Шотландия и Англия, 1561–1565 гг.

События во Франции в корне изменили жизнь одной молодой женщины, которая рассчитывала провести там все свои дни. Теперь, когда Екатерине Медичи принадлежала власть в стране, где Мария Стюарт ожидала быть королевой, взор королевы шотландцев обратился в другую сторону. После смерти своего молодого супруга короля Франциска Мария как бездетная вдова не играла во Франции никакой роли, а шотландский трон оставался пуст.

В августе 1561 года Мария Шотландская сошла на берег в Лите, намереваясь приступить к правлению своей страной. По поводу того, как она справилась с задачей, до сих пор жарко спорят историки; этот вопрос касается самой сути представления о правящей женщине XVI века.

Мария не предпринимала попыток укрепить свое положение во Франции. В первый же день вдовства она передала драгоценности королевы обратно Екатерине Медичи. Шотландский современник отметил, что ее следующий шаг был обусловлен «суровым и мстительным отношением» Екатерины. 40 дней уединения, вероятно, предоставили Марии необходимое время для размышлений. Ее родственники де Гизы подталкивали Марию к новому замужеству; подталкивали настойчиво (через тетку Луизу, имевшую много связей в Испании) к испанскому наследнику дону Карлосу. Поступили предложения от королей Дании и Швеции, от герцогов Феррары и Баварии. Император Священной Римской империи Фердинанд предложил одного из своих сыновей, а шотландцы – своего ведущего вельможу Аррана, сына Шательро. Сын Филиппа дон Карлос был желанным призом, но этот союз заблокировала Екатерина Медичи. Она секретным кодом написала королеве Англии (которая тоже не имела желания оказаться в испанских тисках с севера и юга), что следует расстроить их замысел. Дочь Екатерины Изабелла, подруга детства Марии, была замужем за Филиппом II, но еще не имела детей; и Екатерина не хотела, чтобы у дочери была соперница при дворе.

Сама Мария решила возвращаться в Шотландию. Английский посол Трокмортон доложил, что Мария думает, будто может положиться там на своих родственников; что она «уверена в лорде Джеймсе и всех Стюартах». Это, наверное, свидетельствует о ее политической наивности. Единокровный брат Марии лорд Джеймс Стюарт (способный, целеустремленный и быстро завоевывающий контроль над страной, где только незаконнорожденность не позволила ему наследовать своему отцу Якову V) явно предпочел бы, чтоб его законная, но абсолютно неопытная сестра оставалась где-нибудь подальше.

Существовало ошибочное преимущество в самом факте, что Мария молодая женщина, которой лорды считали для себя возможным манипулировать. Она согласилась, что сохранится религиозное status quo с протестантством в качестве официальной (хотя вовсе не всеобщей) религии, а ей самой позволят отправлять католическую мессу в собственной капелле Холируда. Однако маловероятно, что Мария в полной мере осознавала суть соглашения, которое заключает. Уже в самой первой поездке королевы по стране стало ясно, что лорд Джеймс считал, будто условие сделки ограничивается только Холирудом и не распространяется ни на какие другие дворцы, где Мария может остановиться. К тому же проблема оказалась более фундаментальной. После кончины Марии де Гиз в 1560 году Шотландия стала страной, управляемой шотландскими лордами вместе с реформатским парламентом, который упразднил мессу и объявил несостоятельной папскую власть. В Англии письма из Шотландии регистрировали как поступившие из «Штатов Шотландии», как будто из шотландской республики.

Такое положение было камнем преткновения. В последующие столетия станут размышлять, почему Мария Стюарт не справилась в Шотландии, а Елизавета Тюдор в Англии преуспела. Один из ответов, безусловно, кроется в том факте, что Марии было 18 лет, когда она начала править. Елизавета Тюдор отличалась необычно богатым опытом к своим 25 годам, когда взошла на трон; а ее сестра Мария стала королевой в 37. Возможно, слишком большое значение придается в целом личности, способностям и подготовке, но недостаточно учитывается тот факт, что шотландская знать и шотландская церковь имели совершенно другое представление о своих отношениях с шотландской монархией.

