Англия, 1553–1554 гг.

Единокровный брат Марии Тюдор Эдуард VI умер 6 июля 1553 года, пережив своего отца Генриха VIII всего на шесть лет, и еще одну девушку объявили королевой. Леди Джейн Грей, внучка младшей сестры Генриха VIII, возведена на престол по завещанию Эдуарда. Однако Мария Тюдор, старшая дочь Генриха, твердо решила, что не допустит ее коронации.

Следующий шаг, написал Роберт Уингфилд в своей работе «Жизнь королевы Марии Английской» (Vita Mariae Angliae Reginae), «следует рассматривать и ценить как требовавший скорее Геракловой, чем женской отваги, поскольку, чтобы заявить о своем праве и отстоять свой престол, принцесса отважилась вступить в противоборство с мощным и хорошо подготовленным противником…».

Преимущественную часть из своих 37 лет Мария Тюдор могла лишь пассивно, пусть и упорно, сопротивляться ударам, которые наносила ей жизнь. Однако в 1553 году она получила возможность активно действовать. Действовать так, как хотела ее мать Екатерина и как действовала ее бабушка Изабелла. Большинство современников посчитали, что Мария сошла с ума, когда она подняла свое знамя над замком Фрамлингхэм в графстве Саффолк и объявила себя королевой Англии. Однако все, что Мария Тюдор унаследовала от предков, говорило ей, что корона – это награда, которая стоит того, чтобы за нее сражаться.

Мария подняла собственный флаг в тот же день, когда Королевский совет объявил королевой Джейн. Люди толпами потекли к той, кого считали истинным монархом династии Тюдоров. Как сообщал генуэзский купец Баптиста Спинола, «народные сердца были с Марией, дочерью испанской королевы».

Более хладнокровным наблюдателям дело казалось бесперспективным. Посол Габсбургов докладывал, что вооруженные силы страны находятся в руках людей, которые возвели на трон Джейн Грей. Однако при продвижении Марии по стране находившиеся поблизости войска противника переходили на ее сторону.

Когда стало ясно, что дочь короля Генриха не будет покорно соглашаться с тем, что многие посчитали нарушением естественного порядка, влиятельные люди Восточной Англии (сэр Ричард Саутвелл и граф Сассекс, знать и рыцари) присоединились к ней, собрав свои местные войска. 12 июля она достигла Фрамлингхэма, недавно полученного ею замка и большой крепости, которая, вероятно, предназначалась как раз для такого случая. Имперский посол, ликуя, сообщил, что «любовь к ней сподвигла множество людей прийти и обещать поддерживать ее до конца». Пришли местные судьи, простые люди вместо денег вели скот. В порту Оруэлл под знамена Марии перешла эскадра из пяти кораблей, когда простые матросы взбунтовались против своих офицеров. Мария Тюдор выпустила прокламацию: «Не сомневаюсь, что все наши верные и стойкие подданные примут нас, признают нас и подчинятся нам как своей настоящей верховной леди и королеве».

Тем временем в Лондоне даже те члены Королевского совета, которые добивались возведения леди Джейн Грей на престол, начали испытывать «своего рода сожаление». 18 июля советники, управлявшие Тауэром, куда для безопасности поместили Джейн, передали крепость сторонникам королевы Марии, с облегчением отказавшись от политического курса, который они на самом деле никогда не одобряли. На следующий день в Лондоне Марию Тюдор объявили королевой, а 21 июля Джон Дадли – свекор Джейн Грей и человек, организовавший ее возведение на трон, – сам бросал в воздух головной убор и приветствовал верховную власть Марии. В Тауэре у леди Джейн забрали атрибуты власти.

Единокровная сестра Марии Елизавета Тюдор, находившаяся в Хатфилде, не принимала никакого участия в борьбе. Вместо этого она написала Марии свои поздравления. Выдвинуть собственные притязания на трон с ее стороны было бы и нереально, и неэтично. Если многие поддерживали Марию больше из гражданской лояльности, а не из приверженности католичеству, то многие протестанты могли последовать скорее за Джейн, чем за Елизаветой. Что еще важнее, по династическим правилам, которых придерживалась и сама Елизавета, трон на этот момент принадлежал Марии – так завещал их отец. Хотя Елизавета могла уже надеяться, что значительно более старшая по возрасту Мария не будет удерживать престол слишком долго.

