Как сильно на наши судьбы влияют самые незначительные обстоятельства! Если бы неизвестный застройщик, выстроивший новые виллы, довольствовался бы тем, что поставил каждую из них на отдельном участке, весьма вероятно, что эти три небольших семейства едва замечали бы присутствие соседей и не имели бы никакой возможности для общения. Однако существовало одно связующее всех их звено. Чтобы выделиться среди своих норвудских коллег, застройщик решил обустроить общую лужайку для игры в теннис, тянувшуюся позади домов. Трава там была коротко подстрижена, лужайку пересекала туго натянутая сетка, а поверхность была размечена широкими белыми линиями. Сюда в поисках физических упражнений, столь же необходимых английской натуре, как воздух или еда, приходил молодой Хэй-Денвер в свободное от трудов в Сити время, а также доктор Уокер с двумя красавицами-дочерями Кларой и Идой. Туда же являлись герои корта – спортивная вдова в короткой юбке и ее атлетического телосложения племянник. Лето еще не кончилось, а обитатели этого заповедного уголка уже познакомились так близко, как не смогли бы и за долгие годы чисто светского общения.

Эти дружеские и товарищеские отношения имели особую ценность для адмирала и доктора. В жизни каждого из них возникла пустота, как наверняка случается с каждым, кто, еще не исчерпав жизненных сил, оставляет суету большого мира, но своим обществом может помочь заполнить эту пустоту ближнему своему. По правде говоря, между ними было не очень много общего, но иногда это скорее способствует дружбе, нежели мешает ей. Каждый из них достиг вершин в своей области и сохранил к ней интерес. Доктор Уокер по-прежнему от корки до корки прочитывал «Ланцет» и «Медицинский вестник», посещал все заседания профессиональных обществ, попеременно приходил то в восторг, то в уныние от результатов выборов их председателей, и обустроил себе уединенную лабораторию, где перед рядами небольших круглых емкостей с глицерином, канадским бальзамом и красителями все так же делал тонкие срезы тканей и постигал тайны природы при помощи большого старомодного медного микроскопа. С виду он был воплощением типичного опытного английского врача лет пятидесяти с небольшим: гладко выбритый, с чуть поджатыми губами, волевым подбородком, пристальным спокойным взглядом и небольшими пушистыми бакенбардами.

На пике своей медицинской карьеры доктор спокойно относился к весьма серьезным вещам, но теперь, отойдя от активной деятельности, нервничал и переживал по пустякам. Человек, твердой рукой проводивший операции, когда на карту была поставлена не только жизнь больного, но и его репутация вкупе с будущим, теперь до глубины души расстраивался, когда видел не так положенную книгу или небрежность горничной. Он сам это за собой замечал и знал причину своего состояния.

– Когда была жива Мэри, – говаривал он, – она ограждала меня от мелких неприятностей, и я мог сосредоточиться на больших проблемах. У меня прекрасные заботливые дочери, но кто знает мужчину лучше, чем жена?

Затем ему вспоминались прядь каштановых волос и лежащая поверх покрывала тонкая белая рука, и ему казалось, как и всем нам, что если мы не встретимся в загробной жизни, тогда и вправду все наши высокие чаяния и мечты – это обман и иллюзии.

Его тяжкая потеря была щедро возмещена. Чаши весов Судьбы уравновесились, ибо где еще в огромном Лондоне было найти более прелестных, любящих, образованных и добрых сердцем девушек, чем Клара и Ида Уокер? Они были столь быстры умом и интересовались всем, что интересовало отца, что если бы мужчине можно было компенсировать потерю любимой жены, то доктор Бальтазар Уокер мог бы с полным правом это утверждать.

Клара была высокой, стройной и гибкой с грациозной женственной фигурой. В ее осанке присутствовало нечто величественное и благородное, «царственное», как выражались ее друзья и подруги, а вот недоброжелатели называли ее замкнутой и отстраненной.

Как бы то ни было, это являлось составной частью ее характера, поскольку она с детства отличалась от окружающих. Общительность была ей несвойственна, она на все имела свое мнение, видела мир своими глазами и поступала согласно своим помыслам. Лицо у нее было бледное, скорее запоминающееся, нежели миловидное, однако огромные темные глаза, то вопрошающие, то быстро менявшие свое выражение от радости до искреннего сочувствия, столь быстро откликавшиеся на каждое слово или действие – одни лишь глаза делали ее для многих куда привлекательнее, чем ее красавица-сестра. Она обладала сильным и спокойным характером и твердой рукой взяла на себя обязанности покойной матери. С того самого дня, как их постигло несчастье, Клара занималась домом, держала в узде прислугу, утешала отца и поддерживала более слабую младшую сестру.

