Белый лимузин мчался по городу. Субботний день обещал быть теплым, почти жарким. Нарядные улицы, нарядные праздные люди и витающая в воздухе расслабленность слишком уж сильно контрастировали с внутренним состоянием Лёльки, которое передалось и Маргарите. Да и водитель начал, сам не зная отчего, нервничать. В последние дни ему то приходилось часами стоять без дела, то мчаться куда-то, сломя голову. Да ещё напарник рассказал, как вчера вечером эту вертлявую рыжуху с ещё одним типом едва не пришибло. Странный народ, и жизнь у них какая-то суматошная и непонятная…

Улица, носившая бодрое название Павших в борьбе, находилась в так называемом историческом центре города и была застроена тщательно отреставрированными особняками. Когда-то она называлась Графской, но после революции её немедленно переименовали с революционной же непредсказуемостью. В течение последних лет вопрос о возвращении улице исторического имени несколько раз поднимался в городской Думе, но отчего-то до конца его так и не довели. Хотя теперь, лощеной и сверкающей свежепокрашенными фасадами с лепниной, название Графская подходило бы ей гораздо больше.

Дом номер восемнадцать оказался трехэтажным. В холле сидели не бритые наголо охранники, а интеллигентный юноша, который не только радостно указал подругам, где располагается офис номер пять, но и сообщил, что господин адвокат в данный момент находится именно там. Лёлька и Марго поднялись на второй этаж. Адвокатская контора Валинчука занимала почти все левое крыло здания, кроме него там располагалось ещё небольшое рекламное агентство. Дверь, отделанная дубовым шпоном, вела в просторную приемную, где томилась совсем юная секретарша. Впереди было три выходных дня, и у милого создания на челе были написаны мысли исключительно о предстоящем уик-энде. Но при виде посетительниц она встрепенулась и деловито поджала губы, слегка косясь на Лёлькину, хотя и старательно замазанную, но все-таки заметную ссадину под глазом.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Лёлька. — Григорий Петрович сможет нас принять?

— Добрый день! Сейчас узнаю. — С этими словами секретарша дисциплинированно одернула рукава пиджачка и впорхнула в кабинет шефа.

Лёлька огляделась. Да, господин Валинчук явно преуспевал — в приемной дорогая офисная мебель, компьютер с большим монитором, на полу — заглушающее шаги толстое ковровое покрытие.

— Пожалуйста, проходите, — пригласила их девушка и вновь уселась томиться, нетерпеливо постукивая карандашиком по стопке бумаг.

В кабинете из-за огромного стола им навстречу поднялся, отложив бумаги, маленький человечек с забавной яйцеобразной головой, увенчанной выпуклой лысой полянкой в окружении смолянисто-черных кудряшек. Глазки человечка, тоже черные и необычайно быстрые, пробежали по ним, словно луч сканера.

Их усадили в мягчайшие кресла с обивкой из облачно-серой кожи. Им предложили кофе, чай и сок на выбор. Забота и внимание Григория Петровича просто обволакивали, и Лелька поймала себя на том, что начала улыбаться неизвестно чему. Маргарита тоже перевела дух, расслабилась и даже припомнила, что совершенно забыла подновить помаду на губах.

И ведь странно, вроде бы и внешностью, и ростом адвокат не вышел, но уже через пару минут об этом как-то забывалось, настолько он светился улыбчивой энергией. И хотя обе подруги понимали, что он так мил лишь потому, что видит в них потенциальных клиенток, но все равно охотно поддались его забавному обаянию. Так что когда он уселся, наконец, обратно за стол и сложил свои пухлые ручки на животе, выражая полную готовность услышать рассказ об их проблемах, они переглянулись и одновременно открыли рты. Потом Маргарита быстренько стушевалась, предоставив Лёльке излагать суть проблемы. Тем более, что она ориентировалась в ситуации гораздо лучше.

— Извините, Григорий Петрович, — осторожно начала Лёлька, — мы к вам по очень странному и щекотливому вопросу.

— Ага! — непонятно чему обрадовался Валинчук. — Не смущайтесь, ко мне с простыми и нещекотливыми, — тут он, похоже, едва сдержался, чтоб не сделать пальцами игривую «козу», — не приходят. Вы начинайте рассказывать, а я буду по ходу дела задавать вопросы.

