Розмари отправилась в начало Бродвея за филе меч-рыбы, а потом через несколько кварталов на Лексингтон-авеню за сыром; не то чтобы поблизости негде было купить сыра или филе меч-рыбы, просто в это радостное, сияющее голубое утро ей хотелось пройтись в развевающемся пальто быстрой походкой по всему городу, хотелось, чтобы прохожие оглядывались, привлеченные ее красотой, хотелось поражать клерков четкостью указаний, отдаваемых со знанием дела. Был понедельник, четвертое октября, день приезда в город папы Павла, и, зная об этом, люди становились приветливее и общительнее, чем обычно. Как здорово, думала Розмари, что в день, когда счастлива я, счастлив весь город.

Во второй половине дня, отодвинув телевизор от стены в кабинете (в недалеком будущем детской) и развернув его так, чтобы можно было смотреть из кухни, она следила за визитом папы, готовя рыбу с овощами и зелень для салата. Речь папы в ООН растрогала ее, и Розмари не сомневалась, что это выступление поможет разрядить обстановку во Вьетнаме. «Пусть никогда больше не будет войны», — провозгласил он. Разве эти слова не заставят заколебаться даже самых бесчувственных политиков?

В половине пятого, когда она перед камином накрывала на стол, зазвонил телефон.

— Розмари? Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. А ты?

Это была Маргарет, старшая из двух сестер.

— Хорошо, — ответила Маргарет.

— Ты где?

— В Омахе.

Они никогда не ладили. В детстве Маргарет была мрачной и обидчивой девочкой, мама слишком часто заставляла ее присматривать за младшими детьми. Странно, что она вот так взяла и позвонила. Странно и страшно.

— Все здоровы? — спросила Розмари.

«Кто-то умер, — подумала она. — Кто? Папа? Мама? Брайан?»

— Да, все здоровы.

— Правда?

— Да, а ты?

— Ну да, я же сказала.

— Сегодня у меня весь день какое-то странное чувство, Розмари, будто с тобой что-то случилось. Какая-то беда, несчастный случай, может быть, ты в больнице.

— Как видишь, нет, — засмеялась Розмари. — У меня все прекрасно. В самом деле.

— Ощущение было таким сильным. Я была просто уверена, что что-то случилось. И Джини, наконец, сказал: позвони и выясни.

— Как у него дела?

— Отлично.

— А дети?

— Обычные синяки и царапины, а в общем, все хорошо. Кстати говоря, у меня будет еще один, знаешь?

— Нет, я не знала. Когда? («У нас тоже скоро будет», — подумала Розмари.)

— В конце марта. Как муж, Розмари?

— У него все в порядке. Он получил важную роль в новой пьесе, скоро начнутся репетиции.

— Слушай-ка, а папу ты хорошо разглядела? Там, наверно, такое творится.

— Да, — сказала Розмари. — Я смотрела телепередачу. В Омахе, наверно, тоже показывают.

— По телевизору? Ты не захотела пойти посмотреть?

— Нет.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Подумать только, Розмари. Да известно ли тебе, что мама и папа собирались лететь туда к вам, чтобы посмотреть, правда, не смогли, потому что будет голосование по поводу забастовки и папа должен поддержать резолюцию. Но очень многие полетели: Донованы, Дот и Сэнди Уоллингфорд… А ты живешь прямо там и не пошла посмотреть!

— Теперь религия не имеет для меня столь большого значения, как когда-то дома.

— Н-да-а, видимо, это неизбежно.

Розмари почти услышала непроизнесенное «когда ты замужем за протестантом» и перевела разговор:

— Очень мило с твоей стороны, Маргарет, что ты мне позвонила. Тебе не о чем беспокоиться. Я здорова и счастлива как никогда.

— Чувство было такое сильное. Сразу как только проснулась. Я так привыкла заботиться о вас, детях…

— Передавай всем привет. И скажи Брайану, пусть ответит на мое письмо.

— Да, Розмари…

— Что?

— Все еще не могу отделаться от этого ощущения. Посиди сегодня вечером дома, хорошо?

— Вот именно это мы и собираемся сделать, — отозвалась Розмари, окидывая полунакрытый стол.

— Вот и хорошо. Береги себя.

— Обязательно, и ты тоже, Маргарет.

— Хорошо. До свидания.

— До свидания.