Ида Уокер была чуть пониже Клары, с более округлым лицом и фигурой. У нее были белокурые волосы, насмешливые голубые глаза, в которых поблескивали озорные огоньки, большой изящно очерченный рот со слегка приподнятыми уголками, свидетельствующими о веселом характере, где всегда таилась скрытая улыбка. Ида была поклонницей моды до мысков своих изящных туфелек на высоких каблуках. Она не скрывала, что любит наряды и развлечения, страстно увлекалась теннисом и опереттой, обожала танцы, хотя шанс потанцевать ей выпадал слишком редко, и всегда стремилась к новым забавам и увеселениям. Однако, несмотря на внешнюю легкомысленность, она была добропорядочной и здравомыслящей девушкой, душою дома и любимицей отца и сестры. Вот такая семья обитала в коттедже номер два. Заглянем в соседний дом, и представления можно будет считать законченными.

Адмирал Хэй-Денвер не принадлежал к числу тех румяных, седовласых и крепких морских волков, которые чаще встречаются в литературе, нежели среди флотских. Напротив, он являл собой полную противоположность расхожему представлению о моряках. Это был худощавый человек с резкими, несколько аскетичными чертами лица, в которых проглядывало что-то орлиное, с седеющими волосами и чуть впалыми щеками, безукоризненно выбритый и носивший узкие изогнутые бакенбарды пепельного цвета. Физиономист, привыкший определять людей по их общественной принадлежности, увидел бы в нем священника со склонностью к светской одежде и сельской жизни или же директора большой частной школы, участвующего в спортивных играх учеников на свежем воздухе. У него были упрямо поджатые губы, выступающий волевой подбородок, жесткий сухой взгляд, а держался он размеренно и несколько чопорно. Сорок лет строгой дисциплины сделали его сдержанным и немногословным. Однако при общении с равными себе он с готовностью оставлял свой командный тон и как человек, много повидавший, мог рассказать массу интересных историй. Сухощавого и жилистого адмирала, подтянутого, как жокей, и гибкого, как хлыст, можно было каждый день видеть на пригородных дорогах, где он вышагивал, помахивая малаккской тростью с серебряным набалдашником, той же размеренной походкой, как в былые времена на юте[14] своего флагманского корабля. На щеке у него красовался шрам, свидетельство доблестной службы, от ранения осколками ядра тридцатилетней давности, когда он командовал ланкастерской пушечной батареей. Однако адмирал оставался крепким и здоровым, и хоть был на пятнадцать лет старше своего друга-доктора, выглядел моложе него.

У миссис Хэй-Денвер жизнь сложилась очень нелегко, и на суше ей выпало пережить куда больше, чем ее мужу на море. После свадьбы они прожили вместе четыре месяца, затем наступило расставание на четыре года, во время которого его бросало по морям на боевом корабле от острова Святой Елены до Масляных рек в Нигерии. Потом последовал дивный год мира и семейного уюта, сменившийся девятью годами разлуки с перерывом на три месяца: пять лет на Тихом океане и четыре года в Ист-Индии. Затем наступил относительно спокойный период службы в ламаншской эскадре с периодическими отпусками, проводимыми дома, после чего Хэй-Денвер отправился на три года в Средиземноморье и на четыре – в Галифакс. И вот теперь, наконец, пожилая супружеская пара, где муж и жена по-прежнему оставались друг для друга почти чужими людьми, обосновалась в Норвуде, где, если день у них выдавался суматошным и суетливым, то, по крайней мере, вечер обещал быть спокойным и безмятежным. Миссис Хэй-Денвер была высокой и дородной дамой с еще миловидным, веселым, круглым и краснощеким лицом, красивая красотой благообразной почтенной матроны. Вся ее жизнь была примером преданности и любви, которой она в равной мере наделяла мужа и их единственного сына Гарольда.

