Горестно Мок огляделся но сторонам. Ему на глаза попались двое дикарей — они валялись на камнях прямо у его ног. Один из них истекал кровью из раны в голове от срикошетившего камня, другой был сметен могучей лапищей Мока. Эти существа не были бессмертны. Мок пошел к ним — их грудные клетки вздымались, тихое сиплое дыхание все еще было слышно. Они не были бессмертными, но все еще жили. Живые и беспомощные, спасенные лишь его милосердием.

Милосердие — вот то качество, которое Сир отказался проявить по отношению к Моку, осудив его провести здесь вечность в одиночестве.

Мок остановился, глядя на две поверженные фигуры. Он издал горлом звук, чем-то похожий на обыкновенный смешок.

Возможно, не все потеряно. Возможно, есть способ по меньшей мере смягчить его приговор. Если сейчас он проявит милосердие к этим созданиям, он не будет извечно один.

Мок потянулся вниз, подняв тело первого существа на руки. Существо было тяжелое и обмякшее, но сила Мока была велика. Он аккуратно подхватил второе тело, стараясь не травмировать его еще сильнее. Затем, все еще посмеиваясь, Мок развернулся и понес свой груз в свою пещеру.

В теплом, огненном лоне более глубоких пещер, Мок укрыл своих существ, оказав им посильную первую помощь. Пока они приходили в себя, он поднялся снова на поверхность и собрал им корм в зеленых полянах. Он приготовил еду и, взывая к далеким воспоминаниям прошлых воплощений, вылепил сырые глиняные горшки, в которых принес им воду с горного источника.

Через некоторое время они пришли в сознание — и, само собой, перепугались. Они страшились огромного зверя с выпученными глазами и хлестким хвостом, зверя, который, как они знали, был бессмертен.

Мок быстро освоился с их примитивным языком, состоявшим главным образом из рычания и ворчания, символизирующего примитивные отсылки и понятия в их речи. Пользуясь ими, он попытался рассказать им, кто он и откуда, но они все равно ничего не поняли, хоть и слушали, не отрываясь. Им все-таки очень сильно мешал страх — притом женская особь боялась сильнее, чем мужская. Мужчина, по крайней мере, проявил к его глиняным горшкам любопытство, и Мок решил передать ему технологию. Он лепил их одним за другим у мужчины перед носом до тех пор, пока тот не приспособился успешно имитировать все действия Мока. Но он по-прежнему держался с Моком настороже, и горячее ядро планеты вселяло в него ужас. Кроме того, он и его компаньонка никак не могли освоиться с загазованной атмосферой земных недр. Окрепнув с течением времени, они стали ютиться вместе и бормотать, настороженно наблюдая за Моком.

Мок не слишком удивился, когда, вернувшись с одной из своих вылазок по сбору пищи на поверхность, обнаружил, что они исчезли. Но собственная реакция — резкий всплеск обостренного чувства одиночества, — порядком его заинтересовала.

Действительно, ему ли тосковать по этим примитивным созданиям? Они не могли служить ему спутниками — даже на самом низком уровне взаимных отношений. И все же ему не хватало их присутствия. Их присутствие само по себе было некой ассоциацией с его собственной внутренней агонией изоляции.

Он ощутил растущее сочувствие к ним, к беспомощности их дикого невежества. Даже их разрушительные порывы вызывали жалость, ибо указывали на их постоянный страх. Такие существа, как они, проживали отведенный им отрезок времени, до смешного короткий, в абсолютном страхе; они не доверяли ни своей среде, ни друг другу, и каждый новый опыт или явление воспринимался как потенциальная опасность. У них не было ни надежды, ни абстрактного образа будущего, что мог бы поддерживать их.

Мок задался вопросом, удалось ли его двум пленникам сбежать. Он рыскал по проходам, разыскивая их и заранее оплакивая их незавидную судьбу — на тот случай, если они потерялись в подземных крепостях. Ничего; никаких следов.

В очередной раз он остался один в теплой темноте, один в теплом теле зверя, не знавшего ни усталости, ни боли, за исключением этого нового безответного стремления к контакту с жизнью на любом уровне. Старые понятия — однообразие, скука, отсутствие покоя, — вернулись к нему в полном объеме. В итоге он снова покинул пещеры и стал бродить по поверхности, избегая ловушек и капканов, выискивая незнамо что в пышной растительности. Долгое время он сталкивался лишь с самыми примитивными формами жизни.

Затем один из его дневных набегов на поверхность привел его к ручью, и, когда он прилег за разросшимся кустарником, его взгляд случайно упал на группу троглодитов, собравшихся на дальнем берегу. Пользуясь их рычанием и ворчанием, он выступил вперед, делая примирительные жесты, но при виде его они закричали и все как один рванули в лес. Он снова остался один.

