С того дня доктор лишился покоя. Никогда еще спокойный и степенный дом столь внезапно не превращался в шумный базар, а довольный жизнью человек во мгновение ока не становился убогим горемыкой. Раньше он в полной мере не осознавал, насколько плотно дочери ограждали его от малейших житейских неудобств. А теперь, когда они не только перестали охранять его покой, но и сами стали источником неприятностей, он начал осознавать, какой благодатью была его прежняя жизнь, и со вздохом вспоминал счастливые деньки до того, как дочери попали под влияние соседки.

– Вы какой-то несчастный, – однажды утром заметила ему миссис Уэстмакотт. – Вы бледны, и вид у вас нездоровый. Вам нужно прокатиться со мной на тандеме километров десять-пятнадцать.

– Меня беспокоят дочери.

Они прогуливались по саду. Время от времени за их спинами из дома доносились протяжные и грустные звуки валторны.

– Это Ида, – сказал доктор. – Ей нравится играть на этом жутком инструменте в перерывах между занятиями химией. И с Кларой дела не лучше. Все это становится совершенно невыносимым, доложу я вам.

– Ах, доктор, доктор! – воскликнула вдова, наигранно грозя ему пальчиком и улыбаясь белозубой улыбкой. – Нужно следовать своим принципам и предоставить дочерям ту же свободу, какую вы требуете для других женщин.

– Свободу, мадам, свободу! Но нельзя поощрять вольности.

– Закон един для всех, друг мой. – Она с упреком похлопала его по руке зонтиком от солнца. – Когда вам было двадцать лет, ваш отец, полагаю, не возражал против занятий химией или игры на музыкальных инструментах. А если бы возражал, вы бы решили, что это тирания.

– Но они обе так внезапно переменились.

– Да, я заметила, что в последнее время они сделались горячими сторонницами женских свобод. Думаю, из всех моих учениц именно они станут самыми преданными и последовательными, что более чем естественно, поскольку их отец принадлежит к числу наиболее ревностных поборников нашего дела.

Доктор вздрогнул от нетерпения.

– Похоже, я окончательно утратил всякий авторитет! – воскликнул он.

– Нет-нет, мой дорогой друг. Они немного перешли границы установившихся стереотипов – только и всего.

– Мадам, вы и представить себе не можете, что мне приходится терпеть. Это просто ужас какой-то. Вчера поздно вечером, когда я погасил у себя в спальне свечу, то наступил ногой на что-то гладкое и твердое, что тотчас же выскочило у меня из-под ног. Вообразите мой ужас! Я зажег газовый рожок и увидел большую черепаху, которую Клара надумала завести в доме. По-моему, иметь таких домашних питомцев – какая-то жуткая привычка.

Миссис Уэстмакотт улыбнулась с деланной вежливостью.

– Благодарю вас, сэр, – произнесла она. – Это тонкий намек на мою бедную Элизу.

– Даю слово, что забыл о ней! – воскликнул доктор, залившись краской. – Одного такого питомца вынести можно, но два – это уже слишком. Ида завела обезьянку, которая обитает на карнизе для занавески. Совершенно несносное создание! Оно будет сидеть совершенно неподвижно, пока не убедится, что вы забыли о его присутствии, после чего вдруг внезапно принимается прыгать вдоль стен с картины на картину, а в конце раскачивается на шнуре для звонка и прыгает вам прямо на голову. За завтраком она стащила сваренное в мешочек яйцо, разбила его и обмазала им дверную ручку. Ида называет подобные выходки забавными трюками.

– О, все встанет на свои места, – ободряюще проговорила вдова.

– И Клара тоже не лучше, Клара, которая раньше была такой доброй и заботливой, вся в покойную мать. Она упорно следует своей блажи стать лоцманом и не говорит ни о чем ином, кроме как о вращающихся маяках, подводных камнях, сводах сигналов и прочей ерунде.

– Но отчего же блажи? – спросила вдова. – Что может по благородству сравниться с профессией, которая содействует торговле и помогает морякам благополучно прибыть в порт? Полагаю, что у вашей дочери есть все данные, чтобы стать лоцманом.

– В таком случае прошу меня простить, но я с вами не согласен.

– И все же вы непоследовательны.

– Извините, мадам, но я вижу это дело в ином свете. И буду премного вам обязан, если вы, пользуясь своим влиянием, разубедили бы мою дочь.

– Вы хотите и меня сделать непоследовательной.

– Выходит, вы отказываетесь?

