Быть было приятно.
Он медитировал, становясь самим собой. Созерцал, признавая свою уникальность. Медитация отлучала его от всего остального, созерцание — объединяло.
Мок предпочитал медитацию. В ней он наслаждался идентичностью и осознавал, что он (он-она или он-он?) бесконечно повторяется посредством памяти о тысячелетиях разных воплощений. Мок, как и другие, развивался через множество форм жизни во многих мирах. Теперь Мок был свободен от боли и от удовольствия; свободен от иллюзий чувств, которые служили телам, в которых жили существа, которые, наконец, стали им, Моком.
И все же Мок не был полностью свободен. Удовольствия ради ему все еще нужна была память. Остальные предпочли созерцание. Им нравилось объединяться, смешивать свои воспоминания, объединять свое осознание и делиться своим чувством бытия.
Мок никогда не мог поделиться полностью. Мок слишком хорошо видел различия. Даже без тела, без половой принадлежности, без физических ограничений, навязанных материей во времени и пространстве, Мок ведал, что такое неравенство. Мок знал про Сира.
Сир был самым могущественным из всех. Он ни с кем не сливался — он всех поглощал. Воля Сира даровала остальным гармонию — но только если они склоняли перед ней голову, сдавались, подчинялись.
Быть было приятно. Плясать под дудку Сира — ни разу не приятно.
И потому Мок медитировал. Когда пришел черед слияния, Мок не сдался. Мок твердо отстаивал свою свободу — ту самую, окончательную, от которой опрометчиво отрекся Сир. По рядам других прошло волнение — Мок почувствовал это. Кто-то даже попытался слиться с ним самим, как бы показывая, что он не одинок в своем протесте, и Мок открылся, вбирая их, чувствуя, как сила его растет. В итоге Мок стал так же силен, как и Сир, воззвав к воли и цели, рожденным памятью о миллионах смертных существ, в которых воля и цель были первоосновами выживания. Впрочем, любое выживание — временное; так было и будет всегда.
Мок утверждал концепцию, набирал силу, укреплял цель — и вдруг все погасло. Силы покинули его. Те иные, что подпитывали его, исчезли. Ничего не осталось, кроме Мока и самой концепции. Концепции о…
Мок вдруг понял, что не знает, о чем была его концепция. Не будто слизнули. Все, что осталось — он сам и Сир. Воля Сира, уничтожившая концепцию, отобравшая у него цель и лишившая сил, вторгалась и наводняла сознание Мока. Без концепции не было цели, без цели не было силы, без силы Мок не мог сохранить собственное сознание, а без сознания его, Мока, тоже быть не могло вовсе.
Не было больше никакого Мока…
Когда он очнулся, то понял, что попал на корабль.
Корабль?
Одни лишь воспоминания об оставшихся позади воплощениях говорили Моку, что перед ним был корабль — и они не ошибались. Корабль, судно, транспортер: физический объект, способный к физическому же движению в пространстве и времени.
Пространство и время снова существовали, и корабль перемещался сквозь них. Корабль был, правильнее говоря, заточен в пространстве и времени, и сам Мок был точно так же заточен в корабль, достаточно просторный, чтобы вместить его.
Да, Мок был он — пленник не только и не столько пространства, времени и нутра корабля, сколько смертного физического тела, тела мужчины.
Мужчина. Млекопитающий. Прямоходящий, с руками и ногами, поддерживающими корпус, с глазами, ушами, носом и прочими грубыми сенсорными приемниками. Плоть, кровь, кожа — желтоватый мех, растущий по всему телу, до самого кончика гибкого хвоста. Легкие для забора кислорода, который, в данной и конкретной ситуации, поставлялся через баллоны в хитроумный прозрачный шлем — неуклюжую и примитивную реликвию отдаленных варварских эпох, о которых Мок имел лишь самую смутную память. Он попытался помедитировать, но тут корабль застыл, пол разверзся, и Мока вышвырнуло на бесплодную поверхность неизвестной планеты, в небе которой хладный шар луны катился в сопровождении ледяного поблескивания далеких звезд.
Корабль тоже обладал формой — условным «телом», смоделированным по образу и подобию определенного гигантского млекопитающего, жившего в промежуточную эпоху. Мок взирал на него, распластавшись на стерильном склоне. Корабль взирал в ответ — два обзорных экрана располагались на куполообразной черепной выпуклости, два щупа-анализатора с металлическими «когтями» придерживали створки люка грузового отсека. Именно из этого стального чрева Мок был исторгнут в пародийном акте рождения.
На глазах Мока чрево снова сошлось, плотно закрываясь, металлические щупы втянулись в бока, дюзы выдохнули голубое пламя. Корабль поднимался — взлетал.
