Когда она закончила рассказывать, он бросил:

— Да.

Сказано это слово было сонно, но так раскатисто, что походило на эхо в огромном помещении. Девушка обернулась мне и усмехнулась:

— Его превосходительство с радостью окажет вам любую возможную помощь. Официально он, конечно, не хочет вмешиваться в дела иностранца, однако понимает, как важно не допустить, чтобы мистер Грантхем стал жертвой преступления, пока находится здесь. Если вы придете сюда завтра, скажем, в три часа пополудни...

Я пообещал так и сделать, поблагодарил ее, снова пожал руку человеку-горе и вышел под дождь.

* * *

Возвратившись в гостиницу, я легко узнал, что Лайонел Грантхем занимает люкс на шестом этаже и в эту минуту находится у себя в номере. У меня в кармане лежала его фотография, а в голове я держал описание юноши. Остаток дня и начало вечера я ждал случая, чтоб увидеть его. Вскоре после семи мне это удалось.

Он вышел из лифта: высокий юноша с прямой спиной и гибким телом, которое сужалось от широких плеч к узким бедрам, ноги длинные, крепкие — именно такие фигуры любят портные. Его румяное, с правильными чертами лицо было в самом деле приятным и имело такое безразличное, пренебрежительное выражение, что сомнения не оставалось: это выражение — не что иное, как прикрытие юношеского смущения.

Закурив сигарету, Лайонел шагнул на улицу. Дождь утих, хотя тучи над головой обещали вскоре выплеснуть новый ливень. Грантхем пошел по тротуару пешком. Я — за ним.

Пройдя два квартала, мы вошли в щедро отделанный позолотой ресторан, где на балкончике, который на порядочной высоте угрожающе выступал из стены, играл цыганский оркестр. Похоже, все официанты и половина посетителей знали молодого человека. Он улыбался и кланялся во все стороны, направляясь в конец зала к столику, где его уже ждали двое мужчин.

Один из них был высокий, крепко сбитый, с густыми черными волосами и обвисшими темными усами. Его цветущее курносое лицо выдавало человека, который не откажется иногда подраться. На нем был зеленый с позолотой военный мундир и сапоги из блестящей кожи. Его товарищ, смуглый полный мужчина с жирными черными волосами и льстивым выражением овального лица, был одет в строгий костюм.

Пока молодой Грантхем здоровался с теми двумя, я нашел на некотором расстоянии от них столик для себя. А затем заказал ужин и стал рассматривать своих соседей. В зале находились несколько мужчин в военной форме, кое-где виднелись фраки и вечерние платья, но большинство посетителей были в обыкновенных деловых костюмах. Я заметил два лица, которые вполне могли бы принадлежать англичанам, одного или двух греков, несколько турок. Еда была хорошая, как и мой аппетит. Я уже курил сигарету за чашечкой сладкого кофе, когда Грантхем и крепкий румяный офицер поднялись и ушли.

Я не успел получить счет и оплатить его, поэтому остался сидеть. Наконец заплатил за ужин и дождался, когда смуглый полный мужчина, который все еще сидел за столиком, попросит счет. Я вышел на улицу за минуту до него, остановился и загляделся в сторону тускло освещенной площади, строя из себя туриста, который не знает, куда бы еще ему податься.

Мужчина прошел мимо меня, осторожно шлепая по грязи. В эту минуту он напоминал крадущегося кота.

Из темного подъезда вышел солдат — костлявый мужчина в тулупчике и шапке, с седыми усами, которые топорщились над серыми улыбающимися губами, — и униженно обратился к смуглому.

Тот остановился и сделал жест, выражавший одновременно злость и удивление.

Солдат жалобно проговорил что-то еще, но улыбка под седыми усами стала более наглой. Толстяк ответил тихо и сердито, но его рука потянулась к карману, в ней мелькнули рыжие бумажки — муравийские деньги. Солдат спрятал деньги, отдал честь и пересек улицу.

Толстяк продолжал стоять, пристально глядя вслед солдату, а я отправился к тому углу улицы, за которым скрылись тулупчик и шапка. Мой солдат шагал, наклонив голову, в полутора кварталах впереди меня. Он торопился. Мне стоило больших усилий не отстать от него. Постепенно город сменился окраиной. Чем реже попадались строения, тем меньше мне нравилась эта история. Следить за кем-то лучше всего днем, в центре знакомого большого города. Мой вариант был наихудший.

Солдат вывел меня из города по бетонному шоссе, вдоль которого стояли лишь одинокие дома. Я держался как можно дальше от него, поэтому видел только невыразительную, расплывчатую тень впереди. Но вот солдат скрылся за крутым поворотом. Я прибавил ходу, имея намерение отстать снова, как только миную поворот. Торопясь, я чуть было не свел все на нет.

Солдат возник из-за поворота и направился в мою сторону.

Единственным укрытием в радиусе ста футов была небольшая куча пиломатериалов на обочине позади меня. Я быстро устремился туда.