Существует также спорный вопрос о министрах Марии. Иногда высказываются сожаления, что Мария не располагала столь одаренным министром, каким был Сесил у Елизаветы. Это не совсем так: в лице Уильяма Мейтленда Летингтонского она имела «Мишеля Уайли», шотландского Макиавелли, который станет одним из ее главных министров. Мейтленд, как лорд Джеймс, исповедовал протестантство, и его стремление к налаживанию отношений с Англией в итоге приведет его к конфликту со своей королевой, хотя в первой половине правления Мария сама смотрела в сторону Англии.

После смерти супруга Франциска II Мария Стюарт сказала графу Бедфорду, который принес ей письмо Елизаветы с соболезнованиями, что Елизавета «показывает себя доброй сестрой, в чем она [Мария] очень нуждается». Она то и дело повторяла, что они с Елизаветой (как она писала о Марии Тюдор) две правительницы «на одном острове, говорят на одном языке, самые близкие родственницы, что есть друг у друга, и обе королевы». Она так и не поняла, что, хотя Елизавета говорила Мейтленду, что «обязана» любить Марию («потому что она ближе всех мне по крови»), для англичан вопрос о правах Марии на английский престол являлся – и останется – большой угрозой.

Именно поэтому Елизавета, когда ее попросили обеспечить Марии безопасный путь домой через ее королевство, а не рисковать в путешествии морем, отказала в просьбе, несмотря на то что Мария утвердила Эдинбургский договор, заключенный Елизаветой с шотландскими лордами. Характерно, что потом Елизавета передумала и предложила необходимое сопровождение, но только слишком поздно. Уильям Мейтленд, всегда стремившийся сохранить место Марии в будущем английском порядке наследования престола, очень старался, как и сама Мария, устроить личную встречу двух королев, что, по его словам, «принесет нам спокойствие на их времена». Встреча так никогда и не произойдет, хотя писатели часто ее придумывали, а Мария будет продолжать молить о ней почти до смертного дня.

Мария Стюарт высадилась в Лите 19 августа 1561 года. Через две недели состоялась приветственная церемония при ее официальном въезде в Эдинбург, которая наводила на мысль об искренней радости народа от возвращения королевы вкупе с яростным отторжением католической мессы. Нельзя сказать, что народ был настроен враждебно, но на этом настаивали такие люди, как протестантский реформатор Джон Нокс.

В первый воскресный день Марии в Холируде ее мессу в личной капелле прервала шумная демонстрация. Королева вызвала Джона Нокса и вступила с ним в спор по поводу его утверждения, что женщина-правитель – это «чудовище по природе». В представлении Нокса учтивый ответ выглядел так: «Если королевство не беспокоит правление женщины, и люди его одобряют, я не должен больше запрещать… а буду тоже согласен жить при Вашей Милости, как святому Павлу пришлось жить при Нероне».

«Полагаю, мои подданные должны подчиняться вам, а не мне», – сказала ему Мария, сумев дождаться его ухода, прежде чем разразиться слезами. Неудивительно, что английский посол Томас Рандольф заметил то, что станет обычным явлением в жизни Марии; расстройство здоровья, которое он назвал одним из «внезапных взрывов чувств», овладевавших ею «после больших обид или несчастий».

Когда Мария Стюарт назначила состав своего первого совета, он включал в себя разных людей. Семь из 12 человек были протестантами. Томас Рандольф сообщал: «Я вижу, лорд Джеймс и землевладелец из Летингтона Мейтленд пользуются наибольшим доверием… Она терпеливо выслушивает и со многим мирится». Мейтленд писал Уильяму Сесилу в Англию, что «королева, моя госпожа, ведет себя настолько сдержанно во всех отношениях, как только мы здраво могли рассчитывать», добавив, что она «действительно проявляет мудрость, нехарактерную для ее возраста». Он думал, что «королева, ваша правительница [Елизавета], будет способна сделать многое в отношении ее вероисповедания, если когда-нибудь они наладят близкие дружеские отношения». На встречу королев по-прежнему горячо надеялась Мария.

