Англия, 1558–1560 гг.

Пол Елизаветы Тюдор, как и ее протестантская вера, с самого начала определял условия ее правления; кажущуюся слабость «королева-девственница» сумеет превратить в силу.

С одной стороны, продолжительная игра, которую она вела, используя соблазнительные возможности своего согласия на брак, окажется одним из лучших инструментов ее дипломатии. С другой – Елизавета, подобно остальным правящим королевам, никогда не презентовала себя в качестве женщины, когда это не соответствовало ее задачам. Принцип двух тел монарха подразумевался на погребальной церемонии ее сестры королевы Марии, когда епископ Винчестерский описывал ее как «королеву, но под этим титулом и как короля», однако наиболее четкое выражение эта идея получила в правление Елизаветы. Всего через три дня после кончины сестры новая королева объявила парламенту: «Я есть единое тело, от рождения созданное по [Божьему] соизволению как тело политическое, чтобы править…» Несколько лет спустя (в связи со сложным имущественным делом) юристы королевы разъяснили эту позицию. Монарх, по их словам, «выше Младенчества, Старости и врожденных Физических или Умственных Недостатков, которым подвержены тела обыкновенных людей». Включая смертность и, вероятно, принадлежность к женскому полу.

Сам идеал правления – «король в совете» – получил дополнительную силу от того, что правитель был женского пола. Даже сочувствовавший Джон Эйлмер написал в своем опровержении тирады Джона Нокса против женского правления, что пол Елизаветы имеет меньшее значение, поскольку Англия не «чистая монархия», даже не чистая олигархия или демократия, а «правление, сочетающее в себе все три этих элемента». Другими словами, пол Елизаветы не имеет значения, потому что она в любом случае не абсолютный монарх[70].

Работа Нокса, изначально направленная против католических правительниц Марии Тюдор и Марии де Гиз, теперь, совершенно очевидно, потенциально порочила протестантку Елизавету. Жан Кальвин написал частное письмо Уильяму Сесилу, в котором признался, что они с Ноксом обсуждали эту проблему. Кальвин считал, что женское правление является «отклонением от первоначального и надлежащего естественного порядка… которое следует рассматривать ни больше ни меньше как рабовладение». Однако, признал Кальвин, существовала библейская Девора, а также мысль из пророчества Исаии, что «королевы должны быть кормящими матерями церкви». Эту идею Нокс и другие теперь использовали, чтобы изобразить Елизавету в качестве реинкарнации Деворы – как «исключительную» женщину, не подпадающую под «надлежащий естественный порядок» только по «специальному провидению» Господа.

Сначала предполагалось, что Елизавета, к лучшему или к худшему, скоро разделит власть с супругом. 21 ноября 1558 года, не прошло и четырех дней со смерти прежней королевы, испанский посол де Ферия написал королю Филиппу, что «все зависит от того, какого супруга эта женщина может взять». Между тем любое принятое решение являлось, в известной мере, предварительным. Даже главная опора Елизаветы Уильям Сесил в эти первые дни выговаривал курьеру за то, что он отнес бумаги прямо королеве, поскольку «дело такой важности слишком сложно для женского ума». Сесил будет одним из влиятельных голосов, которые в тот момент и впоследствии убеждали, что супруг ее и королевства «единственно известная и возможная порука»: «Господь посылает нашей госпоже мужа, а через него сына, чтобы мы могли надеяться, что последующие поколения получат мужское наследование трона». Тогда это все еще казалось вероятным.

И Елизавета, и «ее народ», предупреждал де Ферия, «будут слушать любого посланника, который может прийти договариваться о браке». Три недели спустя, 14 декабря: «Все считают, что она не выйдет за иностранца, и не могут разобраться, кого она предпочитает, поэтому каждый день раздаются новые мнения по поводу супруга». Среди претендентов был и сам Филипп Испанский (с неохотой, но отказавшийся от притязаний на ее руку), и настойчивый Эрик Шведский.

Брат Карла V Фердинанд, император Священной Римской империи, предложил одного из своих младших сыновей; Шотландия выдвинула кандидатуру графа Арранского. В число доморощенных кандидатов входили граф Арундел, сэр Уильям Пикеринг и, разумеется, непременный лидер (как покажут и следующие два десятилетия), конюший Елизаветы Роберт Дадли.

Вне всякого сомнения, считалось, что она должна выйти замуж и в конце концов выйдет за кого-нибудь. Существовало, как заметила сама Елизавета Тюдор, «устойчивое убеждение, что женщина не может жить, если она не замужем». Представитель императора Священной Римской империи согласился, что ей следует («как всякой женщине») стремиться «выйти замуж, поэтому ее желание оставаться девственницей и никогда не вступать в брак непостижимо». Она сама нередко говорила: «Я уже соединила себя в браке с мужем, а именно с королевством Англия». Такую же риторику использовала ее сестра, но Елизавета докажет, что относилась к ней с большей серьезностью.

