И вот в феврале 1917 года свершилось то, чего так долго ждали и боялись. Революция восторжествовала. Почти все свидетели этих событий вспоминали всеобщую радость, чувство душевного подъема. Вот как описывает Гиппиус день 1 марта, когда победа революции была уже несомненной и весь Петербург ошалел от счастья.

Но Зинаида Николаевна была в первую очередь не публицистом, а поэтом. И свои чувства она лучше всего выражала в стихах.

В круговерти революционных дней промелькнуло множество лиц, Зинаиде Николаевне более всего запомнился Блок, недоуменно вопрошающий:

– Как же теперь… ему… русскому народу… лучше послужить?

И все же с каждым днем становилось все более ясно, что самое худшее не позади, а впереди, и тревога нарастала, а вера убывала. Дума, Временное правительство были бессильны перед Советами рабочих и солдатских депутатов. Зинаида Николаевна надеялась на лучшее, но у Мережковского оказался гораздо более сильный дар предвидения: еще в марте 1917 года он говорил о том, что судьбу России будет решать Ленин. Надо учесть, что самого большевистского вождя в это время даже не было в Москве. Гиппиус, смеясь, прозвала Ленина «Тришкой»: это в тургеневском «Бежином луге» все боялись прихода некоего таинственного инфернального Тришки. Ленин действительно вскоре прибыл – как известно, в запломбированном вагоне.

«У нас с утра – куча народу: студенты-солдаты, студенты-офицеры, высаженные „народом“ из автомобилей журналисты, старые знакомые, годами не виданные (Туган-Барановский, например, с маленьким сыном), вплоть до брата Сергея, седого, больного, приведенного своей сиделкой (мы тут видели его в последний раз). Да всех не перечтешь! Мы вместе вышли на улицу, к таврической решетке в толпу. И в толпе все почти знакомые, да и незнакомые улыбались нам как друзьям. Погода была удивительная: легкий мороз и нежная солнечная метель.

Такие бывают летние дожди под солнцем. Снежинки, падая, отливали радугой.

Не помню, сколько времени ходили мы под этой белоперистой пургой, пока вернулись домой завтракать – в еще большей компании».

Революции и смута не помешали Мережковским и Философову ближе к лету уехать в Кисловодск. Однако издали все казалось еще страшнее. В августе отправились домой, с большим трудом доехали до Петербурга.

«И первое впечатление – страшный, невиданный еще, Петербург. Черный, грязный, усыпанный шелухой подсолнухов, с шатающимися бандами расхлястанных солдат… Было чего испугаться».

На протяжении осени страшного 1917 года супруги Мережковские находились в гуще событий. Они дружили с Александром Керенским, к ним часто заходил приехавший из Парижа эсер Борис Савинков. Их старый знакомый Александр Карташев стал обер-прокурором Синода, то есть, попросту говоря, министром религии.

Мережковские видят, насколько безвольно Временное правительство, понимают, что Россия катится в пропасть и что поделать с этим ничего невозможно.

Июльская демонстрация в Петрограде, 1917 г.