Именно сын и удерживал их в окрестностях Лондона, ведь адмирал все так же обожал корабли и запах соленой воды и был одинаково счастлив и на парусах своей яхты водоизмещением в две тонны, и на мостике артиллерийского монитора скоростью в шестнадцать узлов. Будь его воля, он, разумеется, выбрал бы берега Девоншира или Гемпшира. Но дело касалось Гарольда, и адмирала с женой прежде всего волновали его интересы. Их сыну исполнилось двадцать четыре года. Три года назад его взял к себе знакомый отца, глава крупной брокерской фирмы, и Гарольд начал успешно вести дела на бирже. Вступительный взнос в триста гиней был выплачен, три поручителя с залогом по пятьсот фунтов каждый были найдены, согласие биржевого комитета было получено, все остальные формальности были выполнены, и он, маленький винтик большого механизма, закрутился в водовороте крупнейшего финансового рынка мира. Там, под руководством отцовского друга, он постигал тайны игр на повышение и понижение, странные механизмы биржи в тонкостях переноса сальдо на другой счет и переуступки. Он научился вкладывать деньги клиентов, узнал, кто из брокеров установит цену на новозеландские акции, а кто вкладывается лишь в американские железные дороги, кому можно доверять, а с кем лучше вовсе не иметь дела. Он научился этому и многому другому, после чего начал богатеть, сохранять рекомендованных ему клиентов и привлекать новых. Однако такая работа никогда не влекла его. От отца он унаследовал любовь к чистому воздуху и тягу к подобающей мужчине простой и здоровой жизни. Выступать посредником между стремящимся к богатству и богатством, к которому тот стремится, или служить барометром, показывающим подъемы и спады давления мамоны[15] на рынках, было вовсе не той работой, которую Провидение предназначило его широким плечам, сильным рукам и ногам и ладно скроенной фигуре. Его смугловатое открытое лицо, прямой греческий нос, широко раскрытые карие глаза и голова с черной курчавой шевелюрой говорили о том, что он создан для физического труда. Однако он был популярен среди своих коллег-брокеров, его уважали клиенты и обожали дома. И все же душа его металась, а ум пытливо искал выход из сложившегося положения.

– Знаешь, Уилли, – сказала как-то вечером миссис Хэй-Денвер, стоя за креслом мужа и положив руку ему на плечо, – иногда мне кажется, что Гарольд не до конца счастлив.

– Он выглядит счастливым, наш негодник, – ответил адмирал, указывая на сына сигарой.

Разговор происходил после ужина, и из створчатого окна столовой открывался чудный вид на лужайку для тенниса и сновавших там игроков. Только что завершилась партия, и молодой Чарльз Уэстмакотт посылал мячи как можно выше, чтобы те ложились посередине корта. Доктор Уокер и миссис Уэстмакотт расхаживали вдоль лужайки: дама размахивала ракеткой, словно придавая своим словам большую убедительность, а доктор слушал, наклонив голову и кивая в знак согласия. У ближней к окну ограды Гарольд во фланелевом костюме разговаривал с сестрами, чуть подавшись вперед, те слушали. Их длинные темные тени лежали на лужайке. На девушках были одинаковые темные юбки, легкие розовые блузки-тенниски и соломенные шляпки с розовыми лентами. На их лица падал мягкий красный отсвет заходящего солнца. Клара держалась сдержанно и спокойно, а Ида – насмешливо и бойко. Эта группа вызвала бы умиление у куда более строгого критика, чем пожилой моряк.

– Да, он выглядит счастливым, мать, – с усмешкой повторил адмирал. – Совсем еще недавно и мы вот так стояли с тобой, и что-то не припомню, чтобы мы оба были несчастны. В наше время играли в крокет, и дамы не затягивали юбки так уж туго. В каком же году это было? Как раз перед моим назначением на «Пенелопу».

Миссис Хэй-Денвер провела пальцами по его седеющим волосам.

– Это было, когда ты вернулся на «Антилопу», как раз перед тем, как получил повышение.

– Ах, старушка «Антилопа»! Вот это была ласточка! Могла делать на два узла больше поперек ветра, чем любая посудина ее тоннажа. Ты же помнишь ее, мать. Видела ее, когда та заходила в Портсмутский залив. Разве не красотка была?

– Да, и вправду была, дорогой. Но когда я говорю, что Гарольд, по-моему, несчастен, я веду речь о его повседневной жизни. Ты никогда не замечал, что порой он так задумчив и рассеян?

– Возможно, наш сорванец влюбился. Похоже, он нашел удобное местечко, где пришвартоваться.

– Думаю, что ты, очевидно, прав, Уилли, – серьезным тоном ответила мать. – Но с которой из двух?

– Не могу сказать.

– Ну, обе они – чудесные девицы. Но до тех пор, пока он колеблется, к какому берегу пристать, он вряд ли думает об этом всерьез. В конце концов, ему двадцать четыре года, и в прошлом году он заработал пятьсот фунтов. Сейчас он может жениться куда свободнее, чем я, когда был лейтенантом.

– По-моему, сейчас мы сможем определить, кого он выбрал, – заметила наблюдательная мать.

Чарльз Уэстмакотт перестал гонять теннисные мячи и болтал с Кларой Уокер, а Ида и Гарольд Денвер по-прежнему стояли у ограды и разговаривали, то и дело посмеиваясь. Вскоре составился новый сет, и оказавшийся лишним доктор Уокер вышел в калитку и зашагал по садовой дорожке.