– Боюсь, что не могу вмешиваться в ее дела.

Доктор очень разозлился.

– Очень хорошо, мадам, – проговорил он. – В таком случае могу лишь сказать, что имею честь пожелать вам всего наилучшего.

Он приподнял широкополую соломенную шляпу и зашагал по посыпанной гравием дорожке. Вдова смотрела ему вслед сверкающими глазами и с удивлением призналась себе, что чем мужественнее и агрессивнее доктор себя вел, тем больше он ей нравился. Это было нелогично и противоречило всем ее принципам, но обстояло именно так, и дело нельзя было поправить никакими аргументами.

Разгоряченный и злой, доктор скрылся в своей комнате, где погрузился в чтение газеты. Отдаленные взвизгивания валторны говорили о том, что Ида наверху, у себя в будуаре. Клара сидела напротив доктора в окружении своих несносных таблиц и с синим томом в руках. Он поднял глаза, и его взгляд ошеломленно застыл на ее юбке.

– Клара, дорогая, – воскликнул он. – Ты порвала юбку!

Та рассмеялась и разгладила одежду. Доктор с ужасом заметил, что видит красный плюш кресла там, где должно быть платье.

– Ты ее всю изорвала! – вскричал он. – Что ты такое сделала?

– Дорогой папа! – откликнулась Клара. – Разве ты сведущ в загадках дамских платьев? Это кюлоты.

Присмотревшись, доктор увидел, что это они и есть, и на его дочери было надето нечто вроде свободных и очень длинных бриджей.

– Их очень удобно носить с высокими резиновыми сапогами, – объяснила Клара.

Отец грустно покачал головой.

– Твоей дорогой мамочке это бы не понравилось, Клара, – проговорил он.

В тот момент заговор чуть не рухнул. В негромком упреке и упоминании о матери было нечто такое, от чего на глазах у Клары выступили слезы. Еще секунда – и она бросилась бы перед отцом на колени и во всем призналась, но тут дверь распахнулась, и в комнату влетела Ида. На ней была короткая серая юбка, как у миссис Уэстмакотт. Она приподняла руками подол с обеих сторон и пустилась в пляс вокруг мебели.

– Я как танцовщица из мюзик-холла «Гейти»! – воскликнула она. – Вот, наверное, здорово выступать на сцене! Папа, ты и представить себе не можешь, какое удобное это платье. В нем так свободно. А Клара разве не прелесть?

– Сию же минуту отправляйся к себе и сними его! – загрохотал доктор. – Это в высшей степени неприлично, и мои дочери не должны носить подобных нарядов!

– Папа! Неприлично? Да ведь это же копия платья миссис Уэстмакотт.

– А я настаиваю, что неприличное. И твои кюлоты тоже, Клара! Ваше поведение переходит всякие границы. Вы выживаете меня из дома. Поеду в Лондон, в клуб. Нет мне уюта и спокойствия в собственном доме, и подобное я больше терпеть не намерен. Вечером могу задержаться – пойду на заседание Британского медицинского общества. Но к моему возвращению, весьма надеюсь, вы пересмотрите свое поведение и избавитесь от тлетворного влияния, которое с недавних пор радикально изменило ваше отношение к жизни.

Он схватил шляпу, хлопнул дверью в столовую, и через несколько минут сестры услышали грохот калитки.

– Победа, Клара, победа! – вскричала Ида, продолжая плавно пританцовывать вокруг мебели. – Слышала, что он сказал? Тлетворное влияние! Не понимаешь, нет? Что ты там сидишь такая бледная и хмурая? Почему не встанешь и не потанцуешь?

– Ой, я буду радоваться, когда все это закончится. Как же мне неприятно причинять ему боль! Сейчас-то он наверняка понял, как противно жить бок о бок с реформаторшами.

– Он почти все понял. Еще один маленький урок – и все. Нам нельзя в последний момент рисковать всем достигнутым.

– И что ты собираешься делать, Ида? Только давай без ужасов. Мне кажется, что мы и так зашли уже слишком далеко.

– Мы все разыграем, как по нотам. Понимаешь, мы обе обручены, и это облегчает нам задачу. Гарольд сделает так, как ты попросишь, особенно если откроешь ему причину, а моему Чарльзу даже и причины не нужно. Теперь ты знаешь, что миссис Уэстмакотт думает о девичьей скромности и сдержанности. Сплошное жеманство, ломание, наигранность и пережиток средневековой паранджи.

