Эльвира стояла под душем, пытаясь отмыться от переживаний нескольких последних дней. Она, конечно, понимала, что это нереально, но вновь и вновь тёрла покрасневшую кожу жёсткой мочалкой, сдобренной дорогим гелем, запах которого неуловимо напоминал Элкины любимые духи.

К счастью, Савельев не проявил желания присоединиться к ней, иначе она просто нагрубила бы ему, не задумываясь о последствиях. Одна только мысль о занятиях сексом сейчас вызывала в ней эффект резкого отторжения. Но душа – ах, эта неизведанная субстанция, существующая по загадочным законам, известным лишь ей одной! – тосковала по свету серых глаз Антона, по его скуповатой мужской ласке, от которой замирало нутро и кожа покрывалась мурашками дикого восторга.

Руки Савельева… О боже! Высшие силы были в порыве величайшего вдохновения, создавая эти ненавязчивые изгибы мускулов, достойные кисти живописца, эти пальцы, чуткие и красивые… Когда они нервно пробегали по телу Эльвиры, легко касаясь груди и повторяя линию спины, Карелиной казалось, что она умерла когда-то давно и в этот момент возродилась вновь, открытая для истинного счастья, которое и должна приносить настоящая любовь.

«Значит, всё-таки любовь? Элка, ты непроходимая идиотка! Этот мужчина явно собирает коллекцию из всех встреченных на его жизненном пути женщин, которые мало-мальски заинтересовали его. Вот чем зацепила его ты, бледная копия красавицы-матери, заскочившая в шикарный СВ – и осквернившая его своим зачуханным, невыспавшимся видом?»

Эльвира тщательно вытиралась пушистым полотенцем и думала, думала, думала. Если бы какое-нибудь каверзное существо в этот момент решило влезть в мозги этой женщины с ехидной целью прочитать её мысли и обвинить её в похотливости, оно с удовлетворением обнаружило бы полное отсутствие переживаний о судьбе дочери. Голову Элки сейчас занимал один лишь Савельев – мужчина, всколыхнувший самые глубинные волны, на которых столько лет покоилась её женская натура, лишённая ласки и мужского внимания. Приставания Чарского в промежутках между его конфликтующими барышнями, Таней и Мариной, не в счёт: «жилеткой с промежностью» она становиться не хотела.

И всё же Савельев так трепетно относился ко всем своим женщинам или только к ней, значившей для него чуть больше остальных? И Эльвира оставила за собой тайное право придерживаться второго варианта. Именно это давало ей силы жить.

– Элечка, тебе звонили, – сообщил Савельев, когда Карелина вышла из ванной, вытирая рассыпавшиеся по плечам влажные волосы.

– Наверное, с работы. Я же сорвала командировку. Начальство наверняка в гневе. Наш главред не склонен к сентиментальности. Не удивлюсь, если он врежет мне за прогулы. – Эльвира была недалека от истины. Как раз в это время Олег Ефимович всерьёз рассуждал об увольнении Карелиной за отсутствие на рабочем месте без уважительной причины.

Конечно, тяжёлое состояние дочери – причина более чем уважительная. Но ведь в данный момент Элка не находилась, как привязанная, в реанимационной палате, наблюдая за спокойным сном наконец-то очнувшегося ребёнка, а сидела за столом незнакомой пока квартиры, попивая кофе, приготовленный руками любимого мужчины! А значит, действительно прогуливала…

Антон поставил чашку на стол, поднялся и подошёл к Элке сзади, положив руки на плечи. Эльвира замерла, желая остановить мгновенье.

– Девочка моя, скажи, может, тебе что-нибудь нужно? Чем я могу помочь? – Голос Савельева дрогнул. Это было так непохоже на него! Но Антон готов был оставаться таким, немного беспомощным, слишком уязвимым и, несомненно, влюблённым! А может быть, любящим?

– Знаешь, Антон, я, может быть, впервые в жизни почувствовала себя слабой, и мне не захотелось тут же взять себя в руки. Когда-то я не понимала свою мать, пыталась учить её жизни: женщина должна быть самодостаточной и самостоятельной. В общем, всего в жизни добиваться сама. А теперь я пасую перед предложенными жизнью обстоятельствами и делаю это с каким-то мазохистским удовольствием. Потому что знаю, что где-то рядом есть ты. Скажи, что ты сделал со мной? Неужели ты со всеми своими женщинами творил такое волшебство? – Высказав это плохо завуалированное признание в любви, Элка застыла, ловя глазами мятущийся взгляд Антона.

