Лайонел Грантхем смущенно задвигался на стуле. Лицо у него побледнело, глаза потемнели.

Эйнарссон снова облокотился на комод и лениво скрестил ноги. Стоя так и теребя левой рукой конец уса, он начал стегать солдата. Правая рука полковника поднимала плеть и опускала ее на спину солдата, снова поднимала и снова опускала. Что было особенно отвратительно — он не торопился, чтоб не устать. Эйнарссон намеревался хлестать человека до тех пор, пока тот не расскажет все, что от него требовали, поэтому берег силы для длительной экзекуции.

После первого удара ужас исчез из глаз солдата. Они помрачнели, а губы перестали дрожать. Он словно одеревенел и стоял под ударами, уставив взор куда-то над головой Грантхема. Лицо полковника также стало равнодушным. Злое выражение исчезло. Эйнарссон не получал удовлетворения от этой работы, не видно было даже, чтоб он давал волю чувствам. У него был вид кочегара, который шурует лопатой уголь, или столяра, который строгает доску, или машинистки, которая перепечатывает письмо. Это была работа, выполняемая по-деловому, без торопливости, лишних эмоций или напрасных усилий, без восторга, но и без отвращения. Смотреть на такое было неприятно, но я проникся уважением к полковнику Эйнарссону.

Лайонел Грантхем сидел на краешке своего складного стула, уставившись на солдата резко выделявшимися на фоне белков черными зрачками. Я предложил юноше сигарету, нарочито долго давая ему прикурить, — чтобы он не считал ударов, потому что это производило на него гнетущее впечатление.

Плеть поднималась в воздух и со свистом опускалась, ударяя по голой спине, — вверх-вниз, вверх-вниз. Румяное лицо Эйнарссона раскраснелось еще больше. Серое лицо солдата походило на кусок глины. Он смотрел на Грантхема и на меня. Следов плети мы не видели.

Через некоторое время Грантхем что-то прошептал про себя. Потом выдохнул:

— Я этого не вынесу!

Эйнарссон полностью сосредоточился на своем занятии.

— Теперь останавливаться не следует, — проворчал я. — Мы зашли слишком далеко.

Грантхем нетвердо поднялся, шагнул к окну, открыл его и уставился в дождливую ночь. Эйнарссон не обращал на него внимания. Он вкладывал в каждый удар все больше силы. Стоял, раздвинув ноги, немного наклонившись вперед, опершись левой рукой в бок, а правой все быстрее поднимая и опуская плеть.

Солдат пошатнулся, и его поросшая волосами грудь содрогнулась от всхлипа. Плеть все хлестала, хлестала и хлестала. Я посмотрел на часы. Эйнарссон работал уже сорок минут, и вид у него был довольно свежий — похоже, он мог выдержать так целую ночь.

Солдат застонал и повернулся к полковнику. Эйнарссон не сменил ритма ударов. Плеть уже рассекала человеку плечо. Я бросил взгляд на его спину — это был кусок сырого мяса. Потом Эйнарссон что-то резко сказал. Солдат снова стал, вытянувшись, левым боком к офицеру. Плеть продолжала свою работу — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.

Наконец солдат упал на четвереньки перед полковником и, всхлипывая, начал что-то прерывисто говорить. Эйнарссон смотрел на него сверху вниз и внимательно слушал. Левой рукой он держал конец плети, а из правой не выпускал рукоятку. Когда солдат замолчал, Эйнарссон задал несколько вопросов. Получив ответ, кивнул, и солдат поднялся. Эйнарссон ласково положил ему руку на плечо, повернул его, посмотрел на иссеченную красную спину и что-то сочувственно проговорил Потом позвал дежурного и отдал тому какое-то приказание Солдат со стоном наклонился, собрал свою разбросанную одежду и вслед за дежурным вышел из комнаты.

Эйнарссон бросил плеть на комод и взял с кровати свою шинель. Из ее внутреннего кармана выпал переплетенный в кожу блокнот. Поднимая блокнот, полковник выронил из него потертую газетную вырезку, и она упала у моих ног. Я подобрал ее и передал Эйнарссону. Это была фотография мужчины — если верить подписи на французском языке, шаха Ирана.

— Какая свинья!.. — снова проворчал полковник, имея в виду, конечно, солдата, а не шаха. Одеваясь и застегивая шинель, он продолжал: — У него есть сын, который до прошлой недели также служил у меня. Сын много пьет. Я отчитал его. Но он повел себя просто нахально. Что ж это за армия без дисциплины? Свинья! Я сбиваю этого мерзавца с ног, а он достает нож. Ох! Что это за армия, в которой солдат бросается на офицера с ножом? После того как я — самостоятельно, заметьте, — справился с негодяем, его судил военный трибунал и приговорил к двадцати годам тюремного заключения.

А старой свинье, его отцу, это не понравилось. Поэтому сегодня вечером он решил убить меня. Ох! Что же это за армия?!

Лайонел Грантхем наконец отвернулся от окна. Лицо его было невозмутимо, но он явно стыдился этого.