– И что с того?

– Ну, теперь надо применить их на практике. Мы все ее идеи претворяем в жизнь, теперь очередь за этой.

– И что ты собираешься делать? Только не надо злодейских взглядов, Ида! Ты похожа на маленькую злую фею с золотистыми волосами и бегающими озорными глазками. Я знаю, что ты предложишь что-нибудь жуткое.

– Сегодня нам надо устроить небольшой званый ужин.

– Нам? Званый ужин?

– А почему бы и нет? Молодые люди дают ужины. Отчего бы девицам его не дать?

– Но кого же мы пригласим?

– Ну, конечно же, Гарольда и Чарльза.

– И адмирала вместе с миссис Хэй-Денвер?

– О, нет. Так будет старомодно. Нужно идти в ногу со временем, Клара.

– А чем станем угощать за ужином?

– О, чем-нибудь вкусным, легким, экзотическим и салонным. Дай подумать! Шампанским, конечно, и устрицами. Устрицы будут в самый раз. В романах все гуляки запивают устриц шампанским. К тому же их не надо готовить. Как у тебя с карманными деньгами, Клара?

– Есть три фунта.

– И у меня один. Итого четыре. Понятия не имею, сколько стоит шампанское, а ты?

– Я тоже не знаю.

– А сколько устриц может съесть мужчина?

– Не могу себе представить.

– Напишу и спрошу Чарльза. Нет, не буду писать. Спрошу у Джейн. Позови-ка ее, Клара. Она кухарка и наверняка знает.

Подвергнутая перекрестному допросу Джейн ограничилась тем, что количество устриц зависит как от мужчины, так и от размера устриц. Кухонный совет пришел к общему мнению, что трех дюжин на мужскую персону вполне достаточно.

– Тогда на всех возьмем восемь дюжин, – сказала Ида, набрасывая список на листке бумаги. – Плюс две бутылки шампанского по пол-литра, а еще серый хлеб, уксус и перец. Думаю, все. А ведь совсем нетрудно устроить званый ужин, верно, Клара?

– Не нравится мне это, Ида. Как-то все бестактно и нескромно.

– Но необходимо, чтобы завершить дело. Нет-нет, пути назад отрезаны, иначе все труды насмарку, Клара. Папа, наверное, приедет поездом, прибывающим в девять сорок пять вечера. Дома будет в десять. К его приезду все должно быть готово. Так, садись и пиши Гарольду, попроси его прийти в девять вечера, а я черкну Чарльзу.

Оба приглашения были отправлены, получены и приняты. Гарольд уже был посвящен в тайну и понимал, что ужин является частью заговора. Что же до Чарльза, то на примере своей тетушки он настолько привык к эксцентричности женщин, что единственное, что могло его удивить – это строгое соблюдение этикета. В девять вечера они вошли в столовую коттеджа номер два, обнаружили, что хозяин дома отсутствует, увидели лампу с красным абажуром, белоснежную скатерть, накрытый ужин, а в качестве соседок по столу – двух обрученных с ними девушек. Трудно было представить себе более веселую компанию, и дом огласился их смехом и веселой болтовней.

– Без трех десять! – внезапно воскликнула Клара, взглянув на настенные часы.

– Боже праведный! И верно! А теперь за дело!

Ида нарочито неряшливо подвинула бутылки с шампанским в направлении к двери и рассыпала по скатерти раковины из-под устриц.

– У вас трубка с собой, Чарльз?

– Трубка? Да.

– Тогда, пожалуйста, раскурите ее. И не спорьте, а раскурите, иначе весь эффект пропадет.

Крепыш достал красный кисет, вытащил оттуда большую желтую пенковую трубку и через минуту уже вовсю ею дымил. Гарольд закурил сигару, а девушки – сигареты.

– Выглядит очень мило и эмансипированно, – заметила Ида, оглядываясь по сторонам. – Сейчас я лягу на диван. Вот так! А теперь, Чарльз, сядьте вот сюда и небрежно закиньте руку на спинку. Нет, курите дальше, мне нравится. Клара, дорогая, поставь ноги на ведерко для угля и постарайся принять чуть рассеянный вид. Жаль, нельзя надеть венки из цветов. Вон там, на буфете, есть немного зеленого салата. Господи, вон и папа! Я слышу, как он поворачивает ключ в замке.

Своим высоким чистым голосом она затянула какую-то французскую песенку, а остальные стали весело ей подпевать.