В начале весны 1562 года планирование встречи летом в Йорке зашло так далеко, что договорились об учреждении пункта обмена валюты, чтобы менять шотландские деньги, и согласовали, что Мария Стюарт может привезти с собой тысячу человек свиты и приватно молиться. Это было выгодно для обеих сторон. Благоприятное мнение Елизаветы утвердило бы положение Марии в глазах ее протестантских подданных, а также поддержало бы надежду на престолонаследие. При этом ценность Марии для Елизаветы Тюдор тоже была высока. Ее соперница в английской линии престолонаследия леди Кэтрин Грей, сестра девятидневной королевы леди Джейн, недавно испортила свою репутацию, тайно вступив в брак с графом Хартфордом[72].

Однако план встречи в Йорке провалился при известии о резне в Васси, где люди герцога де Гиза убили много гугенотов. В последовавшей за этим событием Первой гугенотской войне Елизавета выступила на стороне гугенотов, надеясь вернуть Кале, потерянный из-за расположения сестры Марии к Испании.

Расстроенная срывом поездки в Йорк, который вверг ее «в такое сильное душевное волнение, что она весь день оставалась в постели», Мария Стюарт отправилась в поездку на север Шотландии. Верный католик граф Хантли, прозванный «Петухом Севера», не делал секрета из своего неодобрения проанглийской политики и, более того, не желал подчиняться власти своей королевы. Поездка превратилась в нечто подобное карательной экспедиции, и Мария в ней проявила себя наилучшим образом. Рандольф писал Сесилу той осенью 1562 года:

При всех волнениях я никогда не видел королеву более веселой: она совсем не пугалась. Я никогда не подозревал в ней такой смелости, какую обнаружил. Она не сокрушалась ни о чем, кроме того, что не мужчина, чтобы знать, каково это лежать всю ночь в поле или идти пешком по мощеной дороге в солдатской кожаной куртке и шлеме, с круглым щитом и широким мечом.

Когда один из командиров Хантли приказал закрыть перед ней Инвернесский замок, она повесила его на зубчатой стене; когда один из сыновей Хантли намеревался похитить Марию (и, возможно, жениться на ней силой), она его казнила. Однако напряжение сказалось на молодой женщине. Вернувшись в Холируд, она заболела, к тому же получила из Англии известия, представившие в новом свете многие ее расчеты.

Елизавета Тюдор слегла от оспы, положение ее было настолько серьезно, что советники собрались у ее кровати в ожидании кончины королевы, боясь за будущее страны. «Смерть овладела каждой моей жилкой», – впоследствии написала Елизавета. Мария Стюарт искренне обеспокоилась и приказала своим фрейлинам найти рецепт примочки, которую сама использовала, когда болела оспой в юности, чтобы не было рубцов, пугающих всех женщин. Однако она, должно быть, тоже подумала, а что, если?

Пришедший ответ ошеломил. «Я слышал разговоры, что во время вашей последней бури затеян план, который выдвигал на престол кого-то другого вместо моей госпожи, во что я не могу поверить, не видя никого более достойного», – недоверчиво написал Мейтленд Сесилу. Елизавета вылечилась от оспы, но когда лорды побудили королеву обсудить кандидатуру ее преемника, за Марию был подан только один голос.

Эта ситуация, во всех своих аспектах, продолжит чинить препятствия отношениям Елизаветы и Марии. Наследование престола всегда составляло проблему для Елизаветы. Как-то она сказала Мейтленду: «Государи не могут любить своих детей. Подумайте, разве я могу любить собственный саван?» В течение предстоящих лет две королевы никогда не прекратят следить друг за другом, а манера их взаимодействия будет оставаться чрезвычайно сложной.

Мария Стюарт писала о Елизавете Тюдор: «Я чту ее в своем сердце и люблю как дорогую кровную сестру». Моментами они были матерью и дочерью; иногда посылали друг другу драгоценности и обменивались пылкими стихами, как могли бы делать возлюбленные. В надежде на встречу с английской королевой Мария отставила все разговоры о поклонниках и новом замужестве, пошучивая, что ей не нужен никто, кроме Елизаветы. Кажется, что при обоих дворах повторялась фантазия, что эти двое могут пожениться, и хотя кто-то думает, что мужчиной в их паре была Елизавета, но именно высокая Мария любила прогуливаться по улицам в мужской одежде.