Розмари снова стала хлопотать возле стола, испытывая приятное чувство щемящей тоски по Маргарет, Брайану и остальным братьям и сестрам, по Омахе и по безвозвратно ушедшему прошлому.

Накрыв на стол, она приняла ванну, напудрилась и надушилась, накрасила глаза и губы, уложила волосы и надела красивую темно-красную шелковую пижаму, которую Гай подарил ей на прошлое Рождество.

* * *

Гай вернулся поздно, уже после шести.

— У-м-м, — сказал он, целуя ее. — Ты такая хорошенькая, что даже съесть хочется. Ну так как, а? О, черт!

— Что?

— Про пирог забыл.

Он просил ее ничего не готовить на десерт, пообещав принести свое самое любимое блюдо — тыквенный пирог от «Хорна и Хардарта».

— Убить себя готов. Ведь я проходил мимо двух чертовых забегаловок, не одной, а двух.

— Ничего страшного, — успокоила его Розмари. — У нас есть сыр с фруктами, а лучше этого на десерт все равно ничего не придумаешь.

— Нет, лучше всего тыквенный пирог от «Хорна и Хардарта».

Он пошел умываться, а Розмари сунула в духовку противень с фаршированными грибами и приготовила подливку для салата.

Через несколько минут, застегивая воротничок синей велюровой рубашки, Гай появился в дверях кухни. Он немного нервничал, глаза горели, как в тот первый раз, когда, они собирались вместе лечь в постель и он уже знал, что это произойдет. Розмари было приятно видеть его таким.

— Из-за твоего дружка папы сегодня никуда не проедешь, — пожаловался он.

— Видел что-нибудь по телевизору? Прекрасный репортаж.

— У Аллана мельком видел что-то. Стаканы в морозильнике?

— Да. Он произнес потрясающую речь в ООН. Он сказал: «Пусть больше не будет войны».

— Ерунда. Слушай-ка, на вид совсем неплохо.

Они сидели в гостиной, пили «гибсон» и ели фаршированные грибы. Гай сунул в камин мятую газету, щепы для растопки и два брикета прессованного угля.

— Горит пустозвонство, — сказал он, чиркнул спичкой и запалил газету.

Высоко взметнулось пламя, и вспыхнула щепа. Из камина повалил темный дым, окутывая каминную полочку и поднимаясь к потолку.

— О, господи! — воскликнул Гай и стал нащупывать рукой заслонку.

— Краска! Краска! — закричала Розмари.

Гай открыл заслонку, а включенный на вытяжку кондиционер рассеял дым.

— Никто, ну просто ни один человек не зажигает сегодня камин, — сказал Гай.

С коктейлем в руке Розмари опустилась на колени и, глядя на искрящиеся, объятые пламенем угли, воскликнула:

— Как здорово! Надеюсь, это будет самая холодная зима за восемьдесят лет.

Гай поставил пластинку Кола Портера в исполнении Эллы Фицджеральд. Они ели меч-рыбу, когда раздался звонок в дверь.

— Черт возьми! — выругался Гай.

Он встал, сбросил салфетку и пошел открывать. Розмари прислушалась, наклонив голову.

Открылась дверь, и Минни сказала: «Привет, Гай» и еще какие-то слова, которые было невозможно разобрать. «Только не это, — подумала Розмари. — Не впускай ее, Гай. Не сейчас. Не сегодня».

Говорил Гай, потом опять Минни:

— …лишнее. Нам не потребуется.

Снова Гай и снова Минни. Розмари перевела дух. Слава богу, она вроде бы не собиралась заходить.

Двери закрыли, заперли на цепочку (хорошо) и на засов (хорошо!). Розмари в ожидании смотрела, а Гай, самодовольно улыбаясь, бочком прошел в дверь, держа руки за спиной.

— А кто это тут не верит в телепатию? — подойдя к столу, Гай вынул руки из-за спины, в каждой он держал по белой чашечке. — У мадам и мсье все-таки будет «дэзэйрт».

Он поставил одну чашечку рядом с бокалом Розмари, а другую рядом со своим.

— Mousse au chocolat или, как говорит Минни, «chocolate mouse»[5]. У нее это вполне может быть шоколадная мышь, так что ешь осторожно.

Розмари радостно засмеялась:

— Это как раз то, что я собиралась приготовить.

— Вот видишь? Телепатия. — Он снова взял салфетку и долил вина.

