– Стриж! – крикнул Чаншунь, и ординарец мгновенно появился с чашкой в руках. – Принеси воды умыться!

Стриж принёс тазик и кувшин с водой, полил пленнику на руки. На лице его оставалось выражение обиженного непонимания, однако он выдерживал субординацию, хотя в обычное время Чаншунь общался с ним почти на равных.

Дэ подождал, пока ординарец уйдёт, после чего крепко обнял друга, и какое-то время они стояли молча, упёршись лбами и положив руки на плечи друг другу. Потом до глубокой ночи сидели за чаем и говорили… говорили…

Естественно, первым делом рассказали о личном. Чаншунь поведал о том, как стал командиром крестьянского полка. Неграмотные крестьяне, раскрыв рот, слушали его речи о революционерах, о великом вожде Сунь Ятсене и трёх народных принципах, на которых должен строиться новый Китай.

– Что это за принципы? – спросил Сяосун. – Я ведь теперь человек военный и далёк от политики.

– Что ж, я тебе лекцию буду читать?

– А ты коротко, в нескольких словах. Я всё же не безграмотный крестьянин, чему-то успел научиться.

– Ну, коротко – это гражданский национализм, народовластие и народное благосостояние.

– Со вторым и третьим, в общем, всё понятно, а вот гражданский национализм – это что? Просто национализм я понимаю, а вот гражданский…

– Это национализм, основанный на равенстве всех проживающих в государстве. Вот у нас в Китае, можно сказать, пять основных национальностей: ханьцы, это мы с тобой, маньчжуры, монголы, тибетцы и уйгуры. Мелкихто очень много, а основных – пять. И все должны иметь равные права и в народовластии, и в народном благосостоянии.

– Это ещё почему?! – неожиданно рассердился Сяосун. – Маньчжур всегда было мало, а они управляли всеми и нас за людей не считали.

– Поэтому и надо для начала свергнуть власть Цинов и учредить республику.

– Да Цинов, считай, уже свергли. Наши воинские части были последними, которые Цины бросили на свою защиту. Курсантам нашего училища досрочно присваивали офицерские звания, я вон сразу получил капитана, но честно скажу: мы просто не хотели их защищать. Поэтому вы нас так легко и победили.

Чаншунь засмеялся.

– Ты чего? – не понял Сяосун. – Не веришь?

– Верю, конечно. Мне рассказали, что ты десять человек расшвырял, как котят. Если у вас все такие…

– Нет, – Сяосун тоже засмеялся. – Я такой один. Школа шаолиня.

– У них годами учатся.

– У меня ускоренный курс, ну и способности тоже.

– Слушай, брат, если вы не хотели защищать Цинов, так, может, ты перейдёшь на нашу сторону? Вместе пойдём на Пекин. Будем служить возрождению Китая.

– Возрождение Китая – это мысль, – медленно сказал Сяосун. – Пожалуй, самая подходящая.

Чаншунь протянул руку, и Сяосун крепко пожал её.

– От Цзинь есть известия? Как они там с Сяопином?

– Нет, – вздохнул Чаншунь. – Сам понимаешь, какая сейчас почтовая связь. Революция, не до писем!

– А я женился, – вдруг объявил Сяосун.

– Вот это здорово! – обрадовался Чаншунь. – Кто она?

– Ещё девочка, – смутился Сяосун. – Шестнадцать лет. Пань Фэнсянь.

– Ну, какая же девочка?! Шестнадцать – самое время выходить замуж.

– Да мы пока неофициально…

Сяосун представил себе то утро, когда они с Фэнсянь проснулись в гостинице в одной постели. Как она в ужасе вскрикнула, заметалась, ища укрытия, а он её успокаивал… Обнял, прижал к груди, гладил ласково по блестящим чёрным волосам, целовал прекрасные глаза… а потом… потом… Что было потом, он мог мгновенно вызывать в памяти, и всегда эти воспоминания прокатывались дрожью по всему телу. Вот и сейчас…

– Мы с Цзинь тоже пока неофициально, – прервал Чаншунь его затянувшуюся мечтательность. – Вернусь из похода и оформим законный брак. Я очень скучаю, хотя кажется, что некогда скучать. Я её поручил одному товарищу… Марксист, но, тем не менее, он хороший парень.