Мария Тюдор торжественно вступила в Лондон 3 августа, облаченная в пурпурный бархат и атлас, как сообщил хронист того времени, «богато украшенная золотом и большими жемчужинами». Елизавета со своей свитой ехала сразу за ней. Было также «большое количество других дам», как знак того, что при женском правлении женщины, окружающие персону монарха, выйдут на более значительные позиции.

Даже в этот момент пол королевы Марии провоцировал разногласия. Некоторые советники Эдуарда VI предлагали отложить коронацию, пока парламент не подтвердит легитимность Марии. Англия не имела правящей королевы с саксонских времен. В 1135 году, когда внучка Вильгельма Завоевателя Матильда попыталась стать преемницей отца на троне, это вызвало многолетнюю гражданскую войну с ее двоюродным братом Стефаном. Матильда так и не была коронована, удовольствовавшись в итоге титулом «Госпожа англичан» и соглашением, что после смерти Стефана корона перейдет ее сыну, а не его. Идея, что женщины могут передавать свои права на трон, как Маргарита Бофорт передала их сыну Генриху VII, таким образом, была менее спорной, чем мысль, что они сами взойдут на престол.

Другие влиятельные женщины первой половины XVI века чаще становились регентшами, чем правящими королевами, и представление, что женщина в состоянии замещать (или влиять) на мужчину, было более привычным, чем идея, что она может править от собственного имени. Даже когда всего сто лет назад Маргарита Анжуйская попыталась управлять от лица своего недееспособного супруга, это встретили с шовинистическим ужасом.

Правление Изабеллы Кастильской создало прецедент, который, должно быть, постоянно присутствовал в сознании ее внучки Марии, однако четыре века после Матильды аристотелевская концепция общества как семьи, управляемой отцом, по-прежнему господствовала в большинстве западных обществ. Не существовало даже соответствующих языковых средств: слово «королева» означало «супруга короля»[59]. И Мария, и Елизавета – обе будут называть себя «правителями», а успешную женщину часто описывали как уже не полностью принадлежащую к женскому полу.

В эти сложные первые дни правления королевы Марии будет объявлено, что она имеет такую же власть, как и правитель мужского пола. Однако по сообщению нового имперского посла Симона Ренара, когда Мария собрала свой Тайный совет перед началом обширных коронационных торжеств, она опустилась перед ними на колени. «Она сказала, что вверяет им свои дела и саму себя…» Они были ошеломлены «такими смиренными речами, столь непохожими на все, что они когда-либо слышали». Непохожими на то, что они обычно слышали от ее отца, Великого Генриха, и даже его сына.

Как короновать королеву, с какими ритуалами и торжествами? Так же, как короновали короля, – почти так же. Церемониал взяли из обычного руководства для подобных церемоний Liber Regalis («Королевская книга»), но с необычными корректировками. Там, где король проскакал бы верхом по улицам в день перед коронацией, Марию Тюдор пронесли в паланкине. Женщины династии Тюдоров обычно собирали волосы лентой, а у Марии они были распущены, как были бы у королевы-консорта, в знак ее плодовитости. Мария желала вызвать мысль, что она замужем за своей страной.

Один из лордов замещал ее на церемонии посвящения пятнадцати новых рыцарей ордена Бани; для женщины было явно неуместно принимать участие в ритуалах омовения и одевания, знаменующих важную ступень в мужском рыцарстве. Когда на следующий день 1 октября Мария следовала в Вестминстерское аббатство, граф Арундел нес перед ней государственный меч; такой же воинский символ, что вызвал столько споров на коронации ее бабушки Изабеллы примерно 70 лет назад[60].

Церемониальное облачение Марии ничем особенно не отличалось от того, что надевали короли. Как все короли мужского пола, она преклонила колени в Вестминстерском аббатстве, ее миропомазали «по плечам, груди, лбу и вискам», короновали и вручили все церемониальные королевские регалии. При этом она лишь прикоснулась к шпорам, а не прикрепила их к задникам обуви, и когда ей вложили королевский скипетр в правую руку, в левой она также держала скипетр, увенчанный голубями, который обычно вручали королевам. Королева-консорт, в отличие от правящей королевы, традиционно исполняла умиротворяющую и заступническую роль.

Эта коронация изначально задумывалась как своего рода комплекс различных элементов не только потому, что короновали женщину. С религиозной точки зрения Мария Тюдор настроилась повернуть время вспять, в момент до того, как ее отец порвал с Римом, но потребуется определенный срок, чтобы ее перемены вступили в действие.

