– Вот скажите мне, мисс Уокер, вы ведь знаете, что к чему. Какое, по-вашему, самое подходящее занятие для молодого человека двадцати шести лет без заслуживающего упоминания образования и к тому же не очень сообразительного по природе своей?

Этот вопрос задал Чарльз Уэстмакотт на теннисном корте летним вечером, хотя уже начало смеркаться, и игра закончилась.

Девушка подняла на него удивленный и насмешливый взгляд.

– Это вы о себе?

– Именно.

– Но что же я могу вам ответить?

– Мне не с кем посоветоваться. Полагаю, вы могли бы мне подсказать лучше остальных. Я доверяю вашему мнению.

– Очень лестно с вашей стороны.

Она снова поглядела на его серьезное и вопрошающее лицо с темно-голубыми глазами и густыми светлыми усами, словно гадая, шутит он или нет. Он же, напротив, сосредоточенно ждал ее ответа.

– Понимаете, очень многое зависит от того, что вы умеете делать. Я не знаю, сможете ли вы с уверенностью сказать, какими талантами и наклонностями обладаете, – продолжила девушка.

Они медленно шли по лужайке в сторону дома.

– У меня их нет. То есть, нет ничего, достойного упоминания. У меня плохая память, и я медленно соображаю.

– Но вы очень сильный.

– О, если бы сила чего-то стоила. Я могу выжимать сорокакилограммовую штангу до команды «опустить», но что это за талант?

Мисс Уокер тотчас вспомнила каламбур касательно «идти к барьеру» – спортивному или судебному, – однако вид у ее спутника был настолько серьезный, что она подавила смешок.

– Я могу пробежать полторы тысячи метров за 4 минуты 50 секунд по гаревой дорожке и за 5 минут 20 секунд по пересеченной местности, но как это мне поможет? Я мог бы стать профессиональным крикетистом, но это не очень престижная профессия. Знаете, престиж меня не волнует, однако мне не хочется огорчать старушку.

– Это вы о своей тетушке?

– Да, о ней. Понимаете, мои родители погибли во время восстания сипаев, и с тех пор она меня воспитывает. Она очень хорошо ко мне относится, и было бы очень жаль с ней расстаться.

– Но зачем же вам с ней расставаться?

Они дошли до садовой калитки, и девушка положила ракетку на верхнюю перекладину, серьезно и сосредоточенно глядя на своего спутника в белом фланелевом костюме.

– Тут все дело в Браунинге[16], – ответил Чарльз.

– В ком?

– Только не передавайте мои слова тете! – Он понизил голос до шепота. – Я ненавижу Браунинга.

Клара Уокер внезапно рассмеялась таким веселым смехом, что Чарльз забыл все страдания, нанесенные ему поэтом, и тоже расхохотался.

– Я его не понимаю, – продолжал он. – Пытаюсь, но он слишком заумный. Несомненно, дело тут в моем недомыслии, не отрицаю. Но поскольку я его не понимаю, без толку притворяться, что мне все ясно. Да к тому же тетя, конечно, очень расстраивается, ведь она очень любит этого автора, и ей нравится по вечерам читать вслух его стихи. Сейчас она читает его пьесу «Пиппа проходит мимо», и уверяю вас, мисс Уокер, мне не под силу понять даже смысл названия. Вы наверняка считаете меня ужасным глупцом.

– Но в целом он наверняка не так заумен, как это название? – произнесла она, стараясь приободрить Чарльза.

– Он просто ужасен. Знаете, у него встречаются чудесные места. Полет трех голландцев, «Эрве Риэль» и кое-что еще – отличные пассажи. Но вот на прошлой неделе мы читали одну вещицу. Тетя споткнулась на первой же строке, и для этого нужно очень много, поскольку она прекрасно понимает автора. Эта строка звучит как «Сетебос и Сетебос и Сетебос».

– Похоже на какое-то заклинание.

– Нет, так зовут персонажа. Сначала я подумал, что это три разных господина, но тетя говорит, что это один человек. А потом автор продолжает: «Он думает, что обитает в лунном свете». Очень странный пассаж.

Клара Уокер снова рассмеялась.

– Вам не надо думать о расставании с тетушкой, – сказала она. – Представьте, как ей будет без вас одиноко.

– Ну, да, я об этом думал. Однако надо помнить, что тетя во всех отношениях еще далеко не бальзаковского возраста и весьма недурна собой. Не думаю, чтобы ее неприязнь к мужчинам распространялась на конкретных людей. Она может завязать новые отношения, и тогда я стану третьим лишним. Все складывалось прекрасно, пока я был мальчиком, и был жив ее первый муж.

– Но, боже правый, не хотите же вы сказать, что миссис Уэстмакотт собирается снова выйти замуж? – ахнула Клара.

Молодой человек посмотрел на нее вопрошающим взглядом.

– О, это, знаете ли, лишь эмпирическое предположение, – ответил он. – Однако, разумеется, это может произойти, и мне хотелось бы знать, к чему тогда приложить руки.

– Я бы очень хотела вам помочь, – проговорила Клара. – Но я и вправду очень мало знаю о подобных вещах, однако могу поговорить с отцом, у которого огромный жизненный опыт.

– Сделайте одолжение, поговорите, буду вам очень благодарен.

– Обязательно поговорю. А теперь я должна проститься с вами, мистер Уэстмакотт, поскольку папа забеспокоится, куда это я запропастилась.

– Спокойной ночи, мисс Уокер. – Он приподнял фланелевую кепку-тенниску и направился к себе в сгущавшихся сумерках.