– А не боишься, что она марксисткой станет?

– Уже стала. Мы перед моим отъездом даже поссориться успели. – Чаншунь кисло улыбнулся. – Идейные разногласия.

– Где много любви, там много ошибок, – глубокомысленно сказал Сяосун. – Так сказал великий Учитель.

– Где нет любви, там всё ошибка, – закончил суждение Чаншунь. – Я читал не только труды Сунь Ятсена.

– Уж не назло ли ей ты уехал? – с вкрадчивой осторожностью спросил Сяосун.

Чаншунь засмеялся:

– Намекаешь на ещё одно суждение Кунцзы: «Самые ошибочные поступки – назло»? Но там есть и продолжение: «Самые глупые поступки – ради. Самые сильные – вопреки». Можешь считать мой поступок глупым, потому что я воюю ради справедливости, но я считаю его сильным, так как поступаю вопреки желанию личного счастья.

– Извини, но тогда твой поступок глуп вдвойне.

– Почему?!

– Потому что все поступки всех людей – хоть крестьянина, хоть императора – основаны на желании личного счастья. Ты вот сказал: служить возрождению величия Китая…

– Я немного не так сказал, ну да ладно.

– Неважно, как ты сказал, важно – что сказал. По-моему, если каждый будет бороться за личное счастье, быстрее наступит общее, и тогда легче возродится наша Поднебесная.

Наступило молчание. Похоже, Сяосун сказал главное – и за этот вечер, и за всю прожитую, да, пожалуй, и за всю будущую жизнь.

– Ты знаешь, – произнёс наконец Чаншунь, – после твоих слов мне дышать как будто легче стало. Я как-то по-другому увидел всё, что было со мной, и всё, что будет, тоже.

– Важней всего, брат, правильно увидеть настоящее. Не только тебе, всем нам вместе и каждому в отдельности.

– Ну ты, брат, сам Кунцзы, – засмеялся Чаншунь. – Что ни слово – золотое суждение. Хоть садись и записывай.

– А почему бы и нет? – усмехнулся Сяосун. – Странно, почему я об этом не думал раньше?

29

12 декабря, в пятницу, перед самым ужином неожиданно объявился Павел, да не один, а в компании с пожилым китайцем. Зашли с мороза забусевшие, бороды и брови в седом куржаке, на плечах – хлопья снега. В кухне, где собрались старые и малые Саяпины и Елена с Ванечкой и Никитой (полуторагодовалая Лизуня на руках матери), было жарко, и вошедшие сразу стали обтаивать. Павел схватил висевший на крючке рушник, обтёр сразу почерневшую бороду и передал полотенце спутнику.

– Прошу любить и жаловать – Лю Чжэнь, – указал Павел на китайца. – Глава китайской артели у меня на участке на строительстве «железки». Фёдор и Иван, вы его, наверно, помните…

– Помним, помним, – прервал Фёдор зятя, обнимая постаревшего соратника по рейду на Харбин. – Лю, ты чёй-то совсем высох! Хворь, ли чё ли, одолела?

– Ты, батя, забыл: он всегда такой был, – пробасил Иван, в свою очередь тиская Чжэня, который что-то хотел сказать, да, видно, воздуху не хватало.

Павел тем временем скинул борчатку, ухватил в охапку Еленку со всеми «чернышатами» и утащил за навеску, отделявшую столовый угол от кухни. Там они и затихли, негромко воркуя о своём, сугубо семейном. Казалось бы, всего-то неделю назад расстались, Еленка с детьми погостить приехала, а вот поди ж ты, соскучились!