— В общем-то, мы бы сами хотели задать вам несколько вопросов, но не знаем, как вы к этому отнесетесь.

— Это смотря какие вопросы, — мгновенно насторожился адвокат, но улыбку с лица убирать не стал.

И тут Лёлька поняла, что нет никакого смысла пытаться запудрить Валинчуку мозги выдуманной историей, которую она заранее заготовила. Потому что адвокат, несмотря на забавность и легкомысленный флер, несомненно был умен, если не сказать — хитроумен. Непрост, ой как непрост был Григорий Петрович. Так что раскусит он её заготовки, как пить дать. Вон как глазки сверкают… А, собственно, почему она должна что-то скрывать? Все, что она скажет, она узнала вполне самостоятельно, и подписки о разглашении не давала. А информация о таинственном Вермишеле ей очень нужна.

— Хорошо, — сказала она решительно, — сначала я вам кое-что расскажу…

Рассказ занял около двадцати минут. В конце его Лёлька задала свой вопрос и принялась ждать, потому что адвокат погрузился в раздумья. Движение его мысли выдавали только руки, которые, видимо вслед за очередным этапом обдумывания, складывались то так, то эдак. Вот одна пухлая ладошка накрыла другую, потом они поменялись местами, потом удивленно разбежались в стороны. Но тут же соединились пальцы, неслышно выстукивающие друг о друга загадочный ритм. Потом ладони молитвенно сложились, показывая близость принятия какого-то решения, и наконец покойно улеглись рядышком на темную поверхность стола.

— Ситуация неординарная, — констатировал Григорий Петрович. — С одной стороны, я связан обязательством перед клиентом, и должен хранить конфиденциальность. С другой — от моего молчания могут пострадать интересы этого клиента. Но самое плохое то, что в данный момент я даже не могу связаться с ним и посоветоваться. Так что решать придется мне.

— А почему нельзя связаться с клиентом? — не выдержала Марго.

— Потому что в данный момент мой клиент находится в несколько… — тут Валинчук запнулся, — недееспособном состоянии, если можно так выразиться. Короче говоря, общаться он не может. Во всяком случае, на такие сложные темы. А его поверенные — отнюдь не заинтересованы в том, чтобы… — тут он снова замолчал.

— А разве вы — не его поверенный? — удивилась Лёлька.

— Нет, что вы, меня наняли для решения только одной задачи. Но именно в этой задаче… — до адвоката дошло, что его объяснения выглядят слишком туманно, и он тяжело вздохнул. — В общем, я понимаю, что вы хотите от меня услышать. И даже больше: если бы мне этот вопрос задали официальные лица, ведущие расследование, то я бы не стал скрывать информацию. Потому что она не может повредить моему клиенту хоть каким-то образом. Даже наоборот. Но вы пришли в частном порядке…

Закончить фразу он не успел, как и Лёлька не успела расстроиться — громкая связь стоящего на столе суперсовременного телефонного аппарата внезапно включилась и довольно громко хихикнула. Валинчук мгновенно умолк, схватил трубку и раздраженно хмыкнул в неё. Некоторое время он слушал, что ему говорят, потом пробормотал:

— Не сейчас, дорогая, я занят. Подожди немного.

Но очевидно на том конце провода ждать не хотели или не могли, потому что адвокат ещё некоторое время пытался убедить кого-то, что он сейчас страшно занят, потом сдался и, бросая извинительные взгляды на Лёльку и Маргариту, проворковал:

— Хорошо, дорогая, если это минутное дело, мы прервемся. Ох, эти женщины, — пробормотал, он, кладя трубку, и тут в кабинете возникла дама.

Именно возникла, потому она как-то незаметно просочилась в слегка приоткрывшуюся дверь и словно материализовалась из воздуха прямо над креслом Григория Петровича. Конституции дама была утонченной, настолько утонченной, что Лёлька и особенно Марго мгновенно показались себе толстыми и неуклюжими. Изящная коротко стриженая головка дамы нежно клюнула в макушку пытающегося выкарабкаться из кресла адвоката, потом повернулась в сторону посетительниц:

— Простите, ради бога, но… Кукла!!! — внезапно взвизгнула дама так, что Валинчук плюхнулся обратно, а гостьи вытаращили глаза.