Изучив привал дикарей, он нашел две глиняные емкости, наполовину заполненные водой. Теперь судьба учеников открылась ему — они выжили и вернулись к своим, принеся с собой и перенятое от него мастерство. Что за небыль они поведали о нем — Мок не мог и представить, но, так или иначе, они запомнили то, чему он их учил. То есть, они были способны учиться в принципе.

Мок решил, что соединит свои жалость и желание позаботиться об этих тварях с его собственной потребностью в контакте на любом уровне. Определенная логика здесь прослеживалась — он не смог бы добиться понимания и принятия, но с легкостью наладил бы иную связь. Связь ученика и учителя, наставника и просителя, ведущего и ведомого.

Мок осмотрел горшки повнимательнее, подмечая жесть, с которой они были вылеплены, неровности на их поверхности. Он мог с легкостью довести каждый из них до совершенства, сгладить и улучшить форму глины. Точно так же он мог улучшить их всех.

К нему пришло финальное осознание. Вот они — его долг и судьба, его призыв и назначение. В тюрьме пространства и времени он мог создавать и улучшать маленькие жизни. Теперь он знал свою судьбу: он будет их Богом.

Это была странная роль, но Мок сыграл ее хорошо.

Конечно, были препятствия; первым, с чем он столкнулся, был страх, в котором он их держал. Он происходил из иного мира, а для примитивных умов этих созданий все чужаки были отвратительны. Сама его внешность провоцировала реакции, мешавшие ему приблизиться к ним, и Мок даже отчаялся преодолеть этот коммуникационный барьер. Затем, мало-помалу, он понял, что их страх сам по себе является инструментом, который он мог бы использовать в позитивных целях; с ним он мог вызвать благоговение, насадить власть, внушить им свою силу.

Да, именно так и следовало поступить — просто принять свое состояние и всегда оставаться в стороне от них, веря, что со временем любопытство заставит их искать его.

Мок жил в пещерах, и постепенно контакт с ним налаживался. Не все дикари ходили к нему — только самые смелые и предприимчивые, но именно их он и ждал. Именно они были наиболее пригодны к обучению — смелые, деятельные, пытливые.

Как он и ожидал, опыт его первых пленников стал легендой, и легенда привела к поклонению. Мок не препятствовал этому — все попытки были бесполезны. В свете их примитивных суждений преобладала бартерная система — жертвы были ценой, которую они должны были уплатить за обретенную мудрость. Мок копался в своих собственных изначальных воспоминаниях, выискивая каждый раз что-то новое — дар огня, секрет культивирования, обжиг глины, создание оружия, подчинение и одомашнивание форм жизни, контроль и искоренение опасных хищников и паразитов. Медленно развивалась более сложная система общения, сперва на вербальном, а затем и на визуальном уровне.

Существа распространяли его мудрость, впитывая ее в свою грубую культуру. Они научились использованию колес и рычагов, а затем достигли абстрактных численных концепций. Теперь они были способны делать собственные открытия; язык и математика стимулировали саморазвитие.

Но во времена кризиса все еще была потребность в дальнейшем просвещении. Природные силы, выходящие за пределы их ограниченного контроля, периодически приводили к стихийным бедствиям на поверхности планеты, и с каждым новым бедствиям возрождались поклонительство и жертвоприношение, втайне отвращавшие Мока. Тем не менее, эти существа, казалось, чувствовали необходимость получения компенсации за навыки, которые он мог бы предоставить им, и Мок с неохотой принял это.

Куда труднее было принять тот факт, что страх их возрос. Некоторое время Мок надеялся, что просвещение избавит их от него, но ничего подобного не произошло. Мок хотел наблюдать за их прогрессом из первых рук, но возможности для открытого контакта и общения у него не было — сам его внешний вид провоцировал панику. Даже те, кто искал его тайно или руководил ритуалами поклонения, казалось, боялись привести его к себе подобным, чтобы он не занизил их собственный высокий статус в социуме. Признавая и приветствуя существование своего Бога, они, тем не менее, избегали его физического присутствия. Возможно, именно поэтому появились секты и наметились расколы. Все стремились утвердить какую-то свою догму относительно истинной природы того, чему поклонялись. В организованной религии фактическое присутствие бога рождало смуту.

Поэтому Мок решил воздержаться от дальнейших контактов, и со временем он все глубже и глубже отступал в пещеры. На поверхности он все равно был не нужен — его невольные подопечные эволюционировали до стадии полной автономности.