— Я так боялась, что она ворвется сюда и просидит целый вечер, — объяснила Розмари, подцепляя вилкой морковь.

— Нет, ей просто хотелось, чтобы мы попробовали ее «шоколадную мышь», это ее фы-ы-рменное блюдо.

— Выглядит совсем неплохо.

— По-моему, тоже.

Над чашечками возвышались конусы шоколадного крема. У Гая сверху были посыпаны колотые орешки, а у Розмари лежала половинка грецкого ореха.

— Как мило с ее стороны. Зря мы над ней смеемся.

— Ты права, совершенно права.

* * *

Мусс был отличный, но в нем ощущался какой-то привкус мела, и Розмари сразу вспомнилась школа и классные доски. Гай попробовал, но не почувствовал ни «мелового», ни какого-либо другого привкуса. Сделав два глотка, Розмари положила ложку.

— Ты что, не собираешься доесть? Глупо же, золотко, нет никакого привкуса.

Розмари уверяла, что есть.

— Давай, давай, — уговаривал Гай, — старая летучая мышь целый день пахала у горячей плиты, ну-ка съешь.

— Но мне не нравится.

— По-моему, очень вкусно.

— Можешь съесть и мой тоже.

Гай нахмурился.

— Хорошо же, не ешь. Ты не носишь подаренный ею амулет, можешь не есть и приготовленный ею десерт.

Розмари смутилась:

— Но какая здесь связь?

— Это всего лишь примеры… примеры проявления недобрых чувств, вот и все. Еще две минуты назад ты говорила: хватит потешаться над ней. А ведь это тоже издевательство: принимать что-нибудь, а потом не пользоваться.

— Ну… — Розмари взяла ложку, — если по этому поводу назревает скандал… — она зачерпнула полную ложку мусса и запихнула в рот.

— По этому поводу не будет скандала. Слушай, если ты и вправду не можешь, тогда не ешь.

— Очень вкусно, — пробурчала Розмари с полным ртом и зачерпнула еще ложку, — никакого привкуса. Переверни, пожалуйста, пластинку.

Гай поднялся и подошел к проигрывателю. Розмари свернула вдвое салфетку на коленях и вывалила туда две полных ложки мусса, а потом для верности еще пол-ложки. Когда Гай вернулся к столу, Розмари, свернув салфетку, демонстративно соскребла и проглотила остатки мусса.

— Вот погляди, папочка, — Розмари наклонила чашку в его сторону. — Ну что, получила я золотую звездочку в табеле?

— Целых две. Извини, я вел себя, как старый ворчун.

— Вот именно.

— Прости меня. — Он улыбнулся.

Розмари растаяла.

— Ты помилован. Хорошо, что ты внимателен к старым дамам. Значит, ты и ко мне будешь внимателен, когда я стану одной из них.

Они пили кофе с мятным ликером.

— Под вечер звонила Маргарет, — сообщила Розмари.

— Маргарет?

— Моя сестра.

— A-а. Все нормально?

— Да. Она боялась, что со мной что-то случилось. У нее было предчувствие.

— Да?

— Сегодня нам велено оставаться дома.

— Черт возьми. А я-то заказал столик у «Недика». В оранжевой комнате.

— Придется отменить заказ.

— Как это так получилось, что ты выросла нормальной, когда вся семейка чокнутая?

* * *

Первая волна головокружения нахлынула на Розмари на кухне, когда она счищала с салфетки в мойку недоеденный мусс. Она покачнулась, потом заморгала и нахмурилась. Гай из кабинета говорил:

— Его еще не видно. Господи, какая толпа.

Папа должен был вот-вот появиться на стадионе «Янки».

— Я сейчас, — крикнула Розмари.

Чтобы прийти в себя, она тряхнула головой, закатала салфетки в скатерть и отложила сверток в сторону, чтобы потом кинуть в корзину для белья. Заткнув раковину пробкой, она выжала туда немного пасты «Джой», пустила горячую воду и принялась складывать тарелки и кастрюльки, пусть ночь помокнут.

Вторая волна застигла ее в тот момент, когда она вешала кухонное полотенце. На сей раз головокружение продолжалось дольше, ноги подгибались, комната медленно вращалась. Розмари ухватилась за край мойки.

Когда все прошло, она сказала: «Ну и дела!» — и сложила в уме два «гибсона», два бокала вина (а может, три?) и один мятный ликер. Ничего удивительного.