— Лиска!!! — второй визг слился с первым, и Лёлька попыталась кинуться на шею дамы. Но не допрыгнула из-за разницы в росте.

— Кукла! Сто лет тебя не видела! Как ты?

— Ой, ну ты хоть наклонись, верста коломенская, дай я тебя в щёчку чмокну — хохотала Лёлька.

Григорий Петрович закатил глаза и расслабился. Встреча давно не видевшихся подруг — это надолго… Маргарита, прищурясь, пыталась обнаружить в даме со странным именем Лиска знакомые черты, но ни внешность, ни имя ей ничего не говорили.

— Марго, познакомься, это Алиса, моя подруга по детскому саду и первому «А» классу, — наконец догадалась сообщить Лёлька. — Мы с ней лет сто не виделись!

— Ну, сто не сто, а лет двадцать — точно. А ты, Кукла, не изменилась совершенно, прямо хоть сейчас белый фартучек надевай и красные банты повязывай.

— А почему — Кукла? — не выдержала Маргарита.

— Так вылитая кукла была — маленькая, а на голове рыжие кудри, в точности, как у наших детсадовских кукол!

— Ага, а я до пятого класса из-за вас в Куклах ходила, пока не научилась как следует царапаться и кусаться, — ностальгически хмыкнула Лелька. — Меня даже не хотели в пионеры принимать, я покусала Иванцова за то, что обозвал меня куклёшкой.

— Иванцова? Не помню такого, к сожалению…

— А он к нам пришел уже после того, как тебя в другую школу перевели. Классе в третьем, по-моему.

— Так вы к Григри пришли по делу? Извините, я, наверное, мешаю, — спохватилась Алиса. — Но встретиться и посидеть за рюмкой чая мы просто обязаны. Как насчет сегодняшнего вечера? Приезжайте к нам, предадимся воспоминаниям, наша кухарка великолепно готовит баранину в винном соусе…

— Извини, Лиска, но в ближайшее время не получится — у Агнии неприятности, и мы пытаемся ей помочь. За тем и пришли…

— У Агнии? То есть, у Аньки Сташевской? Не беспокойся, Кукла, мой супруг и повелитель, — тут она ласково потрепала адвокаты по кудрявому обрамлению лысины, — лучший в мире адвокат. Так что можешь считать, что неприятностей у Агнии уже нет. Не правда ли, милый?

Валинчук явственно напрягся, сообразив, что сейчас произойдет. И надо же было его жене явиться так не вовремя! Лёлька опустила глазки долу и грустно улыбнулась. Началось!

Не прошло и десяти минут, как адвокат уяснил, что сидящая перед ним девица по кличке Кукла от рождения является честнейшим человеком с кристально-чистой душой, борцом за справедливость, правду и мир во всем мире. А вторая подруга его Алисы, Агния, это вообще золото высшей пробы, беззащитная голубица, и долг настоящего мужчины, каковым несомненно является драгоценный Григри — помочь попавшей в беду страдалице.

Надо отдать Григорию Петровичу должное — он героически сопротивлялся примерно четверть часа. Вообще-то, если бы адвокат действительно захотел, то никакие силы не заставили бы его открыть рот. Но, видимо, Лёлькино сообщение вселило в него изрядную тревогу относительно соблюдения интересов клиента, и он понял, что ради этих интересов придется кое-что рассказать. Тем более что особой тайны то, что он мог рассказать, не составляло, и уже немало людей было посвящено в ход событий в силу обстоятельств и необходимости.

