Сергей Никитич Лебедев, директор музыкальной школы, в которой училась Женя Карелина, сидел в своём кабинете, задумчиво глядя на фотографию девочки, сделанную на последнем академическом концерте. Ясные серые глаза, сияющие вдохновением, взлетевшие над клавишами чуткие пальцы, строгое светло-серое платье с кокетливым синим воротничком…

Старый музыкант и педагог, Сергей Никитич с искренней скорбью осознавал, что этой девочке больше никогда не придётся вот так азартно сидеть за инструментом, играя вечную классику. Это несправедливо, чёрт возьми! Это просто страшно, когда талантливый человек на всю жизнь лишается возможности реализовать свой талант. Он знал очень многих более взрослых и сильных людей, которых безжалостно сломала подобная нереализованность.

Эдик Шацкий, певец божьей милостью, однокурсник Лебедева по музыкальному училищу, потерял голос, жестоко простудившись во время концерта в каком-то отдалённом колхозе, впоследствии так и не смог найти себе занятие по душе и спился. Лика Серебрякова, прекрасная пианистка, соавтор Сергея Никитича по консерваторским капустникам, заболела ревматоидным артритом и рассталась со сценой, а через пару месяцев – и с жизнью, которая заключалась в этой проклятой сцене. Валик Петров…

Валентин Петров был многообещающим саксофонистом. Ребята из консерваторского джаз-банда не мыслили себе подпольных джем-сейшенов без его участия. Валик являлся на репетиции всегда первым, извлекал из футляра свой сверкающий инструмент и начинал самозабвенно дуть в него, закрыв глаза и уплывая из окружающей реальности в невообразимые просторы импровизации. Педагоги прочили ему великое будущее, блестящее, как его обожаемый саксофон.

А ещё Валик был просто неправдоподобно красив. Он чем-то напоминал американскую кинозвезду тридцатых годов: аккуратная, изящная фигура, блестящие чёрные волосы, щегольские усики, томные, с поволокой, глаза, бледная кожа и великолепно очерченные яркие губы. Все девчонки консерватории, даже самые чопорные и неприступные, втайне сохли по Вальке. А он был неизменно верен своему сверкающему другу, не обращая внимания на многочисленных воздыхательниц.

На заключительном концерте Петрову должна была аккомпанировать Лиза Геворкян, нелюдимая брюнеточка, обладательница усиков, напоминающих петровские. Студенты развлекались тем, что беззлобно подшучивали над Лизой и Валиком: на репетиции какой-нибудь юморист обязательно влезал на сцену и тоненьким голоском блеял: «Выступает дуэт „Усатые“»!

И дуэт выступал! Боже, как он выступал! Страшненькая Геворкян умудрялась вытворять такие вещи на старом консерваторском рояле, что зрители плакали. Саксофон же вызывал у зала воистину гомерические рыдания. «Усатым» были обещаны гарантированные места в штате столичной филармонии. Оставалась одна милая, но обязательная формальность: заключительные консерваторские гастроли.

Всех подробностей этой истории так никто и не узнал. Первый же концерт завершился ужасным провалом. Нет, Лизочка, как обычно, была на высоте: рояль под её волшебными руками то трепетал, то грохотал в полном соответствии с желанием создавшего ноты композитора. А вот у Валика что-то не заладилось. Лицо его помрачнело, когда он прижал к губам мундштук от саксофона, и играл он, мягко говоря, не лучшим образом. Под конец концерта он вообще откровенно мазал, лицо его побледнело, а уши пылали.

Когда занавес упал, пряча провалившегося саксофониста и расстроенную Лизу, Валик покачнулся и повалился на пол, закатив глаза. Сначала все подумали, что он пьян. Потом решили, что он потерял сознание от переживаний. А оказалось, что наш красавчик… отравлен! Мундштук саксофона был смазан какой-то редкостной жутко ядовитой гадостью. Врачи искренне недоумевали, как Петров умудрился вообще провести этот концерт: дозы яда должно было хватить, чтобы свалить его насмерть сразу же.

Валика буквально вытащили с того света, но от его былой красоты, сводящей с ума дам, не осталось и следа. Волосы вылезли, лицо покрылось незаживающими струпьями, зубы раскрошились. Следствие зашло в тупик: видимо, хитроумный отравитель был архиосторожным.

Друзья Валика решили, что к этому делу причастна какая-нибудь отвергнутая красавчиком гордячка. Но, как бы то ни было, Петров прожил после этой истории несколько мучительных лет, прячась от людей и страдая от сжигающей нутро, изматывающей душу депрессии. Ему постоянно снился его саксофон и божественный свет сцены, которого его столь изуверски лишили.

По мнению врачей, Валика убили последствия отравления. Товарищи точно знали, что несостоявшийся Великий Музыкант умер от тоски.

Сергей Никитич купил огромный букет белых лилий, гроздь винограда и коробку конфет и направился в больницу. Он хотел поговорить с Женькой и просто убедиться, что с ней будет всё в порядке. По дороге директор музыкальной школы встретил ещё одного мужчину примерно своих лет с точно такими же лилиями и конфетами. Тот тоже направлялся в больницу, только вместо винограда его джентльменский набор дополнялся шампанским.

Мужчины оценивающе оглядели друг друга и невольно усмехнулись.

– Я – жениться, а вы? – спросил тот, что с шампанским (по его залысинам и плащу мы легко узнали бы в нём старого знакомца Чарского, отоспавшегося, чисто выбритого и почти полностью отошедшего от жуткого похмелья).