За евангелической проповедью, прочитанной перед собором Святого Павла на одной неделе, на следующей неделе последовала во всех отношениях католическая проповедь: католического проповедника пришлось с некоторыми затруднениями спасать от взбешенной толпы. 18 августа Мария выпустила прокламацию, что хотя она сама всегда будет верна религии, «которую, как знает Господь и мир, она исповедовала с младенчества», но «по доброте душевной и из милосердия Ее Высочество не собирается запрещать того же своим подданным, чтобы установить дальнейший порядок по общему согласию».

Никто, должно быть, не думал, что на этом дело остановится. На самом деле Мария сказала одному иностранцу, что она хочет восстановить власть святейшего престола, но об этом пока не следует говорить открыто. В августе она написала папе римскому, признаваясь, что у «Его Святейшества нет более любящей дочери, чем она».

Елизавета Тюдор впоследствии описывала отношения между королевой и страной как супружество. В случае с Марией медовый месяц закончился практически сразу, недолго сохранялась и общность интересов между сестрами. Имперский посланник Ренар вскоре докладывал, что Мария хочет исключить Елизавету из линии престолонаследия из-за ее «еретических убеждений, незаконнорожденности и свойств характера, которыми она похожа на свою мать». Анна Болейн «причинила много горя нашему королевству», и Мария была совершенно уверена, что дочь Анны принесет то же самое, «а главное, она может подражать матери в приверженности Франции». Королева Мария, отметил Ренар, «по-прежнему обижается за те раны, что нанесли королеве Екатерине, ее матери, интриги Анны Болейн».

Уже в сентябре 1553 года Елизавета посчитала необходимым сделать свой первый шаг. Попросив у сестры аудиенции, она говорила скорее о простом незнании, а не об отторжении католической веры, «потому что ее воспитывали в новом вероисповедании». Елизавета попросила дать ей наставников. Несколько дней спустя она посетила придворную часовню Марии, однако убедилась, что несколько присутствующих заметили ее нарочито «страдающее выражение лица». Очень скоро венецианский посланник заметил, что Мария стала обращаться с сестрой более враждебно. Когда парламент Марии Тюдор объявил брак ее родителей законным, снова открылись старые раны. Что же касается престолонаследия, то Мария, должно быть, рассчитывала на то, что вопрос разрешится естественным путем. Когда в декабре Елизавета покинула королевский двор, ее отсутствие, вероятно, было особенно желанным, поскольку ее сестра Мария готовилась выйти замуж.

Мария неоднократно заявляла, что она как частное лицо никогда не стремилась к замужеству, «а предпочитала закончить свои дни девственницей». Тем не менее Ренар на своей первой личной аудиенции сказал Марии, что его господин Карл V знает, что «значительную часть труда по управлению страной женщине выполнять сложно», и посоветовал ей побыстрее выбрать супруга. Однако вопрос о короле-консорте считался, не без оснований, одной из главных проблем для женщины-монарха.

Книга Бытия представляет эту ситуацию как часть наказания Евы: «и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою». Опасение состояло в том, что супруг правящей королевы будет господствовать не только над ней, но и над всей страной. Действительно, в предисловии к памфлету «Стакан правды» (A Glasse of the Truth) заявлялось, что, если женщина получит возможность править, «она не сможет продержаться у власти без мужа, который по Божьему закону должен быть ее наставником и главой, поэтому в итоге он и будет управлять королевством». Широко бытовало мнение, что Генрих VIII приложил руку к этому сочинению, чтобы обосновать развод с Екатериной Арагонской[61].

Мария Тюдор столкнулась с теми же доводами, которые впоследствии будут обсуждать по поводу исключительно болезненного вопроса о замужестве Елизаветы Тюдор: об опасности появления группировок, если она выйдет замуж внутри королевства, и об угрозе, что Англия будет подчинена иностранной державе, если она найдет супруга за границей. Однако в случае с Марией шум, похоже, был не таким громким. Вопрос не только о замужестве в принципе, но и за кого выйдет Мария, решили очень быстро.

В детстве Мария Тюдор была обручена со своим двоюродным братом Карлом V, но, хотя Карл уже овдовел, состояние его здоровья делало новый брак маловероятным. Сын Карла Филипп, регент своего отца в Испании, был вдовцом. Его первая жена, быстро скончавшаяся Мария Португальская, тоже приходилась ему двоюродной сестрой. Более чем на десять лет моложе Марии Тюдор, он, как и она, исповедовал католичество. Это последнее обстоятельство играло важную роль: Контрреформация получала новый импульс к воссоединению с международным католическим сообществом. Однако протестантство тоже к этому времени стало более напористым. Лютерaнство уже казалось вероучением вчерашнего дня, из Женевы приходили «волки» с более жесткими догматами Кальвина на устах.