Клара думала, что они были на лужайке последними, однако, оглянувшись с лесенки, ведшей к высоким створчатым окнам, она заметила две темные фигуры, направлявшиеся к их дому. Когда те приблизились, она узнала в них Гарольда Денвера и свою сестру Иду. Клара услышала их неразборчивые голоса, затем раздался так хорошо ей знакомый мелодичный, несколько детский смех.

– Я просто в восторге, – послышался голос Иды. – Мне так отрадно и приятно это слышать. Я ведь раньше и понятия об этом не имела. Ваши слова удивили и обрадовали меня. Ах, как же я рада.

– Это ты, Ида?

– Ой, это Клара! Мне пора домой, мистер Денвер. Спокойной ночи!

Затем в темноте послышался шепот, смех Иды и слова Гарольда «Спокойной ночи, мисс Уокер». Клара взяла сестру за руку, и они вместе вошли в дом через высокую створчатую дверь. Доктор ушел к себе в кабинет, и в столовой было пусто. Стоявшая на буфете небольшая красная лампа дробилась на десятки отражений в посуде и блестящем красном дереве, но отбрасывала свет лишь в большую полутемную комнату. Ида, пританцовывая, подошла к большой высокой лампе, но Клара удержала ее за руку.

– Мне нравится этот приглушенный свет, – сказала она. – Может, поболтаем?

Она уселась в большое кресло доктора, обитое красным плюшем, а сестра устроилась на низенькой скамеечке для ног, глядя на Клару с улыбкой на губах и озорным огоньком в глазах.

На лице Клары читалась какая-то тревога, которая рассеялась, когда она поглядела в чистые голубые глаза сестры.

– Ты хочешь мне что-то сказать, дорогая? – спросила она.

Ида слегка надула губки и пожала плечами.

– Генеральный прокурор предоставил слово стороне обвинения, – сказала она. – Ты собираешься подвергнуть меня перекрестному допросу, и не отрицай этого. Очень жаль, что тебе не переделали твое серое атласно-фуляровое платье. Если отделать его снизу и вшить спереди свеженькую беленькую вставку, то оно бы смотрелось, как новое, а сейчас у него вид совсем никуда.

– Ты допоздна задержалась на лужайке, – безжалостным тоном произнесла Клара.

– Ну, да, немного. И ты тоже. А мне ты ничего не хочешь сказать? – И она рассмеялась звонким, мелодичным смехом.

– Я заболталась с мистером Уэстмакоттом.

– А я заболталась с мистером Денвером. Между прочим, Клара, скажи мне честно, что ты думаешь о мистере Денвере? Он тебе нравится? Как на духу!

– Он мне очень даже нравится. По-моему, он один из самых благородных, скромных и мужественных молодых людей, каких мне довелось встречать. Так что, дорогая, тебе нечего мне сказать?

Клара по-матерински погладила сестру по золотистым волосам и наклонилась, чтобы услышать ожидаемое признание. Она всей душой желала, чтобы Ида стала женой Гарольда Денвера, и услышанные ею в тот вечер на лужайке слова не оставили у нее ни малейшего сомнения, что между ними складывается симпатия.

Но признания Иды не последовало. Клара увидела лишь озорную улыбку и веселый блеск ее голубых глаз.

– Это серое фуляровое платье… – начала Ида.

– Ах ты, дразнилка! А теперь давай-ка задам тебе тот же вопрос. Тебе нравится Гарольд Денвер?

– Ой, он просто прелесть!

– Ида!

– Так ты же сама спросила. Вот что я о нем думаю. А теперь, дорогая моя инквизиторша, больше ты от меня ничего не услышишь. Придется тебе подождать и не очень любопытничать. Пойду посмотрю, что там папа делает.

Она вскочила на ноги, обняла сестру, прижала к себе и упорхнула. Ее чистое контральто, напевавшее рефрен из «Оливетты», становилось все тише и тише, пока не смолкло вместе со звуком хлопнувшей где-то вдалеке двери.

Однако Клара Уокер все так же сидела в полутемной столовой, положив подбородок на руки, и задумчиво глядела в сгущавшуюся темноту. Ее долг, долг незамужней старшей дочери, состоял в том, чтобы взять на себя роль матери и направлять младшую сестру по пути, который она сама еще не прошла. С момента смерти матери о себе Клара не думала, все ее мысли были об отце и сестре. В своих собственных глазах она считала себя простушкой и знала, что зачастую бывает непривлекательной как раз тогда, когда ей больше всего хочется выглядеть именно таковой. Она видела свое лицо в точности так, как его отражало зеркало, но не замечала быстрых перемен его выражений, которые и придавали ей неповторимое очарование: глубокой жалости, сочувствия, дивной женственности, которые влекли к ней всех, пребывавших в сомнении или в бедствии, как повлекли в тот вечер бедного недотепу и тугодума Чарльза Уэстмакотта. Себя она считала не созданной для любви, в отличие от Иды – веселой, маленькой, остроумной и улыбчивой, которая была самой природой создана для любви. Но Ида была юной и несколько наивной. Ее нельзя отпускать в далекое плавание по опасным водам без присмотра и опеки. Между нею и Гарольдом Денвером возникла симпатия. В глубине души Клара, как и всякая добропорядочная женщина, была свахой, и из всех мужчин она уже выбрала Гарольда Денвера как того, кому можно с уверенностью доверить Иду. Он не раз говорил с Кларой о серьезных предметах и своих намерениях, о том, что может сделать человек, чтобы мир вокруг стал лучше. Она знала, что Гарольд – человек благородный, серьезный и с высокими помыслами. И вместе с тем ей не нравилась таинственность и нежелание посвящать ее в происходящее со стороны Иды, такой честной и откровенной девушки. Клара подождет, и, если назавтра выдастся такая возможность, она сама подведет Гарольда Денвера к этой теме. Весьма вероятно, от него она узнает то, что отказывается ей рассказывать родная сестра.