В первые дни 1563 года Мария узнала, что Сесил планирует провести через парламент решение лишить ее права на английский престол Актом об исключении. Мария была вынуждена обдумать другие планы – о замужестве. Однако то, что казалось ей новой возможностью для нее, для Елизаветы выглядело как угроза.

Елизавета Тюдор давно находилась под все возрастающим давлением со стороны своего совета – от нее требовалось вступить в брак и произвести наследника, и она заверяла парламент, что выйдет замуж, как только это можно будет сделать «удобно». Ее нерешительность вполне понятна. Когда Мария Стюарт овдовела в первый раз и обсуждался вопрос о ее новом браке, посол Елизаветы Трокмортон писал о шотландской королеве:

В течение жизни ее мужа ей не придавалось особого значения, поскольку в узах брака и подчинения супругу (который нес груз ответственности за все ее дела) не представлялось серьезного случая узнать, что она думает.

Должно быть, его слова звучали скорее как предостережение, чем как побуждение к браку.

Елизавета по-прежнему флиртовала со своим главным фаворитом Робертом Дадли. Весной 1561 года Сесил по секрету написал Трокмортону: «Я знаю наверняка, что милорд Роберт [Дадли] больше боится, чем надеется, и королева, конечно, дает ему повод». Однако той же весной Елизавета могла говорить испанскому послу де Квадре, что она «не в состоянии отрицать, что очень ценит многие прекрасные качества, которые видит в лорде Роберте. Она, конечно, еще не решила выходить замуж за него или кого-то другого; но с каждым днем чувствует все больше желания иметь супруга…».

Летом 1562 года распространились слухи, что Елизавета тайно вышла замуж за Дадли. Однако через несколько недель шведский дипломат Роберт Кейле доложил, как королева на глазах всей знати говорила с Дадли с «сильным гневом, большими претензиями и насмешками», сказала, что она «никогда не выйдет ни за него, ни за кого-то другого, столь же ничтожного, как он».

Это была своего рода игра; однако велась она целенаправленно, как все брачные игры Елизаветы. В предстоящие десять лет Елизавета Тюдор будет использовать Роберта Дадли, с его постоянными притязаниями на ее руку, как ширму, алиби, если какой-либо иностранный поклонник станет проявлять чрезмерную настойчивость, как почитателя, которого можно спокойно оттолкнуть, когда другие отстанут[73]. Однако ее оспа всех напугала, и стало понятно, что советники не в настроении играть. Кризис проявил опасность ситуации: английская королева – бездетная женщина, не имеющая близких родственников. Созванный в январе 1563 года парламент постановил, что Елизавета должна вступить в брак. Обе палаты парламента, объединившись, подали петицию с просьбой к Елизавете доставить всем удовольствие узреть «ее отпрыска», кто бы ни был его отцом.

«На кого бы ни пал выбор Вашего Высочества, мы торжественно заявляем и обещаем со всем смирением и почтением чтить, любить и служить, как того требует наш самый священный долг». По сути, это был мандат Роберту Дадли. Однако Елизавета не воспользовалась выданным разрешением. Вместо того она в тот момент начала обсуждать с Мейтлендом гораздо более странный замысел: возможность брака Дадли с шотландской королевой. Пройдет еще год, пока об этом решатся рассказать Марии.

Вопрос о новом супружестве Марии Стюарт никогда не сходил с повестки дня, но, как и при дворе Елизаветы, советники всегда расходились во мнениях по поводу того, за кого она должна выйти. Мейтленд стремился продвинуть брак с сыном Филиппа Испанского доном Карлосом, поскольку угроза такого серьезного союза (появление испанских сил на их северной границе), несомненно, могла сподвигнуть Англию сделать Марии встречное предложение – надежно обеспечить ей место в качестве наследницы Елизаветы Тюдор. Мария написала папе римскому послание, изображая себя его «самой преданной дочерью»; по сути, она ожидала от него знака теплого отношения, который сделал бы ее более привлекательной партией для католических поклонников. Родственники Марии де Гизы старались организовать другой брак с третьим сыном императора эрцгерцогом Карлом Австрийским, а Екатерина Медичи использовала свое влияние в качестве тещи Филиппа Испанского, чтобы не допустить этого, точно так же, как она противодействовала замыслу выдать Марию за ее юного деверя Карла IX, нового французского короля. Мейтленд писал Марии из Франции, что здешние власти «не особо заботит ваш брак или с кем он состоится, при условии, что он не подвергнет опасности Французское королевство».