– Это ты сотворила со мной волшебство, моя маленькая колдунья. Прости меня, я не журналист и не умею играть словами. Но я боюсь признаться в собственной слабости, чтобы не разрушить иллюзию, которую ты создала для себя: иллюзию сильного, всемогущего человека. Могу пообещать тебе лишь одно: моя слабость никак не отразится на твоей судьбе. – Если бы только Савельев знал, как он ошибается в этот момент, он сдержал бы порыв откровения и промолчал. Но неумолимый разрушительный механизм был уже запущен, и Антон Павлович послушно вписался в схему этого механизма, став его «колёсиком и винтиком».

Карелина больше не сопротивлялась происходящему. Она опустила руки, дав упасть на пол полотенцу, когда такие желанные руки обняли её сзади, а ладони Савельева, до боли сжав её мгновенно напрягшуюся грудь, скользнули вниз, к животу, а потом – ещё ниже. Элка задохнулась от возбуждения: может быть, она неправа, может, ей придётся дорого заплатить за сегодняшнюю слабость, но отказать себе в попытке получить сиюминутное наслаждение она не смогла.

Женщина гибко развернулась в руках любовника и приникла к нему всем телом – обнажённым, в отличие от Савельева, одетого полностью и оттого, наверное, ещё более желанного. Антон порывисто срывал с себя тряпки, Эльвира, как могла, помогала ему, покрывая торопливыми поцелуями высвобождающиеся из плена одежды участки тела любимого мужчины, и оба готовы были взорваться от нахлынувших эмоций. И оба больше всего на свете желали в это мгновение обладать друг другом…

Вмешался телефонный звонок. Любовники непроизвольно вздрогнули и отшатнулись друг от друга, необъяснимая магия момента была безвозвратно утрачена, и Эльвира понуро завернулась в так небрежно обронённое полотенце, пока Савельев отвечал неизвестному собеседнику.

Разговор был явно деловым (причём не слишком приятным), брови Антона сошлись над переносицей и неумолимо отсекли малейшую возможность вернуться к началу пути друг в друга, прерванному так жестоко.

– Элечка, прости, ради бога, но у нас больше нет времени. Я даже не смогу отвезти тебя в больницу. Одевайся, не торопись, я пришлю тебе водителя, он отвезёт тебя в магазин и доставит к дочке. Прости, девочка, старого засранца, но иногда мне приходится и работать. – Грубое слово, произнесённое по отношению к себе, но с таким невыносимым накалом чувств, адресованных ей, неожиданно потрясло Карелину больше, чем все предыдущие ласки.

Испытывая неловкость, Савельев вновь облачался в только что снятую одежду, становясь далёким и недоступным. Почему-то Карелиной показалось, что это несостоявшееся свидание будет последним. Во всяком случае, таких чувств ни Антон, ни она, Элка, не испытают больше никогда. В чём-то она была близка к справедливости, – но только в чём-то. Господин Вечно Второй всё глубже погружался в то состояние, которое принято называть любовью.

Врачи укоризненно покачали бы головой: повышенное давление, нервное возбуждение и прочие признаки болезни, носящей название «любовь», были характерны для людей молодых и не боящихся за своё здоровье. Для Савельева впервые в жизни испытанное столь сильное чувство могло стать роковым. К кардиологам он, естественно, никогда не ходил, работал всегда на износ, не считаясь ни со временем, ни с самочувствием, а Карелину встретил в трудное для себя время.

По телефону он разговаривал с сыном, который сообщил ему о сумме, внесённой в долговую расписку. Теперь Антону Павловичу предстояло всерьёз задуматься о том, что делать дальше. Для начала надо было провести небольшое рабочее совещание и подтвердить готовность партнёров инвестировать десять миллионов евро в злополучный проект. Потом подробно расспросить Игоря, как он докатился до жизни такой, с кем беседовал, кто являлся счастливым обладателем бумаги с его скоропалительной подписью. И ещё – расставить все точки над «и» в отношениях с женой.

Наверно, смешным кажется тот факт, что неразборчивый в связях мужчина, доживший почти до полтинника, вдруг ощутил себя безумно влюблённым юношей, тем более что объект его воздыханий иным представителям мужского пола показался бы недостойным столь роковых переживаний. Но с Савельевым это, увы, произошло. С огромным сожалением выходя из квартиры, где осталась любимая до боли женщина, он украдкой накарябал на стене подъезда возле входной двери старую, как мир, и честную, как поцелуй украдкой, фразу: «Антон + Элка = любовь».