Она дошла до двери в кабинет и, ухватившись одной рукой за ручку, а другой — за косяк, устояла, когда накатила следующая волна.

— Что с тобой? — заволновался Гай и встал.

— Голова кружится, — улыбнулась она.

Резко выключив телевизор, он подошел к ней и, взяв за руку, уверенно обхватил за талию.

— Ничего удивительного, — успокоил он. — Столько выпивки. Наверно, еще на голодный желудок.

Он повел ее в спальню, а когда ноги у нее подогнулись, подхватил на руки и понес. Гай опустил ее на кровать, уселся рядом и, держа ее за руку, сочувственно гладил по голове. Розмари закрыла глаза. Кровать превратилась в раскачивающийся на волнах плот. Он так приятно наклонялся в разные стороны.

— Изумительно, — сказала она.

— Тебе бы сейчас нужно заснуть, — посоветовал Гай, поглаживая ее лоб. — Крепко проспать всю ночь.

— Нам же нужно заняться ребенком.

— Обязательно. Завтра. У нас вагон времени.

— Мессу пропустим.

— Спи. Спи спокойно. Давай…

— Только вздремну, — сказала Розмари.

…И вот она уже сидит с бокалом в руке на яхте президента Кеннеди. Сияет солнце, дует легкий ветерок — идеальный день для морской прогулки. Глядя на большую карту, президент Кеннеди отдает краткие толковые указания матросу-негру.

Гай снял с нее пижамную курточку.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы тебе было удобнее.

— Мне удобно.

— Спи, Роу.

Он расстегнул застежку на боку и медленно снял с нее брюки. Думал, она спит и ничего не чувствует. Теперь, кроме красных бикини, на ней ничего не было, но и другие женщины на яхте — Джеки Кеннеди, Пэт Лофорд и Сара Черчилль — тоже, слава богу, были в бикини. На президенте была военно-морская форма. Он совсем оправился после убийства и выглядел хорошо, как никогда. Хатч стоял на пристани с грудой всякого метеооборудования в руках.

— А Хатч разве не с нами? — спросила Розмари у президента.

— Только католики, — улыбнулся он. — Жаль, что мы в плену таких предрассудков, но, к несчастью, это так.

— А как же Сара Черчилль?

Розмари повернулась, чтобы указать на нее рукой, но Сара Черчилль исчезла, ее место теперь заняла семья Розмари: мама, папа, братья и сестры с мужьями, женами и детьми. Маргарет была беременна, как, впрочем, и Джин, Доди и Эрнестин.

Гай снимал с нее обручальное кольцо. Она удивилась, зачем это вдруг, но чувствовала себя слишком усталой, чтобы спрашивать. «Спать», — приказала она себе и заснула.

Сикстинскую капеллу впервые открыли для посетителей, и она осматривала потолок, расположившись в новом лифте, который горизонтально двигался по собору, давая возможность взглянуть на фрески так, как смотрел на них во время работы Микеланджело. Какие потрясающие фрески! Она видела, как, прикасаясь перстами к Адаму, Господь передавал ему божественную искру жизни; видела (когда саму ее проносили головой вперед через кладовку для белья) нижнюю сторону полки, частично оклеенной клетчатой бумагой.

— Осторожно, — попросил Гай, а какой-то другой мужчина заметил:

— Вы ее уж слишком высоко несете.

— Тайфун! — прокричал Хатч с пристани, выглядывая из-за груды метеооборудования. — Тайфун! Из-за него в Лондоне погибло пятьдесят пять человек, а теперь он идет сюда.

Розмари знала, что так оно и есть. Она должна предупредить президента. Корабль был на пути к катастрофе.

Но президент исчез. Исчезли все. Палуба уходила в бесконечность и была совершенно пуста, если не считать матроса-негра, который где-то там, вдалеке, стоял у штурвала, не давая судну сбиться с курса.

Розмари подошла к нему и тут же увидела, что он ненавидит всех белых и ее в том числе.

— Вы бы лучше спустились, мисс, — сказал он вежливо, но пылая ненавистью к ней и даже не выслушав предупреждения, которое она хотела передать.