Пример Марии Тюдор послужил Елизавете грозным предостережением, как позже и пример Марии Стюарт. Любой брак правящей королевы ставил неразрешимую проблему: за кем будет власть? По восшествии на престол Елизавета Тюдор, не откладывая, написала собратьям-монархам, что вовсе не обязательно продолжит раздоры времен своей сестры. Затем отметила, что «ничего не делалось со стороны Англии без участия и руководства министров вышеуказанного короля [Филиппа]», супруга Марии. Незамужняя Елизавета, напротив, являлась «независимой государыней».

Джон Эйлмер пытался выстроить доказательства:

Говорю вам, Господь назначил ее подчиняться своему супругу… следовательно, она не может быть главой. Допускаю, что в соответствии с узами брака и обязанностями жены она должна находиться в подчинении мужа – но как правитель она может быть главой мужа.

Она может оставаться ниже его в «делах супружеских», тем не менее лидировать в «управлении государством», заявлял Эйлмер. Однако подобное разделение было бы практически невозможно осуществить на практике.

4 февраля 1559 года парламент составил петицию с настоянием, чтобы Елизавета в ближайшее время вышла замуж, дабы обеспечить наследование престола. Если же она останется «незамужней и, как сейчас, девой-весталкой», это пойдет «вразрез с общественным уважением». Она ответила, что, «вступив в возраст согласия», так как она была достаточно взрослой, чтобы осознавать себя слугой Господа, «я выбрала ту жизнь, какую веду сейчас, которая, заверяю вас, с моей точки зрения до сих пор меня удовлетворяла наилучшим образом, и я верю, что она является угодной Господу». В заключение она сказала: «Мне будет достаточно, если на мраморной могильной плите будет написано, что королева, правившая столько-то времени, жила и умерла девственницей».

Тогда как другие влиятельные женщины мирились с уготованной им ролью в традиционных социальных рамках в качестве заместительницы мужчины или по меньшей мере некоторым образом подчиненной мужчины, незамужняя Елизавета Тюдор бросила вызов предрассудкам на почти беспрецедентном уровне; Изабелла Кастильская, по иронии судьбы, являлась великим исключением из этого правила. Возможно, ее положение в качестве незамужней протестантской правящей королевы было несколько сомнительным, однако оно привело Елизавету к установившемуся в веках образу, хотя и главному именно в католической церкви – образу девственницы.

Девственность – целомудрие – и в древние времена, и в Средневековье рассматривалась как жертва, позволяющая перейти практически в третий пол. О ее важности свидетельствуют святые Августин и Иероним, целые монашеские традиции, а также ранненовоанглийские авторы от Мэлори, говорившего о важности (мужского) безбрачия в «Смерти Артура» (La Morte d’Arthur), до Петруччо Убальдини, которому Елизавета покровительствовала. В его книгу о шести знаменитых женщинах входила история о древней королеве-воине, чья девственность, как волосы Самсона, имела критическое значение для ее военного успеха. В средневековой Скандинавии тоже были истории о девах-королях, носивших мужскую одежду и успешно возглавлявших армии, пока их не побеждал мужчина, за которого они выходили замуж.

Елизавета Тюдор, по всей видимости, соглашалась с таким взглядом на девственность. Когда впоследствии Иван Грозный посмел предположить, что «другие мужчины на самом деле правят Англией», а «ты пребываешь в своем девическом звании, как простая девица», Елизавета ответила, что «мы сами правим с честью, подобающей королеве-девственнице, поставленной Господом». Только на более позднем этапе правления Елизаветы ее статус в качестве королевы-девственницы по-настоящему упрочился, однако тогда, в ранний уязвимый момент царствования, ей требовалось что-то, что отделяло бы ее от остальных женщин, пусть даже католический образ Девы Марии.

Религиозный вопрос отличал правление Елизаветы не только от правления ее сестры, но и от всех предыдущих женских правлений христианской Европы (если не считать Джейн Грей). Она являлась и правящей королевой, и не признавала себя никоим образом подвластной папе римскому, соответственно, обладала почти беспрецедентной автономией.

С самого начала стало ясно, что религиозный аспект ее роли может стать камнем преткновения. Первый вариант открыто реформистского закона, который Сесил подготовил в первые месяцы правления Елизаветы, был встречен с негодованием, не в последнюю очередь из-за роли, отводившейся в нем королеве. Католический архиепископ Йорка Николас Хит выразил свое отношение такими словами: «Читать проповедь или проводить священные обряды женщине не разрешается – значит, ей нельзя быть и Верховным главой Церкви Христовой». В последовавшей поправке объявлялось, что королева Елизавета, по своей скромности, желает, чтобы ее знали не как верховного главу церкви, а как ее верховного управляющего.

