…Голодный спазм скрутил внутренности. Сяосун спустился вниз, перекусил в ближайшей кофейне, взял для Фэнсянь бутылку соевого молока, лепёшек и сыра тофу и вернулся в номер.
Пока его не было, девушка проснулась, разобрала постель, разделась, повесив ципао на спинку кровати, и вновь уснула уже под тёплым одеялом.
Сяосун долго сидел на стуле, глядя, как она спит. Света в номере не было, луна пряталась за облаками, изредка проглядывая между ними, комната то погружалась в полный мрак, то вдруг наполнялась голубоватым сиянием, и красивое личико Фэнсянь в обрамлении разметавшихся чёрных волос казалось лицом сказочной спящей принцессы.
Сяосун усмехнулся: надо же, сколько в нём ещё осталось детской мечтательности! После благовещенской бойни, убийств русских военных, бандитских налётов на караваны… Наверно, это от усталости, которая охватила всё тело и закрывала глаза.
Надо поспать! Он с сомнением посмотрел на стулья – нет, не поместится, на пол – будет холодно, а укрыться нечем. Оставалось одно: пристроиться к Фэнсянь.
Он разулся, снял френч и бриджи, оставшись в хлопковом белье, и осторожно приподнял край одеяла. Увиденное заставило сердце сбиться с размеренного стука, однако спать хотелось неодолимо, и Сяосун очень осторожно, бочком, прилёг на край и прикрылся углом одеяла.
Фэнсянь коротко вздохнула, повернулась к нему и обняла почти невесомой рукой. Сяосун задержал дыхание и тоже обнял её, почувствовав сквозь тонкую ткань рубашки острые лопатки, будто сложенные крылышки. Прикоснулся сухими губами к её прохладному лбу и заснул, впервые, пожалуй, чувствуя себя счастливым.
– Вилли, это я, Ники. Добрый вечер, дядюшка.
– Гуте нахт, Ники! Какого дьявола так поздно звонишь?!
– Извини. Звоню по важному делу. Да не зевай так нарочито громко, я же знаю, что в это время ты ещё не спишь.
– Ладно, ладно, не сплю. Что за дело?
– Надеюсь, тебе уже донесли о событиях в Учане.
– В Учане? Учан… Учан… Это где-то в Армении?
– Перестань дурачиться. Пятьдесят два года, а ведёшь себя, как школьник-двоечник. Ты же блестяще знаешь географию. Учан – это Китай!
– Так бы сразу и сказал, а то – Армения, Армения. Знаю: там что-то вроде восстания против Цинов. Так на юге Китая который год восстают. И самое смешное: десять лет назад они разрушали железные дороги, а теперь бросились на их защиту от иностранцев, от нас с тобой. Решили, что мы их собираемся захватить, чтобы поработить Китай.
– Вилли, там не просто обычное восстание крестьян, там бунтуют солдаты, а к ним уже присоединяются крестьяне, рабочие, студенты. Даже купцы и ремесленники!
– А чего ты хочешь от них? Пока была жива императрица, она всех держала в своём железном кулачке, а стоило ей умереть – все цзянь-цзюни ринулись растаскивать страну по своим углам. Цинской империи приходит конец, и с этим вряд ли что поделаешь.
– Постой, постой! Ты считаешь, что нам не надо вмешиваться? Десять лет назад мы объединились против «больших кулаков» и открутили им голову. Почему же сегодня не спасти империю?
– Ники, что тебе важней: само слово «империя» или твои интересы в этом огромном болоте, именуемом Китаем.
– Будет империя – будут и интересы. А болото следует осушить!
– Ну-у, милый! У тебя самого болот невпроворот – настоящих, физических. Вся Сибирь! Что ж ты её не осушаешь? Силёнок не хватает? То-то и оно! А рвёшься осушать болото человеческое.
– Я понял: вводить туда войска ты не будешь.
– Не буду, ты уж извини, племянничек. Не вижу надобности.
– А что скажешь относительно Англии, Франции?
– Сам спроси. А ты никак снова в поход собрался?
– Спокойной ночи, дядюшка!
– Гуте нахт, дорогой, гуте нахт!
– Хелло, Джорджи!
– Оо, старина Ники! Давненько, дорогой кузен, мы не созванивались. Ты даже забыл, что всегда называл меня «милый Георг».
– Ну, ты же знаешь, я предпочитаю письма и личные встречи, а эта техника… Она часто подводит. Да и подслушивать её легко. Меня Лебедев предупреждал, это физик наш учёный. Я их не очень жалую, но этот, похоже, умён. А за то, что назвал тебя по-английски ласково Джорджи, извини. Я подумал, что тебе будет приятно.
– Что-то ты разговорился, Ники. Обычно из тебя лишнего слова не вытянешь. Что-то случилось?
– Пока вроде бы нет. По крайней мере в России.
– Тебя что-то заботит помимо России?
– Оказывается, да. Меня заботит Китай. Он меня всегда заботил. Я всегда думал об его развитии.