Так что вскоре Алиса, получив от Лёльки клятвенное заверение в том, что в ближайшем будущем она вместе с Марго и Агнией приедет к ней в гости и в подробностях изложит ход розысков, а от супруга — благословение на покупку некоего дорогостоящего мехового изделия, исчезла из кабинета. Григорий Петрович попросил секретаршу сварить им ещё по чашечке кофе и приступил к повествованию. Тут только Лёлька сообразила, какую глупость совершила, не прихватив с собой диктофон Олега, потому что для ясности сюжета начинать пришлось издали. Иначе современная ситуация была бы не до конца понятна. В общих чертах, история выглядела так:

Глубокой осенью 1812 года армия Наполеона с боями отступала из России. Два брата Собаль, потомки древнего, хотя и изрядно обедневшего рода вместе с тысячами французских солдат не чаяли унести ноги из неприветливой, холодной и голодной страны. Старший — Шарль отбивался от преследования русских войск в составе конного отряда маршала Нея, а младший — Франсуа был определен курьером для особых поручений. Положение армии было ужасным: продовольствие истреблялось мгновенно, огромные обозы с ранеными, рыщущие вокруг отряды казаков, а главное — неотступно следующие по пятам русские войска. Франсуа, падая с ног от усталости и голода, носился с поручениями между штабами корпусов, с трудом добывая свежих лошадей. Он уже несколько дней не получал известий от брата и мучился неизвестностью. Армия отступала, оставляя за собой тысячи трупов.

18 ноября, прискакав в Оршу с пакетом для императора, Франсуа узнал, что три четверти отряда Нея погибло при переходе через Днепр. Наполеон уже покинул город, и выступил в Дубровну, но курьер, презрев долг, бросился искать брата среди немногочисленных обессиленных и лишившихся лошадей кавалеристов. Но Шарля нигде не было. Кто-то из солдат вспомнил, что Шарль шел в арьергарде по растрескавшемуся уже льду и провалился в воду вместе с обозной фурой. Вернувшись спустя два месяца в родной дом, Франсуа сообщил родителям ужасную весть.

Но Шарль выжил. Лишь немногие из ушедших под тонкий днепровский лед уцелели — слишком холодной и глубокой была вода. И когда она сомкнулась над головой кудрявого красавца — француза, с судорожным вздохом глотнувшего леденистой каши, никакой надежды выплыть у него не осталось. Так что, очнувшись спустя неделю в полупустом сарае-сеновале, Шарль ещё некоторое время считал себя пребывающим на том свете. Русоволосая девчонка, прибегавшая, чтобы напоить его горячим молоком казалась ему ангелом небесным, а бородатый кряжистый дед — святым Петром.

Уже потом, выкарабкавшись из горячечного бреда, слегка окрепнув и пытаясь вникнуть в незнакомую речь, Шарль постепенно узнал, что жизнью своей обязан этому самому старику, выудившему его багром из прибрежной полыньи. Что уж там караулил дед у полыньи, осталось неизвестно, возможно надеялся поймать проплывающий по течению обозный скарб: крестьяне — народ сметливый и хозяйственный. Но достался старому Фоме только заледенелый французишка в приличном мундире. А сердце под тем мундиром, хоть и слабо, но ещё билось. Вот и вспомнил дед про то, что он христианин, припер находку на закорках в сарай, да бросил — оклемается, его счастье. А внучка, Лизавета принялась выхаживать, как умела, уж больно не по-местному красивым был парень.

В общем, к весне Шарль уже окончательно встал на ноги и за прокорм помогал спасителям по хозяйству — чистил коровник, неумело ворошил вилами сено, топил печь и таскал в деревянных бадейках воду с реки, едва не ставшей его могилой. А по весне отписал деревенский староста барину, что живет у них приблудный француз, и в ответ получил указание: держать француза до баринова приезда в имение, там разберутся.

Выбора у Шарля не было, и когда прибывший помещик Нифонтов, благосклонно оглядев, предложил ему стать гувернером помещичьих деток и обучать их французскому языку и политесу, охотно согласился. Жаль было только Лизавету, проплакавшую все глаза при вести, что её черноглазый красавчик уезжает вместе с барином в Москву. Шарль клялся, что вернется и выкупит её из неволи, вот только денег заработает. Но не вернулся — двух лет не прошло, женился на дочке богатого купца, потерявшей голову от его черных глаз, получил в приданное суконную мануфактуру и большой магазин на Мясницкой улице. К тому времени семейство Собаль уже знало, что Шарль жив, но во Францию возвращаться не собирается, потому что завел в России семью и собственное дело.