Между тем Елизавета Тюдор почти попала в ловушку, подстерегавшую каждую влиятельную женщину, если (как Анна де Божё предупреждала, а Анна Болейн обнаружила) она проявит малейшую неосторожность.

С самого начала правления Елизаветы иностранные послы сообщали о ее тесных отношениях с Робертом Дадли. Его возвышение в первые месяцы правления Елизаветы поражало воображение; причем настолько, что в ноябре 1559 года общительный испанский посол Ферия докладывал, что пара имеет «негласное соглашение». Его преемник де Квадра два месяца спустя описывал Дадли как «будущего короля».

Такая идея представляла опасность для королевы, которой требовалось заботиться о своей репутации и которой была необходима поддержка английской аристократии и иностранных союзников. Ферия сформулировал прямо: «Если она выйдет за этого милорда Роберта, то вызовет к себе такую неприязнь, что может однажды вечером лечь спать королевой Англии, а на следующее утро встать с постели простой мадам Елизаветой». Де Квадра говорил, что в Англии нет человека, кто бы не «вопил, что он [Дадли] позорит королеву». Кроме всего прочего, Роберт Дадли, само собой разумеется, был женатым человеком, хотя по большей части жил отдельно от женщины, Эми Робсарт, на которой женился в ранней юности.

Когда первый год правления Елизаветы подошел к концу, похоже, все с поразительной готовностью уже посчитали, что Эми Дадли – это проблема, которую легко разрешить. Ферия писал о слухах, что у нее «болезнь в одной из грудей», и естественные причины (или следствие состояния медицины XVI века) остаются одним из возможных объяснений того, что должно произойти. В более зловещем духе де Квадра говорил, что Эми «скоро отправится в вечность». Сложившаяся ситуация подготовила почву для того, что окажется первым определяющим моментом правления Елизаветы. 8 сентября 1560 года Эми Дадли нашли мертвой у нижних ступеней лестницы в Камнор-хаусе со сломанной шеей и ранами на голове.

Возможно, она упала с лестницы вследствие несчастного случая или плохого самочувствия, хотя невысокие ступени делают этот вариант маловероятным. Она могла совершить самоубийство; есть косвенные доказательства, что она испытывала безысходность, но то же возражение касательно лестницы работает и в этом случае. Или ее могли убить либо тот, кто стремился обвинить Роберта Дадли, либо просто сам Роберт Дадли. По существующим свидетельствам, ни один из вариантов невозможно доказать, но в этом контексте имеет значение то, как ситуация сказалась на репутации Елизаветы.

Если сексуальный скандал был очевидным основанием для нападок на влиятельную женщину, то ни одна женщина у власти не могла предоставить более удобного повода для этого. Английский посол в Париже сэр Николас Трокмортон писал, что у него волосы встают дыбом от того, насколько «подлыми и гнусными слухами» наслаждаются «злобные французы». Он докладывал, что французская королева насмехалась, что королева Англии собирается замуж за своего конюшего, который убил собственную жену, чтобы расчистить ей дорогу. И, что более серьезно: «Говорят, будто [англичане] больше не хотят, чтобы ими правили женщины».

Решающее значение имела реакция Елизаветы. Королева удалила Роберта от двора на время расследования. Когда коронерский суд принял решение, что Эми погибла в результате несчастного случая, и скандал в конце концов затих, она все равно не вышла за него. Вопрос, разумеется, в том, почему она приняла такое решение.

В 1560 году современники, несомненно, считали, что Елизавета Тюдор хочет вступить в брак с Робертом Дадли. Лишь оглядываясь назад, мы задаемся вопросом, действительно ли она, когда наступило время решать, была готова к самой идее брака. Возможно, ее чересчур глубоко ранил скандал из-за отношений в юности с Томасом Сеймуром, судьба матери, смерть в родах двух ее мачех и жен нескольких ведущих придворных; а может, она просто не видела способа сочетать замужество с сохранением своей власти.

Безусловно, годы спустя она говорила так, что в ее словах звучал животный страх перед браком и рождением детей, но в какой-то момент она начала вести себя с Робертом Дадли со все большей свободой, как будто сам факт, что она тогда не могла выйти за него, как ни странно, давал ей возможность насладиться им в полной мере.

Однако, объективно говоря, Елизавета вела себя корректно, властно, безукоризненно. Именно так, как повела себя Маргарита Австрийская при скандале с Чарльзом Брэндоном. Так, как требовалось, чтобы отделить себя от скандального женского рода, который так ярко описал Джон Нокс.