– А-а, понимаю: теперь надо подумать о его сдерживании. Учанское восстание! Но это же у них на юге, от России далековато, и тебе ничто и никто не угрожает. Можешь спокойно думать о развитии России.
– Милый Георг, а тебя это восстание не волнует? Помнится, ихэтуани волновали нас всех.
– Ну, старина Ники, это было давно, и мы тогда получили всё, что хотели.
– А теперь они заберут назад всё полученное нами.
– Вряд ли. Они там образовали временное правительство, а в нём – наши друзья. И уже объявили, что все договоры будут соблюдать. Даже неравноправные.
– Они же собираются свергнуть монархию!
– И что? Французы вон тоже свергали. И не единожды. И у нас был Кромвель. А император или президент, нам-то какая разница? При желании можно поладить с кем угодно. «У Англии нет вечных союзников и постоянных врагов – вечны и постоянны её интересы, и наш долг – защищать эти интересы». Кто это сказал?
– Ваш Пальмерстон.
– Вот именно, наш виконт Пальмерстон. Тебе бы такого, а то у тебя как ни появится умный премьер, то либо ты сам его прогоняешь, как Витте, то либо его убивают, как Столыпина. Я слышал, ты его тоже собирался отставить?
– Это неважно. Сейчас во главе правительства его ученик Коковцов.
– Превзошёл учителя? Или не будем о грустном?
– Умеешь ты, милый Георг, испортить настроение.
– А говорят, мы с тобой похожи не только внешне, но и характерами одинаковы. Мол, могли бы заменять друг друга на троне.
– Что ты этим хочешь сказать?
– Никто не заметил бы подмены. Как в романе Марка Твена «Принц и нищий».
– Шуточки у тебя, милый Георг. Себе ты отвёл, конечно, роль принца, зато шутишь на уровне нищего.
– Ну, извини, старина! Глуповато получилось. А за нищего – отдельное спасибо.
– Ладно, всё проходит, и это пройдёт. Гуд бай!
– Бай! А чего звонил-то? Повесил трубку. Обиделся! Это мне стоило обидеться, старина Ники! Ничего, будет время – сочтёмся. Свои же люди, как-никак дальние родственники.
– Алло!.. Алло!.. Алло!.. Чёрт побери, ответит мне кто-нибудь из этой чёртовой Франции?!
– Алло, приёмная президента Франции на проводе.
– Слава Богу, объявились! Соедините меня с господином президентом Фальером.
– А кто просит?
– Вам перечислить все титулы или достаточно одного: император Российской империи?
– Оо, простите, ваше величество, я нечаянно перепутал аппараты. Соединяю.
– Алло! Арман Фальер у аппарата.
– Бонжур, господин президент. Вас приветствует Николай, император России.
– Вот это неожиданность! Рад вас приветствовать, ваше величество! Зовите меня просто Арман, я же сын землемера, внук кузнеца.
– Вы мне говорили об этом в тысяча девятьсот девятом, в Шербуре. Я не забыл.
– О да, Шербур – это было великолепно! Ваш визит потряс всю Францию. Какие яхты, какие корабли! Супруга и дочки ваши были просто очаровательны. Прошу вас: передайте им от старика Фальера нижайший поклон и благодарность за внимание к моей скромной особе.
– Мы не имели чести познакомиться с вашей супругой, дорогой Арман, прошу передать ей от всей нашей семьи пожелание здоровья и многих лет жизни.
– Мерси боку, ваше величество, мерси боку. Однако, предполагаю, что ваш звонок обусловлен не только пожеланием здоровья.
– Вы правы, Арман. И, помня о вашем простонародном характере, не буду крутить вензеля, а спрошу прямо.
– Валяйте, ваше величество. Лез афэр сон лез афэр[30].
– Франция примет участие в подавлении Учанского восстания в Китае?
– А кто-то собирается участвовать? Я об этом не слышал.
– То есть вы ничего подобного не планируете?
– Сейчас не до Китая. Нам надо укреплять Антанту. Тройственный союз активно вооружается, война, можно сказать, не за горами, и это не фигура речи. Клэр ком лё жур[31].
– Да, Арман, ваша простонародность просто умиляет. Остаётся сказать: «Фэ сэ кё дуа, адвьен кё пура».
– «Делай, что должно, и будь, что будет». Это моё кредо. Я благодарен Марку Аврелию за эти замечательные слова.
– О ревуар, дорогой Арман! Благодарю за внимание.
– Здоровья вам и вашей семье. О ревуар!
Закончив последний телефонный разговор, Николай Александрович облегчённо вздохнул. Слава богу, разведка свою задачу выполнила неплохо: никто не будет втягивать Россию в очередную авантюру и не придётся никуда посылать войска. Стоит вспомнить японскую войну… Это ж сумасшедшие расходы! А у него армия и флот и так на вечном недофинансировании. Коковцов – увы! – не Витте. Тот умел добывать деньги, а этот хоть и был министром финансов у Столыпина, но мышей ловить, однако ж, не научился.