Брак с доном Карлосом в итоге не состоится вследствие известий о его душевном расстройстве. Однако до того, как это произошло, в дело решили вмешаться два других человека. Первым был Джон Нокс, представления которого об обязанностях подданного были удивительно широкими. Узнав, что он выступает против ее планов на замужество с кафедры проповедника, Мария послала за ним и яростно спросила: «Какое вам дело до моего брака?» Увы, он был только рад заявить ей, что если она выйдет за католика, то «предаст» свое королевство.

Когда Мария овдовела в первый раз, Трокмортон с восхищением писал, что Мария «больше ценит сохранение своей чести и скорее выйдет за человека, который защитит ее высокое положение, чем поддастся своей страсти». Однако теперь католическую веру Марии Стюарт приравнивали к похотливому желанию супружества, именно отсюда берет начало стереотип, что она правила сердцем, а не разумом. Нокс провозгласил своей пастве в кирхе святого Жиля, что «съедят псы тело Иезавели» и что танцы, которые так любила Мария, это «суета неверующих, ведущая людей в кабалу тирана».

Вскоре Нокс получил более оправданную причину для подозрений в поведении некоего Шателяра, французского поэта, которого Мария допустила до своего двора. Страстная влюбленность Шателяра в Марию прямо восходила к фантазии куртуазной любви, но, судя по всему, Шателяр, как Нокс, заявлявший, что во время танца Мария обычно целует поэта в шею, путал фантазию с действительностью.

В первые недели 1563 года Шателяра дважды обнаружили прятавшимся под кроватью королевы. В первый раз это сочли пьяной шуткой; во второй – его судили, приговорили и казнили. Шателяря нашли с мечом и кинжалом, по одной из версий, его прислали убить Марию. По другой – он являлся агентом-провокатором, целью которого было подорвать ее репутацию. Однако Мария повела себя как подобало королеве; так же, как поступила Елизавета в Англии после смерти Эми Дадли.

Другим вмешавшимся была, конечно, Елизавета. Она хотела выдать Марию Стюарт замуж (интересное дополнение к ее точке зрения на институт брака), но только на подходящих для нее самой условиях, как сформулировал Мейтленд, «с наименьшими причинами для опасений». Не говоря уже о том, что факт вступления Марии в брак и любой альянс, который он мог за собой повлечь, нес огромные последствия для безопасности северной границы Англии, поскольку притязания Марии на английский престол представлялись, вполне вероятно, наиболее важной частью ее приданого.

Мария, пусть и с обидой, казалось, была готова позволить распорядиться собой, саркастически вопрошая, так какой же из мужей подойдет Елизавете «по сорту». Шотландия никогда не имела возможности безопасно противостоять Англии без французской поддержки, которой теперь Екатерина Медичи не желала ей предоставлять. И конечно, Мария не желала терять место в наследовании английской короны.

В ноябре 1563 года английское определение подходящего «по сорту» кандидата поступило. В идеале он должен быть английским пэром, преданным идее дружбы Шотландии с Англией. Если нет, то подойдет и иностранец, по специальному разрешению Англии, если он готов после свадьбы жить в Шотландии и не происходит из Испании, Франции или имперской Австрии. Только в таком случае Мария может рассматриваться как «единственная сестра или дочь» Елизаветы. Неудивительно, что в последующие месяцы Мария начала разрабатывать собственные планы.