Так и получилось, что две ветви рода оказались в разных странах. Оба брата были умны, энергичны и предприимчивы, так что их дети и внуки уже не могли пожаловаться на бедность, да и сами продолжали трудиться, не покладая рук. Связь французские и русские Собали поддерживали самую тесную, поэтому когда в России грянула революция, и Антон Васильевич Собаль понял, что большевики могут в любой момент поставить к стенке всю семью «буржуев» и за изрядный капитал, и за иностранное происхождение, сомнений не возникло — только уехать. На родину предков, во Францию. Собственно, к этому все было готово, вот только младший сын Вася слегка температурил. Но ждать было нельзя, и Собали выехали в Петроград, чтобы оттуда морем добраться до любого французского порта, можно и не французского, только бы уплыть из этой свихнувшейся страны.

Васю сняли с поезда в Торжке — заподозрили тиф. Сердце Антона Васильевича разрывалось, но с ним была беременная жена, тринадцатилетний сын Павел и старуха-мать, а в Петрограде их ждала зафрахтованная с огромным трудом шхуна. Ребенка было решено оставить в специальном лазарете с няней. Что случилось с мальчиком дальше, известно скупо. Остались только записи в архивах местной больницы — доставлен восьмилетний Василий Соболь (так он называл себя), сильный жар, бронхит. Когда Вася поправился, его определили в приют. Куда делась няня — неизвестно. Так история повторилась: семья во Франции, а один из двух сыновей — в России.

Русские Собали освоились и обжились на исторической родине достаточно быстро, помогли вывезенные с большим риском драгоценности — их жена Антона Васильевича, Мария, прятала в мешочке, привязанном к и без того огромному животу. Так что лишений эмиграции они не испытали. Но вот третьего ребенка потеряли — девочка родилась мертвой, а больше забеременеть Мария так и не смогла. Пытались они разыскать Васю, но безуспешно, никакие связи не помогли. Так что пришлось смириться, тем более что через несколько лет подросший Павел женился и в 1925 году подарил им чудесного внука — Поля-Мишеля.

Поль-Мишель получил прекрасное образование, внешне был исключительно приятен, обеспечен и, если бы не война, мог бы считаться баловнем судьбы. Но немецкая оккупация беспощадной косой прошлась по роду Собаль, вернее, по его «русской» ветви. Сгинули в гестаповских застенках Антон Васильевич и Павел, жена Антона Васильевича в несколько недель сгорела от какой-то непонятной болезни, а мать Поля-Мишеля, Анна, бесследно исчезла во время одной из уличных облав. Сам Поль-Мишель летом 1944 года умудрился попасть в Нормандию где, сломя голову, ринулся воевать в составе союзнических войск. Странно, что мальчишка не погиб в первый же день, а был ранен аж на третий. Но зато как ранен…

Война окончилась. Поль-Мишель вернулся в Париж после нескольких месяцев, проведенных в госпитале и на швейцарских курортах. Внешне он почти не изменился, а сумрачное выражение лица знакомые списывали на потерю всех близких родственников. Только близкие друзья Поля-Мишеля знали причину тоски, поселившейся в его глазах. «Последствия таких ранений неизлечимы» — в один голос говорили врачи. И в двадцать лет ему пришлось поставить крест на отношениях с женщинами и надежде иметь семью и детей. Денег у него было много, очень много, и с каждым годом становилось все больше. Половину времени он тратил на то, чтобы преумножить капитал, половину — на то, чтобы его потратить, разъезжая по миру и ударяясь в самые немыслимые авантюры и приключения. Подчеркнуто безразличное отношение мсье Верне-Собаля (после войны он в память о матери присоединил её девичью фамилию к своей родовой, а позднее, вспомнив о дворянских корнях, вполне законно присовокупил к ней приставку «де») к женщинам долгое время вызывало в обществе двусмысленные слухи, совершенно, впрочем, его не волновавшие. Постепенно пересуды прекратились, а когда Поль-Мишель в интервью по случаю своего пятидесятилетия откровенно рассказал о последствиях своего ранения, судачить было уже не о чем. Была только одна проблема, волновавшая родственников Поля-Мишеля со стороны второй ветви Собалей (а надо сказать, что к тому времени финансовые дела кое-кого из них обстояли далеко не блестяще) — кому он завещает после смерти свой огромный капитал. И они совершенно не зря опасались его непредсказуемости.