Но даже богам ведома печаль. Однажды вечером Мок покинул свое убежите и поднялся на вершину горы. Звезды холодно сияли на небе, как встарь, но еще большее сияние источал простершийся внизу огромный город — свидетельство искушенности Мока и его воспитанников Его обуяла мимолетная гордость. Эти букашки, с которыми он играл, теперь играли с первичными силами этого мира — кузнецы собственной судьбы. Быть может, он, как их Бог, был неправильно понят и даже позабыт — неужели это имело значение? Они заслужили независимость, он им больше не нужен.

Заслужили ли? Мысль обдала Мока холодом — сильнее, чем ветер в горах. Эти существа создавали — но также и уничтожа ли. Их мотивы все еще были мотивами зверей, и зверьми они и были. Зверьми бы и стали, не поспевай осознание за достижениями. Их страсти никуда не делись, стали даже более явными, чем раньше, и теперь Мок не чувствовал гордости — одно лишь недоумение. Как он мог помочь?

Никак.

Голос пришел откуда-то извне, и Мок испуганно заозирался.

Поглощенный созерцанием города, он не заметил, как корабль бесшумно опустился с неба на землю — тот самый корабль странной формы, что давным-давно выбросил его сюда, корабль Сира — или, по меньшей мере, нынешний аватар сущности Сира.

Ты не можешь ничем им помочь. Не можешь удовлетворить их потребности. Ты уже и так сделал слишком много.

— Тогда за что ты так наказал меня? — взмолился Мок.

Наказал? Я оценил твою волю, одолел тебя, привел сюда — но все это не было наказанием. Тебя поместили сюда ради высокой цели. Твоя гордость и стремление себя показать были полезны в другом времени, в другом месте, как и гордость и стремление других…

— Других? — изумился Мок.

А ты думаешь, ты один взбунтовался? Как бы не так. Подобных тебе было великое множество. И они сослужили свою службу в других мирах по всей Вселенной. В мирах, где семена жизни нуждались в выращивании и бережном воспитании. Я выбрал их для решения своих задач, как и тебя. И ты, замечу, всецело преуспел.

— Дай мне продолжить! Надели меня всем необходимым, чтобы помочь им сейчас!

Увы, я не могу.

— Но я имею на это право! Я — их Бог!

Нет, Мок. Ты никогда не был их Богом. Я выбрал тебя, чтобы ты стал их дьяволом.

— Дьявол… — ошарашено пробормотал Мок и погрузился в глубокую медитацию. Он исследовал в голове давно отброшенные вместе с предыдущими воплощениями понятия, затерянные в памяти. Понятия добра и зла, правды и лжи, воплощенные во всех примитивных религиях миллионов примитивных народов.

Бог возник из этих понятий, как и воплощение противоположной силы. И во всех легендах, в каждом из бесчисленных мифов, картина была та же. Бунтарь был низвергнут с небес, чтобы искушать учением, чтобы дать запрещенные знания за определенную плату. Будучи в форме зверя, он прятался в темноте, в Преисподней с ее извечно полыхающими пожарами. И он был этим существом. Сир не лгал. Он был дьяволом.

— Гордыня побудила меня сыграть роль Бога, — сказал он и поник.

У тебя больше нет гордыни. Сейчас ты — сплошь милосердие и сострадание к этим созданиям, потенциальная для них угроза. Возможно, ты даже любишь их.

— Да, — признал Мок, — я чувствую к ним любовь.

Видишь, я не ошибся. С твоей помощью эти существа эволюционировали. Но ты эволюционировал тоже — потеряв гордость и обретя любовь. При этом ты больше не можешь играть роль их Дьявола. Твоя работа здесь выполнена.

— Но что же будет дальше?

Ответ пришел внезапно — не словами, но действием.

Мок больше не был заточен в теле зверя. Он был на корабле. Он парил над землей и смотрел на это существо внизу, на монстра, глодавшего собственный хвост и смотревшего на него выпученными глазами. Сущность Сира перешла к этой твари.

— Теперь, — сообщил Сир, — ради разнообразия ты займешь мое место. То самое, на которое ты некогда так сильно метил. Ты будешь сеять звезды, наводить порядок в хаосе и вести других к созиданию. И все это ты будешь делать с пониманием и любовью.

А что будешь делать ты? — спросил Мок.

— Я, — сообщил зверь, лениво помахивая хвостом, — возьму на себя твою роль и твою ответственность. Видишь ли, я тоже лишен пороков — многое во мне подлежит и доработке, и очистке. Быть может, я уничтожу многое из того, что ты создал здесь. Но, в конце концов, я могу привести их к истинному спасению — неисповедимы мои пути.

И Мок завел небесную машину, в коей ютилась его сущность, велел ей подняться и, подобно огненной колеснице, вознесся к царствам славы, что ждали его там, выше самых высоких звезд, за пределами обозримой Вселенной.