Лю Чжэня раздели, усадили на почётное место; дед Кузьма извлёк откуда-то квадратный штоф зелёного стекла, разлил по стопкам, не забыв и Арину, и поднял свою:

– Лю Чжэнь, ты по-русски кумекаешь? – Лю кивнул. – Позволь мне, старине, слово сказать. Были, понимашь, у нас тута друзья, оченно близкие соседи, Ваны прозывались: Сюймин со своей Фанфанушкой и детки их – Цзинь, в православии Евсевия, и Сяосун, славный парнишка. Жили мы не тужили, вместях гамырку пили, породниться собирались… покамест не пришла война. Пришла и разорвала наши дома… – Дед мизинцем левой руки смахнул с глаза набежавшую слезу и, вздохнув, продолжил: – Кого-то уж и нету на этом свете, ктой-то далече, отцель и не видать… а душа-то болит, мается… Ладно, что ты сыну моему и внуку друган, нежданно объявился… что дорогу нашу строишь, котора опосля, можа, и к вам перекинется, и мы вдругорядь задружимся…

– Дед, давай короче, – не выдержал Павел. – Рука затекла стопку держать.

– Паш! – осуждающе обронил Фёдор, но дед жестом остановил его, а Черныху сказал без укоризны:

– Твоя правда: надобно короче. Чжэнь, выпьем, чтобы снова мы были вместе – и соседствовали, и роднились.

Выпили дружно, закусили, как полагается: малосольными огурчиками (от бабушки Тани), копчёной кабанятиной да калугой, пирогами с жареной капустой. После чего Иван задал Павлу целый ворох вопросов:

– Чё нового на «железке»? Когда до города дотянетесь? Или ждёте, когда вокзал достроят?

– А ты давно на дороге-то был? – перебил Павел.

– Да совсем не был, – чуть смутясь, ответил Иван. – Всё как-то недосуг.

– Я ездил в Белогорье смотреть, как мост через Зею строится, – сказал Фёдор. – Рабочие надрываются. Им настоящую каторгу устроили.

– На стройке и каторжане есть. Вкалывают не хужей свободных.

– А где свободных-то набрали? У нас и народу столько нету.

– С России привезли, откуль ещё? Даа, отстали вы от жизни, – хохотнул Черных. – Мост уже действует, мы по нему из Бочкарёвки на рабочем поезде приехали. А ты, Ваня, говоришь: «Когда до города дотянетесь». Уже два месяца как дотянулись.

– Ничё себе! Как же я проморгал?!

– Ты не проморгал, – сказала Настя. – Тебя в Албазино посылали с проверкой жалобы. Как раз в это время.

– Выходит, все всё знали, а мне никто не сказал!

– Думали, тебе известно, – повинился Фёдор. – Ты ж в правлении.

– Ты, Ванёк, газеты вовсе не читаешь, – сказал дед. – А там много чего интересного. Какой-то Седой коллективный роман печатает. «Амурские волки» прозывается. Про жуликов наших.

– Там не только Седой, а и другие пишут, потому и коллективный, – неожиданно сказала Елена. – Я тоже читала.

– Вишь, даже в Бочкарёвке газеты читают, – добавил дед.

– Да ладно вам! – озлился Иван. – Газеты они читают! Мне только и делов, что газеты читать!

– Хватит лихотить! – оборвала сына Арина Григорьевна.

Лю Чжэнь слушал перепалку русских и тихо улыбался: ему казалось смешно ругаться из-за такого пустяка, как чтение газет. Куда важней и интересней то, из-за чего они с Павлом приехали из Бочкарёвки, про что его русский начальник, похоже, совсем забыл.

– Павела, – вдруг сказал он, – скажи, засем мы пелеехали.

– Ох ты, верно Чжэнь напомнил, – спохватился Черных. – Через неделю пробный поезд в Петербург пойдёт. Говорят, семь тёплых вагонов подготовили. Мы и приехали – проводить. Всё ж таки нашими руками слажено! Можно и порадоваться, что теперь столица Приамурья со столицами России будет напрямую связана.

– Ишь, как гладко балакать научился, – усмехнулся Иван. – Как по-писаному.

– А тебе чё, завидно?! – подала голос за мужа Елена.

Тихо сказала, но все услышали, а Иван даже поперхнулся: сестра давно уже из злоязыкой хохотуньи превратилась в серьёзную, порой рассудительную особу. Назвать Елену бабой у него язык бы не повернулся. А сестра продолжила:

– Или одни команды казачьи на языке? Читать надо, братик, больше читать, тогда и говорить будешь складно.