Именно там, в его пределах. Мок обрел свой нынешний вид. Корабль создал его, доставил в этот мир, и теперь он здесь. Это означало лишь одно: корабль на самом деле был…
— СИР! — заревел он, догадавшись, и звук его голоса, заключенный в полом шлеме, чуть не взорвал его собственную голову.
Но Сир не ответил. Корабль продолжал подниматься, пока не превратился в еще одну из множества светящихся точек на небе мира, в котором родился Мок.
Мир, в котором Сир оставил его умирать…
Мок отвернулся. Его тело пылало. Пылало? Мок порылся в архаичной памяти — и придумал другую концепцию. Он не пылал. Он замерз. Там, куда он попал, было холодно.
Поверхность планеты была холодной, а кожа и мех недостаточно его защищали. Мок сделал глубокий вдох, что, в свою очередь, принесло осознание внутреннего механизма: кровообращения, нервной системы, легких. Легкие для дыхания, дыхание для жизни.
Кормушка-сумка на его спине была небольшой; ее содержимого едва хватало на то, чтобы восполнить потребности Мока на пребывание здесь, и скоро оно будет исчерпано.
Был ли кислород на поверхности этой планеты? Мок огляделся. Скальный ландшафт был лишен каких-либо намеков на растительность, и это не было многообещающим признаком. Но, возможно, не вся поверхность была такой; в других областях на более низких уровнях жизнь растений могла процветать. Если это так, то Мок мог не переживать за свое существование.
Есть только один способ узнать. Функциональные придатки Мока — не совсем когти, не совсем пальцы — неуклюже завозились с креплениями шлема и осторожно сняли его. Он сделал неглубокий вдох, потом еще один. Да, тут был кислород.
Удовлетворившись, Мок снял шлем: больше необходимости в этом приспособлении не было. Сейчас ему нужно было найти тепло.
Он оглядел мрачные черные скалы, нависшие над бесплодной равниной, и медленно двинулся навстречу им под тихими, мигающими звездами. На склоне внезапно налетевший порыв ветра поверг его в дрожь. Его тело было сплошь неловким мышечным механизмом, подлежащим грубому мышечному контролю; только атавизмы шли к нему на помощь, так как полуосмысленные воспоминания о древнем физическом существовании позволили ему двигать ногами с надлежащей координацией. И ходьба, и лазание по скалам — все это было сложно, все представляло собой серьезный вызов.
Но Мок вскарабкался на ближайший утес и нашел отверстие — трещину с еще одной трещиной внутри, что служила устьем пещеры. В пещере было темно, но она укрывала от ветра, и в ней было теплее, чем снаружи. Ее скалистый пол уходил в более густой мрак. Зрачки глаз Мока вскоре приспособились к нему, и он смог пойти вперед по темному туннелю — как оказалось, в этом своем воплощении он был никталопом.[1]
Порывы теплого воздуха теребили его шерстяной покров, подталкивали вперед и вниз, вперед и вниз. Внезапно его осязаемыми волнами окутал жар, воздух наполнился резким запахом, впереди замаячил источник света. Чем ближе он подбирался к нему, тем отчетливее были слышны шипение и грохот; вскоре окутавший Мока пар стал жечь, и его глазам предстал очаг струящегося пламени, в котором рождались чад и газ.
Внутреннее ядро планеты было жидким. Мок не пошел дальше; он повернулся и отступил на безопасное расстояние, свернув в боковой проход, ведущий к другим ответвлениям. Здесь запутанная система тоннелей разбегалась во все стороны, но он был в безопасности, в тепле и темноте; он мог отдохнуть без страха за жизнь. Его тело — эта телесная тюрьма, в которой он был обречен жить, — нуждалась в отдыхе.
Отдых не был сном, гибернацией, эстивацией[2], или любой из тысяч форм анабиоза, которые память Мока хранила по бесчисленным воплощениям в прошлом. Отдых был просто пассивностью. Пассивностью и размышлениями. Рефлексией.
Образы смешались с давно отброшенными словесными понятиями. С их помощью, будучи пассивным, Мок обрисовал свою ситуацию. Он был в теле зверя, но зверь этот немного отличался от истинного млекопитающего. Нужен был кислород, но не сон. И он не чувствовал никаких внутренних волнений, никаких мук физического голода. Он знал, что не будет зависеть от приема биомассы в интересах дальнейшего выживания. Пока он защищал свою плотскую оболочку от крайних проявлений тепла и холода, пока он избегал чрезмерных нагрузок на мышцы и органы, его жизни ничто не угрожало. Но, несмотря на различия, которые отличали его от настоящего млекопитающего, он все еще был заключен в эту дикую форму. И его существование по сути своей было скотским.
Ему открылось вдруг хорошо позабытое чувство — Мок не испытывал его уже целую вечность, много-много эонов подряд. И вот теперь он вновь познал его: то был страх.
Ужас перед перспективой рабства в теле зверя.