Полковник Эйнарссон неловко поклонился мне и сухо поблагодарил за то, что я не дал солдату прицелиться, — чего я, собственно, не делал — и тем спас ему жизнь. Потом разговор зашел о моем пребывании в Муравии. Я коротко рассказал, что во время войны служил капитаном в военной разведке. Это была правда, но этим правдивая часть рассказа и исчерпывалась. После войны — так говорилось дальше в моей сказке — я решил остаться в Европе, оформил отставку и поплыл по течению, выполняя то тут, то там случайную работу. Я напускал тумана, стараясь создать у них впечатление, что эта работа в большинстве случаев была не для чистюль. Я привел им конкретные примеры и детали — чисто воображаемые, конечно, — своей последней работы во французском синдикате. А в этот уголок мира я забрался, мол, потому, что хотел, чтоб меня год или два не видели в Западной Европе.

— Меня не за что упрятать в тюрьму, — продолжал я. — Но мою жизнь могут сделать неудобной. Поэтому я решил попутешествовать по Центральной Европе, пока не узнал, что могу найти связи в Белграде. Добравшись туда, я выяснил, что это была утка, и вот я тут. На завтра у меня назначена встреча с министром полиции. Думаю, я смогу показать товар лицом и стать ему полезным.

— Этот жирный боров Дюдакович! — с откровенным презрением пробормотал Эйнарссон. — Он вам нравится?

— Кто не работает — не ест.

— Эйнарссон... — быстро начал Грантхем, потом заколебался, но все же продолжил: — Не могли бы мы... Как вы считаете... — И не договорил.

Полковник угрюмо посмотрел на него, потом, увидев, что я заметил его недовольство, прокашлялся и обратился ко мне грубовато-любезным тоном:

— Наверное, не стоит так быстро связывать себя с тем жирным министром. Возможно, мы найдем для ваших способностей иное применение, которое придется вам больше по душе... и даст большую выгоду.

Я прекратил этот разговор, не сказав ни «да», ни «нет».

В город мы возвращались на машине полковника. Эйнарссон с Грантхемом сидели на заднем сиденье, я — рядом с солдатом-водителем. Мы с Грантхемом вышли перед отелем. Полковник пожелал нам доброй ночи и уехал, словно очень торопился.

— Еще рано, — заметил юноша, входя в отель. — Пойдем ко мне.

Я зашел в свой номер, смыл грязь, налипшую на меня, пока я прятался под досками, и переоделся. Потом отправился к Грантхему. Он занимал на верхнем этаже трехкомнатный номер с окнами на площадь.

Молодой человек достал бутылку виски, содовую, лимоны, сигары и сигареты. Мы пили, курили и разговаривали. Пятнадцать или двадцать минут разговор крутился вокруг мелочей — обсуждали ночное приключение, обменивались впечатлениями о Стефании и т.д. У каждого из нас было что сказать собеседнику, и каждый прощупывал другого перед тем, как что-нибудь сказать. Я решил взять инициативу на себя.

— Полковник Эйнарссон сегодня нас обманул, — проговорил я.

— Обманул? — Грантхем выпрямился и захлопал глазами.

— Тот солдат стрелял за деньги, а не из мести.

— Вы имеете в виду… — Он так и не закрыл рта.

— Я имею в виду, что маленький смуглый человек, с которым вы ужинали, заплатил этому солдату.

— Махмуд?! Зачем же. Вы уверены?

— Я сам видел.

Он опустил глаза, словно не хотел, чтоб я увидел в них недоверие к моим словам.

— Возможно, солдат сказал Эйнарссону неправду, — наконец пробормотал он, все еще стараясь уверить меня, что не считает меня лжецом. — Я немного понимаю язык, когда говорят образованные муравийцы, но не местный диалект, на котором разговаривал солдат. Поэтому я не знаю, что он там сказал, но вы же понимаете, он мог соврать.

— Ни в коем случае, — возразил я. — Готов прозакладывать свои штаны, что он сказал правду.

Грантхем продолжал смотреть на свои вытянутые ноги, стараясь сохранить на лице спокойное, уверенное выражение. Но кое-что из того, о чем он думал, проскальзывало в его словах.

— Конечно, я перед вами в огромном долгу за то, что вы спасли нас от...

— Ни в каком вы не в долгу. Поблагодарите солдата за то, что он плохо целился. Я прыгнул на него уже после того, как он выпустил все пули.

— Но... — Юноша смотрел на меня широко открытыми глазами, и если бы в эту минуту я достал из рукава пулемет, то он ничуть не удивился бы.

Грантхем подозревает меня в наихудшем. Я уже ругал себя за ненужную откровенность. Теперь мне осталось только открыть карты.