– Даа, была девка девкой, – решил Иван не оставаться в долгу, – а стала – учительша!

– Хватит трепать языки! – вмешался Фёдор и обратился к Павлу: – Когда, говоришь, пробный поезд пойдёт?

– Девятнадцатого декабря в десять часов утра.

– Мы тоже проводим.

– А мы? А мы? – запрыгали мальчишки, и даже Лизуня сказала: «А мы?» – что вызвало общий смех.

– До вокзала отцель далековато, – рассудительно молвил дед Кузьма. – Дитёнки устанут. Надобно пару извозчиков загодя заказать.

– Для такого дела чё ж не заказать? – сказал Иван. Однако подумал и покачал головой: – Не, пожалуй, не так. Испрошука я у председателя правления служебные сани. Всё равно стоят без толку. Откажет – тогда уж извозчиков наймём.

Иван с какой-то внутренней тоской вспоминал тот декабрьский вечер, а ещё – сами проводы пробного поезда в Санкт-Петербург. Саяпиным дали пару казённых саней по личному распоряжению командира полка полковника Савицкого – из уважения к Кузьме Потаповичу и Фёдору Кузьмичу, ветеранам Амурского войска, ну и по просьбе члена войскового правления Ивана Фёдоровича. Двух саней для двух семейств оказалось маловато, но поехали все, даже Лизуню взяли, закутав в пуховый платок, несмотря на мороз, сгустивший воздух в сизый туман.

Возле недостроенного вокзала, несмотря на мороз, играл оркестр. Народу собралось уйма. Пришлось чуть ли не прорубаться, чтобы попасть в первый ряд и увидеть чёрный, пыхтящий дымом и паром локомотив с тендером, набитым дровами, и семь зелёных новеньких вагонов, в окнах которых уже горел тусклый свет. Не электрический, а от керосиновых ламп. Как пояснил Павел, электрический зажгут в пути, когда от движения вагона заработают динамомашины.

– Тять, а тять, – теребил отца восьмилетний Ванечка, – а зачем нужны дрова? Чтобы печки в вагонах топить?

Черныхи в Бочкарёвке жили рядом со станцией, но Ванечку и Никиту мать к железной дороге не пускала, чтобы беды какой не случилось, отцу же некогда было про технику рассказывать. А тут выпал случай.

– Печки в вагонах, конечно, есть, – солидно отвечал Павел, – чтоб тепло было и чтобы чай кипятить, но в вагонах свои полешки. А эти дрова, которые на тендере, они для паровозной топки. Топка нагревает котёл, получается пар, пар подаётся в машину, а она уже колёса крутит, вагон везёт. Получается паровоз.

Иван усмехнулся: ему, тридцатидвухлетнему казачьему офицеру, отцу трёх детей (да, трёх, Сяопин – его сын, как и Кузя с Федей), тогда тоже занятно было слышать Пашкино объяснение.

Сейчас он и Илья Паршин стояли в строю рядом, плечом к плечу, во главе Второй полусотни Третьей сотни Первого казачьего конного полка. Иван – хорунжий, Илья – старший урядник. На часах – 11 часов утра. Над головой – ни облачка. Конец сентября, а стоит жара. Полк только что под звуки хватающего за душу марша «Прощание славянки» прошёл по улицам Благовещенска от учебных лагерей до недавно достроенного вокзала. Вернее, до площади перед вокзалом, потому что на перроне полк бы не поместился. Улицы города были заполнены народом, приветствующим воинов, уходящих на германскую войну, слышались крики «ура», в руках у многих были трёхцветные имперские флаги, такие же флаги развевались на домах. Жёны, родители и дети сопровождали колонну, стараясь не отставать. Когда шеренги остановились на площади, они бросились к своим родным: кто-то плакал навзрыд, кто-то молча вешал на шею уходящего ладанку с родной землёй и нательный крестик; даже маленькие дети, словно понимая ужас расставания, крепко-крепко обнимали отцов, а те не имели права нарушить строй, чтобы приласкать, утешить самых дорогих и близких.