Поль-Мишель писал и переписывал своё завещание несколько раз и сам оповещал окружение о его содержании. На старости лет, когда здоровье уже не позволяло ему разъезжать по экзотическим островам или карабкаться на вершины гор, он осел в родовом имении и занялся семейными архивами. Там ему и попались на глаза записки деда, в которых он подробно рассказывал о бегстве из России и больном сыне, оставленном в Торжке. Поль-Мишель смутно помнил странные разговоры, слышанные им в детстве, и внезапно его осенило желание разыскать родственников, если они есть, в России. К тому времени ему исполнилось семьдесят четыре года, и родня уже начала алчно потирать ручонки в предвкушении наследства. То один, то другой Собаль наезжал в гости, лебезил, заверяя старика в горячих чувствах и заодно поливая грязью других претендентов на его капитал. Так что иллюзий насчет истинных целей любящих родственников господин де Верне-Собаль не испытывал.

Собственно, можно было бы начать рассказ именно с этого момента, но тогда желание Поля-Мишеля выглядело бы ещё более экстравагантным.

Престарелый богач составил новый вариант завещания, в котором объявлял наследником и душеприказчиком своего состояния старшего из потомков Василия Собаля по мужской линии. В случае если по мужской линии потомков не осталось, то наследником становится старший потомок по женской линии. А если Василий умер, не оставив потомства, то право наследования переходит к Морису Собалю, четвероюродному племяннику Поля-Мишеля, и Беатрис Собаль, степень родства которой уже затруднительно точно сформулировать. Адвокатам, традиционно ведавшим всеми делами Поля-Мишеля, было поручено срочно организовать розыски русских наследников.

Адвокаты взялись за дело не очень рьяно, тем более, что Морис и Беатрис всячески делали им прозрачные намеки на неуместность старания в столь трудном деле. Тогда Поль-Мишель подключил к поискам крупное детективное агентство, и машина завертелась. И спустя год данные о судьбе Василия Собаля-Соболя легли на стол заказчика.

Поль-Мишель узнал, что его дядя, записанный в больнице под более привычной для русского уха фамилией Соболь, прожил обычную для советской России жизнь. Василий окончил школу и заводское училище, после которого до самой войны работал на тракторном заводе в Харькове, куда был направлен по комсомольской путевке. В 1930 году женился и через год у него родился сын Павел, а спустя восемь лет — дочь Елена. Был призван в действующую армию в самом начале войны и демобилизован после её окончания. Жена погибла под развалинами дома во время бомбежки, а дети чудом уцелели и были найдены вернувшимся с фронта отцом в одном из детских домов. Василий умер через двадцать лет после окончания войны. Павел Соболь окончил Харьковский университет и переехал на постоянное жительство в наш город, где обзавелся семьей. Умер в 1986 году. Его сына зовут Сергеем, ему тридцать шесть лет, вернее, на тот момент было тридцать четыре…

— Ага! Я была права! — не выдержала Маргарита и тут же стушевалась.

Григорий Петрович перевел дух, допил остывший кофе и продолжил.

Поль-Мишель не ограничился одним сбором сведений. Человек бывалый, он понимал, какие иногда коллизии встречаются в жизни. Поэтому он захотел удостовериться, что его капитал достанется именно кровному родственнику. Тогда Григорий Петрович, подключенный к делу немного ранее, пригласил к себе Сергея Соболя и предложил ему сделать ДНК-анализ на предмет установления родственной связи с его клиентом. Вначале Сергей заартачился, но когда ему объяснили, для чего это нужно, сразу же дал согласие. Валинчук вылетел в имение де Верне-Собаля. Там ему передали контейнер с ампулой крови француза, получив взамен точно такой же контейнер с кровью Сергея. Так что анализы делались в обеих странах, и их результаты полностью подтвердили родство.

За прошедшие два года здоровье Поля-Мишеля ещё больше ухудшилось, недавно он перенес микроинсульт, и в данный момент не совсем ещё оправился от него. Французские адвокаты поддерживают постоянную связь с Валинчуком, но ведут себя крайне сдержанно. И вот теперь началась эта странная суета вокруг семьи Соболь. Не означает ли это, что делаются попытки устранить именно наследников Сергея? Превентивно, так сказать. Для того чтобы в случае его неожиданной смерти, и смерти де Верне-Собаля, наследство досталось-таки Морису и Беатрис Собаль.