«Но каковы коллеги, – усмехнулся Николай Александрович, – не желают, видите ли, спасать Цинскую империю; им плевать, что ей не много не мало двести шестьдесят лет! Нашей, российской, тоже сто девяносто, это – империи, а династии-то скоро триста. Вот случись у нас революция – одна уже была, кто знает, может и ещё быть, – никто ж не придёт на помощь, а если и придут, так лишь затем, чтобы отгрызть себе лакомый кусочек. Родственнички! Вон дядюшка Вилли прозрачно намекает: мол, зачем тебе Сибирь, коли ты с ней не справляешься? А у меня, может, руки не доходят. Как всё успеть самому? Всюду воры и взяточники! Посмотришь со стороны: вроде бы честный человек, но двинул его во власть – через два-три года отменный вор! А глаза честные-честные! И главное – где денег взять?!»
Император загрустил, вспомнив, сколько было прожектов в начале царствования, как хотелось сделать что-то важное и хорошее для Отечества, оставить свой заметный след в истории.
«Железная дорога от Байкала через Якутию на Чукотку, тоннель на Сахалин… Ведь это были не только мечты. Прекрасный опыт КВЖД породил столько надежд и позвал к новым действиям. Уже были проведены топографические изыскания на предполагаемых маршрутах, началась заготовка шпал… И куда всё подевалось?!
Опять воспоминание о письме прапрадеда императора Павла с предсказанием крушения династии? Да, время от времени проявляется, и тогда всё из рук валится. – Николай Александрович вздохнул. – Поехать бы сейчас на яхте, далеко-далеко, туда, где тепло. Вокруг света! Да, опять вокруг света! Случилось же – спасибо батюшке! – путешествие двадцать лет назад… Уже двадцать, а казалось – совсем недавно. По морям, по загранице – было замечательно, а вот потом по земле, по России, от Владивостока до Иркутска по полному бездорожью – бррр! Богатейшие края и беспросветная дикость. Вот куда надо деньги вкладывать, чтобы получить что-то, хоть немного напоминающее Европу. Впрочем, Европа тоже хороша только городами и дорогами, а народ гнилой. То ли дело русские – сибиряки, казаки! Вспомнилось, как в Благовещенске показывали эту… как её?.. джигитовку. Вряд ли европейцы смогут что-либо подобное…
А Цинской империи приходит конец. Ушла Цыси, оставила императора-младенца Пуи, всё и разваливается. Но это же Китай, тем более – Маньчжурия! У нас в России ничего подобного случиться не может. И предсказания – лишь мистика! Суеверие!»
Дэ Чаншуню, командиру полка «красных повязок», как простые люди называли отряды повстанцев против империи за повязки на голове, отвели лучшую фанзу. Полк только что разгромил крупное подразделение – не меньше батальона – правительственных войск из состава «новой армии», и бойцам требовался отдых. Впрочем, как и командирам. Поэтому Дэ отложил совещание командного состава до утра и собрался поспать. Однако не получилось.
– Товарищ командир полка! – В комнату буквально влетел ординарец Ли, прозванный Стрижом за свою способность мчаться по заданию со скоростью этой стремительной птицы. – Поймали бэйянского офицера.
– И что? – Чаншунь был недоволен до крайности. – Посадили бы под замок до утра. Эка невидаль! Сколько офицеров у нас уже дожидаются допроса!
– Этот какой-то особенный. Он целый взвод расшвырял, как щенят, сдался только под угрозой расстрела и потребовал немедленной встречи с командиром.
– Немедленного, немедленной, – проворчал Чаншунь и зевнул так широко, что едва не вывихнул челюсть. – Ладно, ведите сюда. И раз уж не могу поспать, дайте хоть чаю.
Стриж исчез. Дэ потёр лицо, чтобы согнать усталость, усмехнулся, ощутив под ладонями лёгкую небритость – стареешь, брат, стареешь! – и снова надел портупею, которую снял перед отдыхом. Командир должен быть в форме, особенно в глазах врага.
Два бойца ввели под руки связанного офицера. Ещё двое позади держали оружие наготове, глаза у всех четверых были испуганные. Китель и бриджи пленника были в жёлтой грязи, погоны сорваны, однако по нашивкам и знакам на петлицах Дэ определил звание: капитан «новой армии».
– Вот и встретились, – прохрипел капитан, на его измазанном грязью лице неожиданной белизной блеснула улыбка. – Командир Дэ, не узнаёшь?
Чаншунь пригляделся и едва удержался, чтобы не обнять пленника: Ван Сяосун, названый брат, собственной персоной!
– Оставьте нас, – приказал он своим бойцам. – И развяжите его.
– Командир, он же бешеный, – попытался возразить возникший в дверях Стриж с подносом, на котором стоял чайный набор. – Он убьёт вас и сбежит.
– Не сбежит. Выполняйте!
Бойцы развязали Сяосуну руки и ушли. Стриж поставил поднос на стол. Чаншунь увидел, что в наборе чашка только для него, велел принести ещё одну. Когда недоумевающий Стриж вышел, Чаншунь раскинул руки, желая обнять Сяосуна, но тот показал на грязь на своём мундире, на грязные ладони и покачал головой.