам обозами с продуктами.

С обозами «посчитаться с городскими богатеями» шли крестьяне, главным образом парни, вооружённые охотничьими ружьями, топорами и вилами. Владивосток прислал 500 демобилизованных солдат с четырьмя пушками и двенадцатью пулемётами. Чита выслала 15 платформ с орудиями и снарядами. Никольск-Уссурийский – целый полк, Хабаровск – 1200 красногвардейцев, к которым в Бочкарёво присоединился отряд китайских рабочих во главе с Ваном Сяосуном. Для общего руководства приехали члены Дальневосточного краевого исполкома Губельман и Минаев.

За два дня в Астрахановке собралась целая армия, не менее 15 тысяч человек. Подбадриваемая ежедневными митингами, на которых с зажигательными речами выступали Губельман, Минаев и другие большевики, она просто полыхала от нетерпения покончить с белыми, как стали называть тех, кто осмелились не признавать советскую власть. После окончания перемирия она отбила ещё три попытки благовещенцев атаковать, а ранним утром 27 февраля перешла в наступление.

Большевистские отряды входили в город тремя колоннами. Одна по берегу Зеи вышла к Бурхановской и Корсаковской улицам, вторая мимо ипподрома – на улицу Театральную (часть её повернула к вокзалу), третья – по Новотроицкому тракту до Игнатьевского шоссе и там разделилась: одна часть пошла в обход города с севера к тюрьме, чтобы освободить сидящих там членов исполкома и Краснощёкова, другая повернула к вокзалу. Военно-революционный комитет знал, что у вокзала засели наиболее боеспособные группы белых, и их следовало уничтожить в первую очередь. Для отличия от белых сторонники советов нацепили красные банты на грудь и такие же повязки – на рукава, стали называться красными.

Тюрьму взяли без единого выстрела. Однако вместе с освобождёнными большевиками на улицы города вырвались сотни уголовников. Они мгновенно сориентировались в обстановке, обзавелись красными повязками, начали разоружать горожан и группами пошли по дворам «наводить революционный порядок», попутно занимаясь «ревизией» магазинов и лавок.

Колонне, наступающей по Корсаковской и Бурхановской, попытался противостоять отряд гимназистов-старшеклассников и служащих, охранявших перевоз через Зею. Один из красных, будущий командующий партизанской армией Безродных, вспоминал: «Тем временем наша рота, двигавшаяся по Корсаковской улице, отрезала белогвардейцев, защищавших берег Зеи от остальных “защитников города”. Окружённые с трёх сторон белые бросились бежать через сад туристов на китайскую сторону Амура, но поставленный на берегу Амура пулемёт быстро покончил с ними. На льду осталось около двухсот убитых белогвардейцев». Позже многие тела погибших были спущены в проруби быстрого Амура.

На китайскую сторону побежали не только гимназисты. Никогда не воевавшие и даже не умеющие стрелять горожане бросали оружие и уходили с позиций сначала по домам, а потом, уже семьями, тоже в Сахалян. По льду Амура шли повозки, нагруженные детьми и вещами. Не были исключением даже казаки. Они отличались от горожан лишь тем, что не бросали оружие: казак без оружия уже не казак.

Отчаянно дрались офицеры на вокзале, но силы были слишком неравны. Погибли три четверти состава защитников, остальные отступили в город и тоже ушли через реку.

Перебрались в Сахалян и войсковое правление вместе с атаманом, и члены Народного совета. Перевезли туда же ценности из Государственного банка на сумму около 40 миллионов рублей золотом, что позволило красным обвинить Гамова в присвоении народных денег, хотя на самом деле ценности были сохранены от грабежа. Как писала в годовщину событий газета «Амурское эхо»: «…этой мерой были спасены от большевиков десятки миллионов, и они лишились главного лакомого куска, из-за которого шли на город…».

К концу дня весь Благовещенск был уже в руках красных, и началось то, что позже некоторые свидетели и исследователи назовут резнёй и массовым грабежом.

Красногвардейцы и те, кто под них подделывался, врывались в дома, лавки и магазины, убивая всех, кто пытался противодействовать, хватая всё маломальски ценное и громя ненужное. Крестьяне, привозившие красным продукты, нагружали подводы и сани мебелью, одеждой, граммофонами с пластинками, посудой и прочими хозяйственными принадлежностями, отправлялись домой и снова возвращались, чтобы продолжить «пир победителей».

Убийства в эти дни стали обыденностью, они пьянили своей безнаказанностью. В домах и во дворах валялись трупы не только мужчин, но и женщин, стариков, детей, убитых чаще всего не пулями, а штыками, ножами и даже простыми вилами. Кровью напитывался мартовский снег, кровь глушила в людях всё человеческое, и наружу лезла звериная натура, обнажая клыки и когти.