– А я – почтить память несостоявшегося великого пианиста, – кивнул Лебедев.

– Вы, наверно, к Женечке Карелиной? – догадался Дмитрий Сергеевич. – Передавайте и ей, и её маме большой привет от Чарского!

– Непременно передам! – согласился Сергей Никитич. – А почему бы вам самому не зайти к ним?

– Честно говоря, не хочу обременять их своим присутствием. Знаете, это будет похоже на известное стихотворение: «И потекли людские толпы…» – с подвываниями продекламировал Чарский, вызвав искренний смех у собеседника.

– Тогда желаю вам успешного сватовства. – Лебедев протянул Димочке ладонь. Чарский ответил на рукопожатие, решив, что встретить по дороге настоящего мужчину – хорошая примета.

Когда Сергей Никитич переступил порог палаты, где лежала Женечка Карелина, он ожидал чего угодно, только не такой реакции со стороны бедной девочки. Она уставилась на Лебедева, как на привидение, глаза её расширились от ужаса, губы приобрели пепельный оттенок, и Женька дико завизжала, пытаясь спрятаться под одеяло с головой:

– Только не заставляйте меня играть! Я не хочу играть! Я ненавижу пианино!

Лебедев, побледнев, выронил цветы и шагнул спиной вперёд обратно в коридор, чуть не столкнувшись с вбежавшей в палату на крик медсестрой. Это было выше его сил, и он сам чуть не разрыдался от переполнившего его сердце горя. Несчастный ребёнок! Её лишили даже мечты о сцене!

Эльвира обхватила дочь руками и терпеливо шептала ей в ухо: «Ну тише, тише, моя лапушка! Не переживай так, никто не будет тебя заставлять ничего делать. Всё будет хорошо, моя девочка!»

Постепенно Женя успокоилась, ей сделали укол, и только трепещущее, как у птенчика, сердечко выдавало её недавний испуг. Инна Ивановна заменила Эльвиру у постели девочки и отправила Карелину из палаты: не оставлять же потрясённого посетителя в таком состоянии!

– Здравствуйте, Сергей Никитич! Извините, что так получилось. Врачи сами не ожидали подобной реакции. Никто не ожидал, – потерянным голосом произнесла Эльвира, постоянно оглядываясь на дверь палаты, за которой страдала её дочка.

– Вам не за что извиняться, Эльвира Михайловна! Девочка не виновата в том, что с ней сотворили эти скоты в человеческом обличье. Я убил бы их своими руками, несмотря на то что одна из них – ваша сестра. – Лебедев позволил себе вслух выразить своё отношение к произошедшему, потому что искренне жалел о несостоявшейся Женькиной судьбе.

– Знаете, я столько лет считала, что у меня нет никого в этом городе, – даже сестры, которая раньше не особенно-то хотела родниться. И вдруг я отчего-то решила встретиться с ней и доверить ей свою дочку. Почему судьба не остановила меня, не сделала предупреждающий выстрел в воздух? Отчего ей понадобилось стрелять сразу на поражение? – Лицо Элки страдальчески исказилось, и Лебедеву сразу захотелось пожалеть её.

– Эльвира Михайловна, я хотел рассказать Женечке о фестивале, на котором она должна была выступать в качестве почётного гостя. Мы вспомнили о ней и стоя аплодировали, а потом победительница конкурса сыграла Женину любимую рапсодию, – почему-то сказал Сергей Никитич.

– Что же вы о ней, как о мёртвой? У неё ещё всё будет хорошо! Она настоящая умница, и я в неё верю. – Глаза Эльвиры сияли такой убеждённостью, что Лебедев невольно заразился этим всепобеждающим материнским чувством и слегка успокоился.

– Я ещё зайду к Женечке, только позже, хорошо?

– Сергей Никитич откланялся, сунул Карелиной пакет с конфетами и виноградом и быстро зашагал по коридору прочь.

Похоже, ещё одна история добавилась в копилку его горестных воспоминаний, решил он после посещения больницы.

Чарскому повезло значительно больше.

При виде его довольной физиономии, прячущейся за великолепным букетом Таниных любимых белых лилий, Исаенко дрогнула и простила Димочку. Ещё бы: она ведь столько лет трогательно и самозабвенно любила этого человека! И вот мечта всей её жизни стояла перед ней на коленях посреди больничной палаты и торжественно клялась в вечной любви и искреннем желании связать с ней судьбу!

– Шутить изволите, господин Чарский? – настороженно усмехнулась Танечка, не сводя глаз с такого родного лица и потрясённо читая на нём раскаяние, любовь, нежность. «А глаза такие честные-честные», – обязательно сказала бы Элка при виде цветущей Димулиной мордахи, спрятанной в цветах.

– Никак нет, госпожа Исаенко! – радостно осклабился Дима.

Ура! Его не выгнали! Его слушали, и слушали благосклонно! И Чарский продолжил свою тщательно подготовленную импровизацию:

– Танечка, если тебе нравится моя фамилия, я готов поделиться ею с тобой – ведь это единственно дорогое, что у меня осталось, кроме тебя, конечно!

И Таня, не веря собственным ушам и не до конца осознавая, что вообще происходит, с ослепительной улыбкой сказала вовсе не то, что собиралась выложить Чарскому при встрече. Она сказала «да»!