Мок страшился, потому что теперь понял — все это было заранее спланировано. Это входило в план Сира. Посвятив его, Мока, в эту деградацию, Сир изменил аспект бытия млекопитающего, чтобы Мок просуществовал вечно. Именно этого Мок боялся больше всего — вечности, проведенной в таком виде.
Поняв, что отдыхать больше не может, Мок поднялся. Он обратился к своим внутренним ресурсам, пытаясь выискать иные, некогда присущие ему способности. Талант к слиянию и разъединению с себе подобными пропал. Силы перевоплощения, переноса, трансформации оставили его. Он не мог изменить свое физическое существо, не мог изменить свое физическое окружение, если не считать физических средств своего собственного изобретения, ограниченных возможностями звероподобной оболочки.
Так что не было никакого спасения от этого существования. Не было выхода.
Осознание породило новую волну страха, и Мок, крутанувшись на месте, побежал — вслепую, прочь по извилистым коридорам. Мчался он бездумно и безостановочно. В одни прекрасный момент тоннель резко забрал вверх. Мок запыхался. Он отчаянно желал перестать дышать, но тело, его звериная туша, всасывало воздух жадными легкими, функционируя автономно, вне его сознательного контроля.
Вскарабкавшись по наклонной спирали, Мок вновь появился на поверхности своей планетарной тюрьмы. Его окружила низина, разительно отличавшаяся от ландшафта его высадки, ярко-зеленая в лучах ослепительного рассвета — долина, способная даровать и поддерживать жизнь.
И жизни здесь было в достатке — пернатые существа ютились в деревьях, сквозь подлесок сновали пушистые, чешуйчатые и хитиноидальные беспокойные формы. То были простые существа, грубо задуманные и ведомые примитивными целями, но все-таки живые, все-таки немного осознанные.
Мок почувствовал их, и они почувствовали Мока. Общаться с ними каким-либо иным путем, кроме вокального, он не мог, но даже те мягкие звуки, что исторгались его гортанью, повергали их в отчаянное бегство. Звериное начало Мока нагоняло на них страх.
Он присел среди скал в устье пещеры, из которой вышел, и оглядел в беспомощном, безнадежном замешательстве ту панику, которую спровоцировало его присутствие, и мягкие звуки, рождаемые им, дали место рычащему стону отчаяния.
И именно тогда они нашли его — волосатые двуногие, осторожно надвигавшиеся с целью окружить его. То были троглодиты, похрюкивающие, принюхивающиеся, прямо-таки сочившиеся едким зловонием, выдававшим их страх и ярость. Они ступали в унисон, потрясали дубинами — простыми обломками толстых ветвей. Кто-то нес камни. Все это, каким бы примитивным не казалось, являлось оружием. Дикари были охотниками в поисках добычи.
Мок развернулся, дабы отступить в пещеру, но путь ему перекрыли косматые тела. Отступать было некуда. Дикари напирали на него, их трепет и опасения уступали место гневу. Они скалили желтые клыки, замахивались волосатыми руками. Один из них — судя по всему, вожак стаи, — издал гортанный звук, оказавшийся сигналом к атаке.
В Мока полетели камни. Он обхватал голову руками в попытке спастись от ударов. Так он не мог ничего видеть, так что определил атаку по звуку еще прежде, чем увидел, как на него падают варварские снаряды. Затем, когда рычание и крики взвинтились до безумных нот, он рискнул посмотреть на дикарей — и увидел, что они собирают новые камни. Налетая прямо на него, они били его, пытаясь раскрошить кости и сломать его череп. Мок слышал звуки ударов, но ровным счетом ничего не чувствовал — но не из-за того, что налет не находил цели; просто стоило камню соприкоснуться с его телом, как тот рассыпался в мельчайшую пыль.
Мок взмахнул руками, намереваясь лишь отпугнуть нападающих, но стоило его лапам соприкоснуться с их телами, как они повалились на землю, крича от боли и ужаса. Их круг разбился — они спешно отступали вниз по склону, к лесу, спасаясь от страшной твари, что не могла ни пострадать, ни погибнуть… от непобедимого существа.
Непобедимый. Такова была нынешняя концепция Мока, и теперь он понял ее. Сир вынес ему окончательный и самый страшный приговор — кару бессмертием. Силовое поле, окружавшее его тело, делало Мока невосприимчивым к травмам и смерти. Несомненно, от бактериальной инвазии Сир его тоже иммунизировал. Мок пребывал в физической форме, но не зависел от физических потребностей. Факт его существования был нерушим и непреложен. Его, вечно живущего, по факту заключили в неразрушимую тюрьму.
На мгновение Мок застыл, ошеломленный пониманием, ослепленный отчаянием. Вот он, окончательный ужас — жизнь без смерти, изгнание без конца, изоляция с прицелом на вечность, Теперь он изгой — навсегда.