Небрежно сложенные доски с одной стороны образовали неглубокую пещеру, где я едва мог спрятаться. Опустившись на колени, я скорчился в этой пещере.

Сквозь щель в досках я увидел солдата. В его руке блеснул металл. «Нож», — подумал я. Но когда он остановился перед моим укрытием, я увидел, что это старомодный никелированный револьвер.

Солдат стоял, поглядывая то на мое убежище, то на дорогу. Потом что-то буркнул и направился ко мне. Я плотнее прижался к доскам и в щеки мне впились занозы. Револьвер и кастет я оставил в гостинице. Очень они там нужны сейчас! А оружие солдата блестело у него в руке.

Дождь забарабанил по доскам, по земле. Солдат поднял воротник своего полушубка. Я едва сдержался, чтобы не вздохнуть с облегчением. Человек, идущий украдкой за другим, так не поступает. Он не знал, что я тут, просто искал укрытия. В этой игре мы были равны. Если он обнаружит меня, у него есть револьвер... Но я увидел его первый!

Когда он проходил мимо меня — низко наклонившись и огибая мой укромный уголок так близко, что, казалось, на нас обоих падали одни и те же капли дождя, — его полушубок коснулся досок. После этого я разжал кулаки. Я уже не видел его, но слышал, как он дышит, чешется, даже что-то мурлычет себе под нос.

Прошло, казалось, несколько часов.

Жижа, в которой я стоял на коленях, просочилась сквозь брюки, и ноги мои промокли. Шершавое дерево обдирало мне щеку после каждого вдоха. Во рту у меня было настолько же сухо, насколько мокры были мои колени: я, чтобы не выдать себя, дышал ртом.

Из-за поворота появился автомобиль, ехавший в город. Я услыхал, как солдат что-то тихо проворчал, как щелкнул взведенный курок. Автомобиль поравнялся с нами и помчался дальше. Солдат вздохнул и снова принялся чесаться и мурлыкать.

Прошло, как мне показалось, еще несколько часов.

Сквозь шум дождя пробились человеческие голоса — сперва едва уловимые, потом громче и явственней. Четверо солдат в полушубках и шапках прошли той же дорогой, что и мы, и их голоса медленно затихли, а затем и совсем смолкли за поворотом. Где-то далеко дважды прозвучал автомобильный гудок. Солдат закряхтел, словно говоря: «Наконец!» Из-под ног у него брызнула грязь, доска затрещала под его весом. Я не мог видеть, что он делал.

Дрожащий белый свет вырвался из-за поворота, а затем появился и сам автомобиль — мощная машина быстро мчалась в город, несмотря на мокрую и скользкую дорогу. Дождь, ночь и скорость смазали очертания двух мужчин на переднем сиденье.

Над головой у меня прогремел револьверный выстрел. Солдат приступил к делу. Машина на большой скорости отчаянно заметалась по мокрому бетону, завизжали тормоза.

Когда шестой выстрел дал мне знать, что барабан никелированного револьвера, вероятно, опустел, я выскочил из своей пещеры.

Солдат стоял, опершись на штабель досок, направляя револьвер на автомобиль, тормоза которого все еще визжали.

В тот миг когда я увидел его, он повернулся, направил на меня оружие и прокричал приказ, которого я не понял. Я мог держать пари, что револьвер пуст. Подняв обе руки, я сделал удивленное лицо, а потом неожиданно саданул его ногой в пах.

Солдат согнулся пополам и схватил меня за ноги. Мы упали на землю. Я оказался под ним, а его голова была у моего бедра. Шапка у него слетела. Схватив солдата обеими руками за волосы, я подтянулся и сел. Тогда он вцепился зубами мне в ногу. Обозвав его проклятым упрямцем, я заложил большие пальцы в ямки под его ушами. Не потребовалось особых усилий, чтоб отучить этого человека кусаться. Когда он поднял лицо и завыл, я правой рукой нанес ему удар между глаз, а левой подтянул голову за волосы поближе. Второй удар получился еще лучше.

Спихнув солдата со своих ног, я поднялся, схватил его за воротник полушубка и оттащил на дорогу. Нас заливал белый свет. Щурясь, я увидел на шоссе автомобиль, фары которого освещали меня и моего противника. В полосу света шагнул крепкий мужчина в зеленом с позолотой военном мундире бравый офицер, один из тех двоих, с кем Грантхем ужинал в ресторане. В руке он держал автоматический пистолет.

Офицер подошел к нам — ноги его в высоких сапогах плохо сгибались — и, не обращая внимания на солдата, лежащего на земле, смерил меня острым взглядом маленьких темных глаз.

— Англичанин? — спросил он.

— Американец.

Он закусил кончик своего уса и неопределенно пробормотал:

— Да, это лучше.

По-английски он говорил резко, с немецким акцентом. Из машины вышел Лайонел Грантхем и приблизился ко мне. Теперь его лицо было уже не такое розовое.

— Что случилось? — спросил он у офицера, глядя на меня.