Внизу оказалась огромная зала для танцев, где в одном конце жадный огонь пожирал церковь, а в другом стоял человек с черной бородой и смотрел на Розмари горящими глазами. В центре находилась кровать. Розмари подошла к ней и легла. Внезапно ее окружили голые женщины и мужчины — человек десять-двенадцать, среди которых был Гай. Это были пожилые люди; женщины с отвисшей грудью выглядели смехотворно уродливыми. Там находились и Минни со своей подругой Лаурой-Луизой, и Роман в черной митре и черной шелковой рясе. Тонкой черной палочкой он рисовал какие-то фигуры на теле Розмари, окуная кончик в чашку с чем-то красным, которую держал загорелый мужчина с седыми усами. Кончик палочки двигался взад-вперед у нее по животу, потом скользнул вниз, щекоча внутренние стороны ног. Голые люди пели — вернее, невыразительно, немузыкально тянули какие-то слоги на чужом языке. Аккомпанировала то ли флейта, то ли кларнет.

— Она проснулась, она видит, — прошептал Гай, повернувшись к Минни.

Он весь напрягся, глаза были широко раскрыты.

— Она не видит, — сказала Минни. — Если она съела мой «маус», она не должна ни видеть, ни слышать. Она как мертвая. А теперь пойте.

В залу вошла Джеки Кеннеди в изысканном, расшитом жемчугом одеянии из атласа цвета слоновой кости.

— Мне так прискорбно слышать, что вы себя неважно чувствуете, — говорила она, торопливо приближаясь к Розмари.

Розмари объяснила, что ее укусила мышь, но постаралась смягчить подробности, чтобы не волновать Джеки.

— Вам лучше связать ноги, — посоветовала Джеки. — Вдруг начнутся конвульсии.

— Я тоже так думаю, — согласилась Розмари. — Всегда есть опасность, а вдруг мышь была бешеная.

Она с интересом наблюдала, как облаченные в белое санитары привязывали не только ее ноги, но и руки к четырем столбикам кровати.

— Если вам мешает музыка, — обратилась к ней Джеки, — дайте мне знать, и я скажу, чтобы перестали играть.

— Нет, нет, что вы. Прошу вас, не нужно ничего менять в программе из-за меня. Музыка мне ничуть не мешает, правда.

Джеки приветливо улыбнулась ей:

— Попытайтесь заснуть. Мы будем ждать на палубе.

Она удалилась, шурша атласным платьем.

Розмари немного поспала, а потом вошел Гай и начал заниматься с ней любовью. Он гладил ее обеими руками — долгие чувственные движения начинались от ее привязанных кистей, скользили вдоль рук, по груди, по пояснице и завершались чувственным щекотанием между ногами. Он снова и снова повторял возбуждающее поглаживание — руки у него были горячие, с острыми ногтями, — а потом, когда она была уже совсем готова, уже не могла больше ждать, он подсунул под нее руку, приподнял, и его плоть слилась с ее плотью, причиняя сладостную боль. Он лег на нее, другая рука его скользнула под спину, широкая грудь давила на нее. (Так как это был костюмированный бал, на Гае был жесткий кожаный панцирь). Его движения были грубы и ритмичны. Розмари увидела его глаза, горевшие желтым огнем, почувствовала запах серы и корня танниса, ощутила на своих губах влажное дыхание, услышала сладострастные стоны и вздохи наблюдателей.

«Это вовсе не сон, — подумала она. — Это все на самом деле. Это происходит со мной». Ее глаза протестующе засверкали, она хотела крикнуть, но что-то большое накрыло ее лицо, она задыхалась от сладковатого запаха.

Чужая плоть все еще находилась в ней, обтянутое шкурой тело все еще билось об нее.

* * *

Вошел папа с чемоданом в руке, через другую был перекинут плащ.

— Джеки говорит, вас укусила мышь?

— Да. Поэтому я и не пришла посмотреть на вас… — Розмари отвечала грустным голосом, чтобы папа не заподозрил, что она мгновение назад испытала оргазм.

— Ничего страшного, — успокоил он. — Нам бы не хотелось, чтоб вы рисковали своим здоровьем.

— Вы прощаете меня, святой отец?

— Полностью.

Он протянул ей руку, чтобы она поцеловала кольцо. Вместо камня в него был вставлен резной серебряный шарик меньше дюйма в диаметре, а внутри него сидела и чего-то ждала очень маленькая Анна-Мария Альбергетти.

Розмари поцеловала шарик, и папа удалился, торопясь на самолет.