Доктор шел со станции домой в умиротворенном и благодушном настроении, чувствуя, что, возможно, утром наговорил слишком много резкостей, ведь его девочки на протяжении долгих лет были во всех отношениях образцовыми дочерями. А если с ними в последнее время и произошли какие-то перемены, то, по их собственным словам, лишь от желания следовать его советам и старания подражать миссис Уэстмакотт. Он достаточно ясно осознавал, что совет его оказался не самым умным, и что мир, населенный всяческими миссис Уэстмакотт, будет лишен счастья и спокойствия. Винить ему нужно только себя, и ему стало грустно от мысли, что его горячность могла расстроить и огорчить любимых дочерей.

Однако эти страхи вскоре развеялись. Войдя в прихожую, он услышал, как Ида громко распевает веселую песенку, а в нос ему ударил сильный запах табачного дыма. Он распахнул дверь в столовую и замер, пораженный открывшимся его взору зрелищем.

В комнате слоились плотные синие облачка дыма, сквозь его легкую завесу лампа бросала свет на бутылки с золотой фольгой вокруг горлышек, на тарелки, салфетки и рассыпанные по столу раковины из-под устриц и сигареты. Ида, раскрасневшаяся и взволнованная, лежала на диване, у ее локтя стоял бокал с вином, в пальцах дымилась сигарета, а рядом с ней сидел Чарльз Уэстмакотт, закинув руку на спинку дивана и явно намереваясь обнять девушку. В другом конце комнаты Клара вольготно расположилась в кресле, возле нее сидел Гарольд. Оба курили, перед ними стояли бокалы с вином. Потерявший дар речи доктор стоял на пороге и ошарашенно взирал на эту вакханалию.

– Заходи, папа, заходи! – воскликнула Ида. – Не желаешь бокальчик шампанского?

– Благодарю покорно, – холодно ответил отец. – Чувствую, что я не к месту. Не знал, что вы принимаете гостей. Возможно, вы милостиво позволите мне узнать, когда закончите. Я буду в кабинете.

Он никоим образом не заметил присутствия молодых людей и, закрыв дверь, глубоко уязвленный и оскорбленный, отправился к себе. Через четверть часа доктор услышал, как хлопнула дверь, и дочери явились сообщить, что гости ушли.

– Гости! Чьи гости?! – рассерженно вскричал он. – Что означает все это представление?

– Мы давали небольшой званый ужин, папа, и они были нашими гостями.

– Ах, гостями! – едко засмеялся доктор. – Значит, по-вашему, вполне уместно поздно вечером принимать двух холостяков, пить с ними, курить и… О, дожил я до того дня, когда приходится краснеть за своих дочерей. Благодарение богу, что ваша дорогая мама этого не видит.

– Милый папа! – воскликнула Клара, бросаясь ему на шею. – Не сердись на нас. Если бы ты все знал, то убедился бы, что мы не сделали ничего дурного!

– Ничего дурного, барышня! Кому об этом лучше всех судить?

– Миссис Уэстмакотт? – лукаво предположила Ида.

– Да к черту миссис Уэстмакотт! – вскочив с кресла, крикнул доктор и неистово замахал кулаками. – Неужели я ничего больше не услышу, кроме имени этой женщины? Неужели она станет попадаться мне на каждом шагу? Я больше этого не вынесу.

– Но ты сам так захотел, папа.

– Тогда я выскажу вам следующее и более взвешенное желание, а там увидим, выполните ли вы его столь же послушно, что и предыдущее.

– Конечно, выполним, папа.

– Тогда вот вам мое желание. Вы должны забыть сумасбродные идейки, которые вбили себе в головы, должны одеваться и вести себя, как прежде, до того, как увидели эту женщину, а в будущем ограничили бы свое общение с ней до приличий, принятых между соседями.

– Мы должны расстаться с миссис Уэстмакотт?

– Или же расстаться со мной.

– Ой, дорогой папа, как ты можешь так говорить? Это жестоко! – воскликнула Ида, прильнув взъерошенной белокурой головкой к манишке отца, а Клара приникла к его щеке. – Конечно, мы с ней расстанемся, если ты так хочешь.

Доктор погладил прижавшиеся к нему головки.

– Ну вот, снова узнаю своих девочек! – воскликнул он. – Моя вина не меньше вашей. Я сбился с пути, а вслед за мною и вы. Лишь заметив вашу ошибку, я осознал свою. Теперь давайте их забудем и больше не станем о них ни говорить, ни думать.