Она и не приняла, и не отвергла требований Елизаветы. Вместо того она известила своих придворных, что английский посол хочет, чтобы она вышла замуж в Англии. «Разве королева Англии стала мужчиной?» – насмешливо уточнят придворные. Она также спросила, кого конкретно Елизавета видит ее мужем? Когда пришел ответ, Мария не обрадовалась.

В 1563 году Елизавета впервые начала обсуждать с Мейтлендом немыслимую идею, что Марии следует выйти замуж за ее фаворита Роберта Дадли, но никто не посчитал нужным доносить до Марии эту оскорбительную идею. Когда весной 1564 года Томас Рандольф сам приехал, чтобы объявить имя Дадли, Мария вступила в обсуждение с видимой серьезностью, но на самом деле она никогда не считала возможным «так унижать свой статус».

Мария Стюарт явно была ближе к реальности, чем Елизавета Тюдор, особенно когда Елизавета предложила, чтобы она, Мария и Дадли жили втроем при английском дворе за счет Елизаветы и как одна «семья»: в сущности ménage a trois (любовь на троих). Однако с позиции Елизаветы, вероятно, эта идея была разумной: ее верноподданный протестантский кандидат на шотландском троне и, возможно, способ фактически избежать бракосочетания со своим фаворитом. Если бы Елизавета когда-нибудь захотела иметь супруга, говорила она сэру Джеймсу Мелвиллу, искушенному дипломату, посланному на юг из Шотландии, «она бы выбрала лорда Роберта, ее брата и лучшего друга, но решив закончить свои дни в девственности, она хочет, чтобы ее сестра-королева вышла за него замуж».

Во время пребывания при английском дворе Мелвиллу нередко приходилось доказывать, насколько хорошо он оправдывает звание дипломата. Елизавета допытывалась у него, кто из них лучше: он отвечал, что Елизавета самая прекрасная королева во всей Англии, а Мария – во всей Шотландии. У Елизаветы «кожа белее, но моя королева очень миловидна». Кто из них более искусно играет на музыкальных инструментах? Мелвилл говорил, что Мария играет на лютне и верджинеле «вполне приемлемо для королевы»; Елизавета позаботилась, чтобы уже на следующий день он пришел оценить ее исполнение.

И посерьезнее, в одной из бесед Елизавета сказала Мелвиллу, что «на сегодняшний момент ее твердое намерение – до смерти оставаться королевой-девственницей». Дипломат заметил, что это понятно. «Я понимаю ваш величавый характер. Вы думаете, что если выйдете замуж, то будете только королевой Англии, а сейчас вы и король, и королева одновременно. Вы можете не стерпеть власти над собой». В Роберте Дадли она имела мужчину – подданного, – которым могла обладать без угрозы господства над собой.

Мария отказалась от предложения Екатерины Медичи, чтобы Елизавета вступила в брак с королем Карлом IX, а Мария с его братом Генрихом. Ни одна из взрослых королев (30 и 31 года соответственно) не испытывала желания сочетаться браком с мальчиками 14 и 13 лет. К тому же побывав во Франции королевой, сказала Мария, она никогда не вернется туда в менее значительной роли. В 1564 году она сделала вид, что рассматривает кандидатуру Дадли, немного приблизившегося к ее статусу после того, как Елизавета пожаловала ему титул 1-го графа Лестера, хотя Мелвилл заметил, как английская королева во время церемонии пощекотала его по шее. Однако и новый 1-й граф Лестер не стремился к браку с Марией. План Елизаветы рухнул; Мария теперь рассматривала другие возможности.

Опыт Марии Стюарт говорил ей, что брак – насущная необходимость, хотя Елизавета Тюдор в Англии извлекла из жизни другие уроки. Мария сказала Рандольфу в начале 1565 году: «Вы знаете, оставаться незамужней не для меня. Затягивание решения гарантирует множество проблем». Однако кто же станет счастливчиком?

Он уже появился на месте событий. Открылся путь для другого кандидата; не Дадли, но тоже англичанин, сын Маргариты Дуглас, недавно прибывший в Шотландию. Как и ее мать Маргарита Тюдор, Маргарита Дуглас мечтала объединить Англию и Шотландию. Однако она мечтала сделать это от имени своего сына – Генри, лорда Дарнли.