— Не знаю, — ответил я. — Прогуливался после ужина и заблудился. Оказался тут и решил, что пошел не в ту сторону. Я уже собирался повернуть назад, когда увидел, как этот человек спрятался за штабелем досок. В руке он держал револьвер. Я принял его за грабителя. Дай, думаю, поиграю с ним в индейцев. Не успел подойти к нему, как он подхватился и начал стрелять. Хорошо, что хоть успел помешать ему прицелиться. Это ваш друг?

— Вы американец, — сказал юноша. — Меня зовут Лайонел Грантхем. А это — полковник Эйнарссон. Мы вас искренне благодарим. — Он наморщил лоб и посмотрел на Эйнарссона: — Что вы об этом думаете?

Офицер пожал плечами и проворчал:

— Один из моих парней... Посмотрим. — И носком сапога ткнул солдата, лежащего на земле, под ребра.

Удар возвратил того к жизни. Он сел, потом встал на четвереньки и начал что-то сбивчиво и нудно говорить, умолять полковника, хватаясь грязными руками за его шинель.

— Ах ты!.. — Эйнарссон ударил пистолетом по пальцам солдата и, с отвращением посмотрев на грязные пятна на своей шинели, резко отдал какой-то приказ.

Солдат вскочил, стал по стойке «смирно», потом получил еще один приказ и, повернувшись на месте, зашагал к автомобилю. Полковник Эйнарссон отправился за ним, держа пистолет наготове. Грантхем взял меня за руку.

— Пойдемте, — кивнул он. — Мы позаботимся об этом парне, а затем как следует отблагодарим вас и познакомимся.

Полковник Эйнарссон сел за руль и приказал солдату сесть рядом. Грантхем подождал, пока я нашел револьвер солдата, и мы расположились на заднем сиденье. Офицер подозрительно посмотрел на меня краем глаза, но ничего не сказал. Потом развернул автомобиль и двинулся в обратном направлении. Полковник любил скорость, а ехать было недалеко. Не успели мы устроиться на сиденье, как машина уже въезжала в ворота в каменном заборе, и часовые по обе стороны ворот отсалютовали оружием. Сделав полукруг, машина свернула на боковую дорожку и остановилась перед побеленным квадратным строением.

Эйнарссон повел солдата перед собой. Мы с Грантхемом также вылезли из машины. Слева стоял ряд длинных, низких и серых за пеленой дождя казарм. Бородатый дежурный открыл дверь в дом. Мы вошли. Эйнарссон протолкнул пленника через небольшую приемную в следующую комнату. Грантхем и я последовали за ним. Дежурный остановился в дверях, перебросился с Эйнарссоном несколькими словами и вышел.

Узкая комната, в которой мы очутились, напоминала камеру: на единственном маленьком окошке недоставало только решетки. Стены и потолок были побелены. Голый деревянный пол вытерт до белого цвета — почти такого же, как и стены. Из мебели в комнате находились только черная железная кровать, три складных брезентовых стула и некрашеный комод, на котором лежали расческа, щетка и несколько листов бумаги. Вот и все.

— Садитесь, господа, — предложил Эйнарссон, показывая на пляжные стулья. — Сейчас мы распутаем это дело.

Мы с Грантхемом сели. Офицер положил пистолет на комод, облокотился, собрал конец уса в большую красную ладонь и обратился к солдату. Говорил он ласково, отеческим тоном. Солдат застыл посреди комнаты и отвечал, уставившись на офицера пустым, обращенным в себя взглядом.

Они разговаривали минут пять. В голосе и движениях полковника уже нарастало нетерпение. Взгляд солдата оставался отчужденным. Наконец Эйнарссон заскрежетал зубами и сердито посмотрел на нас с Грантхемом.

— Какая свинья!.. — воскликнул он и стал кричать на солдата.

На солдатском лице выступил пот, и он сжался, сразу потеряв военную выправку. Эйнарссон замолчал, потом крикнул что-то в сторону двери. Дверь открылась, и вошел бородатый дежурный с короткой и толстой кожаной плетью в руке.

— Эйнарссон кивнул — дежурный положил плеть на комод рядом с пистолетом и вышел.

Солдат заплакал. Эйнарссон что-то отрывисто бросил ему. Солдат вздрогнул и начал расстегивать дрожащими пальцами полушубок: запинаясь, он все о чем-то просил и скулил. Наконец снял с себя полушубок, зеленый китель, серую нательную рубашку, бросил все это на пол и остался стоять по пояс голый — волосатый и не очень чистый. Затем сложил ладони вместе и заплакал.

Эйнарссон выкрикнул какое-то слово. Солдат вытянулся: руки по швам, лицом к нам, левым боком к Эйнарссону.

Полковник неторопливо расстегнул на себе ремень, потом шинель, снял ее и, аккуратно свернув, положил на кровать. Под шинелью на нем была белая шерстяная рубашка. Он подвернул рукава до локтей и взял плеть.

— Какая свинья! — снова буркнул он.