Цзинь пришла к бабушке Тане Шлык с необычной просьбой. С той поры, когда её отец Ван Сюймин познакомился с Кузьмой Саяпиным (он тогда сшил деду очень хорошие сапоги) и семьи подружились, девушка частенько захаживала то к Татьяне Михайловне, то к Арине Григорьевне, благо их усадьбы были рядом и от Китайского квартала неподалёку. Заходила одна и с братом Сяосуном. Вместе учились русскому языку, Сяосун что-то мастерил с дедом Кузьмой, Цзинь с Еленкой рукодельничали и болтали, как заветные подружки, а на праздники то Фанфан, то Арина с матерью частенько готовили китайские или русские постряпушки, и тогда все застольничали, как одна большая семья.

На этих встречах и посиделках и родилась любовь Ивана и Цзинь. Они её тщательно скрывали, но взрослые всё замечали и посмеивались над их стараниями таиться: дело молодое, самое время погулять. Только однажды Арина Григорьевна закрылась с мужем наедине в горенке и напрямую спросила:

– Чё с молодыми делать будем, Федя?

– А чё делать? – удивился Фёдор. – Милуются, ну и пущай! Семейство ихнее – доброе! И Цзинь – девка славная!

– Да в том-то и дело, что уже не девка!

– Неужто?! – ещё больше удивился Фёдор. – Ты-то откуль знаешь?

– Бабий глаз не мужицкий – всё примечает.

– Ну и чё с того, что не девка? Мы с тобой тож венца не дожидались, аж в пятнадцать лет слюбилися.

– Дак мы-то русские, крещёные. Да и сызмала бок о бок тёрлися. Вошла бы в положение – повенчались, и вся недолга!

– Ну войдёт Цзинька в положение, тогда и думать будем, чё делать. А пока пущай гуляют.

На том разговор и закончился. Ни Иван, ни Цзинь, ни её родители о нём не знали. Сяосун, смышлёный пятнадцатилетний мальчишка, следил за сестрой, обо всём догадывался, но Иван ему нравился, они вместе ходили на рыбалку, Иван его и сестру научил плавать, поэтому он тоже помалкивал.

И вот Цзинь пришла к бабушке Тане. Попросила её быть крёстной матерью на своих крестинах. Татьяна Михайловна всплеснула руками:

– А твои папаня с маманей разрешили креститься?

– Нет, – потупилась Цзинь, – я им не сказала.

– А тебе-то почто занадобилось?

Цзинь покраснела:

– Ванья попросил. Он хочет осенью венчаться. Когда вернётся.

Бабушка Таня так и села:

– Венчаться?! Чтой-то я об этом слыхом не слыхивала. А коли не будет родительского благословения?

– Ванья сказал, бо́гом свадьбу сыграем.

– Бо́гом? Вкрадче, значит? Ну гаврик и гаврик! Вот дал бог внука! Ой, девонька, – вдруг вскинулась бабушка, – да ты не в положение ли вошла?!

Цзинь заплакала и так замотала головой, что слёзы брызгами полетели в разные стороны: она знала, что значит «вошла в положение».

– Ладно-ладно, не бери в голову, прости меня, болтомошную[16], – расстроенно засуетилась вокруг неё Татьяна Михайловна. – На вот, чайку выпей с блюдниками. Сладкие получились блюдники, язык проглотишь. – Она живо налила девушке травного чаю, подставила плошку с пышными лепёшками. – А слова мои алаборные в узелок завяжи да выброси. Хочешь креститься – крестись, но не за-ради венца – к Богу нашему душой поворотись, к Исусу Христу…

После гибели мужа Григория Татьяна Михайловна стала усердно посещать церковь, благо та была, можно сказать, в двух шагах, свечки ставила, молилась, духом её прониклась и надеялась, что с Гриней своим незабвенным обязательно встретится после смерти. Оттого и Христа усердно поминала.

– Крёстной матушкой быть я согласная, – закончила бабушка, – а кого в крёстные отцы выбираешь?

– Ещё не знаю, может, вы подскажете, – Цзинь умоляюще взглянула на хозяйку.

– А сердечко твоё про кого поминает?

– Про дедушку Кузьму, – почти прошептала Цзинь и залилась краской.

– Годится! – объявила бабушка. – А чего заалела пуще зорьки утрешней?

– Я боюсь…

– Чево-о-о?! Не-е, гляньте на неё, люди добрые: она Кузьму боится! Да добрей казака по всему Амуру не сыщешь! Даже мой Гриня, царство ему небесное, – перекрестилась Татьяна Михайловна, – уж на что ласков был, а и то перед Кузей не мог стать. Не боись, девонька, я за тебя с им перекинусь словечком – он не откажет.

– Только вы, пожалуйста, моим папе с мамой не говорите.

– А они чё, супротив Бога нашего?

– Нет-нет! Просто мама цюаней боится. Думает, что они придут сюда и убьют всех нас из-за меня.

– Никто сюда не придёт! – заявила бабушка Таня. – А заявятся – им так накостыляют, что дорогу домой забудут. Хунхузов били, и цуаням вашим достанется.

Помянув хунхузов, она тут же вспомнила, как привезли на двуколке накрытое чекменём тело её дорогого Гришеньки. Господи, как она не хотела отпускать его в этот поход! Ведь уже отслужил своё, списан по всем статьям, сиди на лавочке, трубку покуривай, домашними делами занимайся… Нет, говорит, я обязан! Ну что поделаешь?! Границу перешла большая банда хунхузов, на-конь скликали всех, кто может в седле сидеть и шашку в руке держать. Как же Григорий Шлык усидит, ежели братальник Кузьма Саяпин уже на коне? Да не один Кузьма, а и Фёдор с им, зять родимый, отец малолеток Ванюшки и Еленки. Арина-то ни слезинки не уронила, за стремя мужа подержалась и отошла, зато Еленка пятигодошная ревмя ревела, как будто беду заране чуяла. А беда-то, вот она, через неделю на двуколке во двор въехала. Как въехала, так сердце и упало, прям под колёса той двуколки. Марьянка, ей четырнадцать годков было, последыш, тятина любимица, проводы в поход на сеновале просидела, слёзы прятала, а тут рухнула на тело отца, как подрезанная, и в беспамятство ушла. Цельный год промолчала, гордивица несусветная, а потом сбежала в Хабаровск. Никого в доме не осталось!

Татьяна Михайловна вздохнула, возвращаясь из воспоминаний, и поймала обеспокоенный участливый взгляд Цзинь:

– Что с вами, бабушка Таня?! Я что-то не то сказала?

– Нет-нет, девонька, – заторопилась старушка. – Не бери в голову, энто я, болтомоха старая, в лагуниху[17] забрела. Токо ягода там горька, ажно зубы сводит.