– Добрый вечер, миссис Хэй-Денвер, – произнес он, приподнимая широкополую соломенную шляпу. – Позвольте войти?

– Добрый вечер, доктор! Прошу вас!

– Попробуйте сигару, – предложил адмирал, протягивая доктору хьюмидор. – Они очень даже недурны. Мне их прислали с Берега Москитов рядом с Гондурасом. Я подумывал позвать вас, но вам, похоже, было там очень весело.

– Миссис Уэстмакотт – очень умная женщина, – ответил доктор, закуривая сигару. – Кстати сказать, вы только что упомянули Берег Москитов. Вам не приходилось видеть там хилу?

– Такое название в списках не значится, – уверенно ответил моряк. – Есть «Гидра», башенный корабль береговой обороны, но он никогда не покидает воды метрополии.

Доктор рассмеялся.

– Мы живем в двух разных мирах, – заметил он. – Хила – это маленькая древесная лягушка, и Биль основал некоторые свои выводы касательно протоплазмы по виду ее нервных клеток. Этот вопрос меня весьма занимает.

– Там в лесах много всяких тварей. Когда я проходил речную службу, я слышал, как они шумят, словно машинное отделение, когда проходишь мерную милю. Просто не уснуть из-за их свиста, кваканья и стрекота. Вот те на! Что за женщина! В три прыжка лужайку одолела. В былые времена могла бы носовой командой заправлять.

– Просто замечательная женщина.

– И крайне эксцентричная.

– Но весьма благоразумная в некоторых вещах, – заметила миссис Хэй-Денвер.

– Вы только поглядите! – воскликнул адмирал, указывая пальцем в сторону доктора. – Помяните мое слово, Уокер, если мы не станем держать с ней ухо востро, эта дама своими проповедями поднимет бунт. Вот моя жена уже проявляет недовольство, то же самое ожидает и ваших девочек. Нам нужно действовать сообща, дорогой мой, иначе конец всей дисциплине.

– Несомненно, в своих взглядах она несколько эксцентрична, – ответил доктор, – но, в общем и целом, я с ней согласен.

– Браво, доктор! – воскликнула жена адмирала.

– Как, ты изменяешь своему роду? Мы отдадим тебя под трибунал как дезертира.

– Она совершенно права. Не все профессии полностью открыты женщинам. Их возможности выбирать работу слишком ограничены. Они забиты, эти женщины, зарабатывающие на кусок хлеба – бедные, неорганизованные, боязливые, принимающие как одолжение то, что могли бы требовать по праву. Вот почему женский вопрос не находит постоянного общественного обсуждения, ибо если бы призыв к удовлетворению их требований был столь же громок, как велико их недовольство, то он прозвучал бы на весь мир и вытеснил бы на второй план все остальные проблемы. Нам очень удобно и приятно быть любезными и добрыми с богатыми и утонченными, с теми, чья жизнь сложилась легко. Это лишь форма, манерный фокус. Если мы по-настоящему добры, нам нужно наклониться, чтобы поднять и поддержать борющихся за свои права женщин, когда они действительно нуждаются в нашей помощи, когда вопрос, помогут им или нет – для них дело жизни или смерти. И еще разглагольствования о том, что женщинам не пристало работать в престижных областях. Им вполне пристало голодать, но не пристало использовать ум, дарованный им Богом. Не чудовищно ли подобное противоречие?

Адмирал хмыкнул.

– Вы прямо как фонограф, Уокер, – произнес он. – Вам все это наговорили, и теперь вы повторяете, словно заведенный. В каждом слове – чистейшей воды бунт, ибо у мужчин свои обязанности, а у женщин – свои. Но они столь же разные, сколь сама их природа. Полагаю, что вскоре женщина поднимет на флагманском корабле свой штандарт и возьмется командовать ламаншской эскадрой.

– Ну, у нас на троне сидит женщина и командует всем народом, – заметила его жена, – и все согласны с тем, что делает она это лучше любого мужчины.

Это язвительное замечание очень задело адмирала.

– Тут совсем другое дело, – ответил он.

– Вам нужно прийти на их следующее собрание. Я буду там председательствовать. Да-да, я обещал миссис Уэстмакотт и сдержу слово. Однако становится свежо, и девочкам пора домой. Спокойной ночи! Я зайду за вами после завтрака, адмирал, и мы отправимся на прогулку.

Старый моряк посмотрел вслед своему другу и сверкнул глазами.

– Сколько ему лет, мать?

– По-моему, около пятидесяти.

– А миссис Уэстмакотт сколько?

– Слышала, что ей сорок три.

Адмирал потер руки и затрясся от смеха.

– На днях мы узнаем, что три плюс два равняются одному, – сказал он. – Готов поспорить, мать.