— Слушайте, Грантхем. Большинство сведений, которые я сообщил вам и Эйнарссону о себе, — чистейшая выдумка. Меня послал сюда ваш дядя, сенатор Уолборн. Вы же должны быть в Париже. Большую часть ваших денег перевели в Белград. Сенатор заподозрил рэкет; он не знал, ведете ли вы какую-то игру сами или подпали под чье-то дурное влияние. Я поехал в Белград, удостоверился, что вы тут, и прибыл сюда, чтобы попасть в эту передрягу. Я узнал, что деньги у вас, и поговорил с вами. Именно для этого меня и нанимали. Я свое дело сделал, — если, конечно, больше ничем не могу быть вам полезен.

— Я не нуждаюсь в помощи, — проговорил юноша очень спокойно. — И все же благодарю вас. — Он поднялся и зевнул. — Возможно, я еще увижусь с вами перед тем, как вы уедете.

— Конечно. — Мне ничего не стоило придать своему голосу такое же безразличие, с каким разговаривал он: мне не приходилось, в отличие от него, скрывать ярость. — Спокойной ночи.

Я вернулся к себе в номер, лег в кровать и уснул.

Проснулся поздно и решил позавтракать в номере. Я уже съел половину завтрака, когда в дверь постучали. Полный мужчина в помятой серой форме и с широким тесаком на поясе шагнул в комнату и, отдав честь, протянул мне белый прямоугольный конверт, голодными глазами посмотрел на американские сигареты на столике, заулыбался, когда я предложил ему одну, затем снова отдал честь и вышел.

На конверте стояло мое имя, написанное мелкими, очень четкими и округлыми, но не детскими буквами. Внутри была записка, написанная тем же почерком:

Министр полиции сожалеет, что дела не позволяют ему встретиться с Вами сегодня.

После подписи «Ромен Франкл» стоял постскриптум:

Если Вам будет удобно заглянуть ко мне после девяти вечера, то я, возможно, сберегу Вам время. — Р. Ф.

Ниже сообщался адрес.

Я положил записку в карман и, услышав еще один стук в дверь, крикнул: «Прошу!»

Вошел Лайонел Грантхем. Его лицо было бледным и обеспокоенным.

— Доброе утро, — поздоровался я как можно непринужденнее, делая вид, будто уже и забыл о событиях вчерашнего вечера. — Вы уже позавтракали? Садитесь...

— О да, благодарю... Я поел. — Его красивое лицо казалось смущенным. — Что касается вчерашнего вечера... Я был...

— Забудьте об этом! Никто не любит, когда вмешиваются в его дела.

— Это очень мило с вашей стороны, — промолвил он, теребя в руках шляпу. Потом, прокашлявшись, продолжил: — Вы сказали... что поможете мне, если я захочу.

— Да. Помогу. Садитесь.

Он сел, закашлялся, провел языком по губам.

— Вы никому не рассказывали о вчерашнем случае с солдатом?

— Нет.

— Вы могли бы продолжать молчать об этом?

— Зачем?

Он посмотрел на остатки моего завтрака и ничего не светил. Я прикурил сигарету и, ожидая, стал пить кофе Грантхем задвигался на стуле и, не поднимая головы, спросил:

— Вы знаете, что ночью убит Махмуд?

— Тот мужчина, который был с вами и Эйнарссоном в ресторане?

— Да. Его застрелили перед собственным домом сразу после полуночи.

— Эйнарссон? Парень даже подскочил.

— Нет! — закричал он. — Почему вы так сказали?

— Эйнарссон знал, что Махмуд заплатил солдату за убийство, поэтому он или убрал Махмуда сам, или кому-то приказал его убрать. Вы не говорили ему о нашем вчерашнем разговоре?

— Нет! — вспыхнул Грантхем. — Когда семья посылает кого-то охранять одного из своих членов, это довольно неприятно.

Тогда я высказал предположение:

— Он сказал вам, чтоб вы предложили мне работу, о которой шла речь вчера вечером, и одновременно предупредили меня, чтоб я не рассказывал про того солдата. Так?

— Так.

— Хорошо, тогда предлагайте.

— Но он же не знал, что вы.

— В таком случае, что же вы собираетесь делать? — спросил я. — Если вы не сделаете мне предложение, то вам придется объяснять, по какой причине.

— О Господи, вот беда! — устало посетовал Грантхем и, опершись локтями о колени, положил голову на ладони. Он смотрел на меня опустошенным взглядом мальчика, который вдруг понял, что мир слишком сложен.

Лайонел Грантхем созрел для разговора. Я улыбнулся ему, допил кофе и стал ждать.

— Понимаете, я не хочу, чтоб меня привели домой за ухо, — неожиданно промолвил он с каким-то детским вызовом:

— Вы же знаете, я не собираюсь вас принуждать, — успокоил я его.

Мы снова немного помолчали Я курил, а он подпирал ладонями подбородок и размышлял. Затем он смущенно задвигался на стуле и выпрямился: все его лицо приобрело свекольный цвет.

— Я хочу попросить у вас помощи, — наконец промолвил Грантхем, стараясь не показать, до какой степени смущен — Я расскажу вам всю историю. Но если вы засмеетесь, я... Вы же не будете смеяться, не так ли?

— Если это смешно, то, может, я и буду смеяться. Но это не помешает мне оказать вам помощь.