— А что вы знаете о ещё двух анализах ДНК, которые делал Сергей Соболь? Было это прошлой осенью, в сентябре и ноябре, — задумчиво спросила Лёлька, что-то черкая в блокнотике.

— Ну, насчет второго анализа я в курсе. Сергей как-то проговорился, что хочет проверить какие-то сомнения насчет собственной дочери. Я знаю, что жена у него большая любительница закладывать за воротник, и в этом состоянии на язык весьма невоздержана. Наверное, ляпнула что-то, чтобы досадить мужу. Но анализ подтвердил отцовство, никаких сомнений.

— Это точно? Потому что мне удалось узнать результат, но не имя того, с чьим ДНК сравнивали, анализ был анонимным. Как и второй. И оба — положительные. А это значит, что у Сергея, возможно, ещё есть родственник.

— Кроме жены и дочери, родственников у него не осталось, во всяком случае, таких, которые могут претендовать на наследство де Верне Собаля, я проверял. Была, правда, тетка на Дальнем Востоке, но она уже умерла. Это дочь Павла Соболя Елена — задумчиво сказал Валинчук, вертя в руках здоровенный желтый маркер.

— А дети у неё были? — встрепенулась Маргарита.

— Своих не было. Они с мужем когда-то усыновили пятилетнего мальчика, из детдома взяли. Так что условиям завещания на сегодняшний день соответствует только Сергей Павлович Соболь. А в случае его смерти — его дочь Юля.

— Григорий Петрович, вы знаете, что Сергей Соболь серьезно болен? — осторожно спросила Лёлька, ёрзая в кресле: от напряжения у неё затекла спина.

— А кто этого не знает? Он же об этом направо и налево рассказывает. — Валинчук вздохнул. — Я второй месяц уговариваю его поехать на лечение в Германию, его французский родственник готов всё оплатить. И уже почти уговорил, а тут вы со своими известиями…

Тут Маргариту, до того ведшую себя довольно стеснительно и робко, прорвало:

— Это, наверняка те Собали прислали киллера, чтобы он тут всех возможных дядюшкиных наследников уничтожил!

Лёлька и адвокат задумчиво уставились на неё. На лицах их читалось откровенное сомнение.

— Странный какой-то киллер. Вместо того, чтобы работать профессионально, орудует, словно насмотревшаяся сериалов домашняя хозяйка: режет кухонным ножом, душит не ту девушку, сталкивает зачем-то в могилу, травит опять не того… Приличный киллер так себя не ведет.

— А, может быть, этот киллер как раз старается, чтобы его действия были похожи на преступления дилетанта? Помнишь, у Честертона: «Где прячут лист? В лесу».

— Нет, Марго, если даже он хотел спрятать лист в лесу, зачем такой странный лес городить? Каким боком тут Вотя, Зинаида и Катька? Может быть, Соболи и Собали в этом деле как раз ни при чем, а все дело в наследстве Виталия Бармина? Но тогда мы возвращаемся на исходную точку. — В голосе Лёльки звучало жуткое разочарование.

— И что делать мне? — занервничал адвокат. — Ждать, пока в этом вопросе будет какая-то определенность, или действовать? Ну, допустим, я найму охрану для Сергея и Юли, как для потенциальных наследников моего клиента. Даже не допустим, а наверняка это сделаю. Немедленно.

Григорий Петрович схватил телефонную трубку и принялся тыкать пухлым пальцем в кнопки. Лёлька поняла, что разговор нужно заканчивать. Всё, что нужно, они узнали, а кроме того, подвигли Валинчука принять меры безопасности для Сержа и его дочери. Хотя, учитывая методы неизвестного убийцы, эти меры вызывали некоторое сомнение — преступник, несмотря не неудачливость, был чрезмерно активен и изобретателен.

Лёлька встала и, увлекая за собой Маргариту, дала понять, что им пора, но Григорий Петрович, зажав пальцем микрофон на трубке, зашипел, замахал руками и не отпустил их, пока они не оставили ему номер своего телефона, получив взамен его визитную карточку с кучей телефонных номеров.