Карл V предложил Филиппа в супруги Марии раньше, чем высохли чернила на извещении о ее восшествии на престол, и в конце октября 1553 года Мария приняла предложение. Венецианский посланник доложил, что «рожденная испанской матерью, она всегда тяготела к этой стране, считая для себя унизительным быть англичанкой и гордясь своим испанским происхождением». Имперский посол Ренар быстро стал тайным советником королевы, Мария просила его («если вам не очень затруднительно») скрытно приходить в ее личные апартаменты под покровом темноты. Мария Австрийская отправила в Англию способного и располагающего к себе Ренара, чтобы ускорить процесс, а также портрет Филиппа кисти Тициана.

Всего через пару недель после того, как королева Мария дала согласие вступить в брак с Филиппом Испанским, парламент подал ей прошение пересмотреть свое решение и найти супруга внутри королевства. Ответ Марии стал единственным в своем роде. Он основывался не столько на защите мощного испанского союза, сколько на ее личном предпочтении. «Если частные лица в таких ситуациях руководствуются собственными вкусами, то и государям разумно рассчитывать на подобную свободу». В ноябре депутация членов парламента предприняла попытку, совершенно безуспешную, отговорить Марию от испанского замужества.

Все согласились, что следует оговорить условия по этому браку. Мария сказала Ренару, что в личной жизни она будет любить супруга и подчиняться ему, «но если он пожелает участвовать в управлении королевством, она не сможет ему этого позволить». По существу, именно такое соглашение заключила Изабелла Кастильская, однако воплотить в жизнь оговоренное условие неизбежно будет затруднительно. Сотрудничество Изабеллы с Фердинандом Арагонским было успешным не только вследствие их личной совместимости, но и потому, что ее королевство значительно превышало его владения. В Англии же баланс сил находился на стороне Филиппа Испанского.

Во Франции Генрих II рассудил, что, если Филипп женится на Марии, «он сам станет королем, и тогда что будет значить желание советников и вызов совета против желания и воли короля?». Генрих сказал посланнику Марии, что «супруг в силе многое сделать со своей супругой» и женщине будет сложно «отказать супругу в чем-либо, чего он настойчиво от нее потребует», добавив, что он знает, сколь «велика для дам» власть мужа.

Генрих, естественно, проявлял предвзятость. Для французского короля никуда не уходила старая проблема: союз Англии с Габсбургами составлял угрозу Франции, которая в таком случае оказывалась в окружении. Однако мнение Генриха разделяли многие. Тайный совет Марии поручил английскому посланнику подчеркнуть, что «если этот брак состоится, правление королевством всегда будет оставаться в руках Ее Высочества, а не принца». Епископ Гардинер призывал, что Филипп «должен быть скорее подданным, чем повелителем; и что королева должна править всем, как она делает сейчас».

Окончательные условия брачного договора (опубликованные в январе 1554 года, чтобы успокоить широко распространенные опасения, и утвержденные парламентом в апреле) предусматривали, что Филипп не имеет права назначать иностранцев на государственные должности и вовлекать Англию в войны за границей. Если Мария умрет бездетной, он уже не будет играть никакой роли в делах Англии. Если в браке родится ребенок, он унаследует не только Англию, но и Нидерланды. (Испания отойдет дону Карлосу, сыну Филиппа от первого брака.) Условия, как видно, в высшей степени выгодные для Англии – теоретически. Однако реальная жизнь могла сложиться совсем иначе, не в последнюю очередь потому, что Филипп, узнав о содержании договора, тайно, но торжественно поклялся не считать себя связанным означенными условиями.

С самого начала испанский брак вызвал глубочайшее неприятие в народе. Когда в первые дни 1554 года в Лондон прибыло имперское посольство, даже мальчишки на улицах забрасывали посланников снежками. Не прошло и нескольких недель, как появились известия о так называемом восстании Уайетта (серии согласованных мятежей, планировавшихся по всей стране), целью которого было свергнуть Марию и заменить ее Елизаветой. Однако в начале января о заговоре стало известно, и только сам сэр Томас Уайетт (сын поэта, поклонника Анны Болейн) в конце месяца выступил на Лондон с армией графства Кент.

Некоторые части собственных войск Марии перешли на сторону Уайетта, не желая, чтобы ими управляли «испанцы или чужаки». Однако в этой кризисной ситуации королева Мария показала себя с лучшей стороны, даже хотела сама идти сражаться. Отправившись собирать войска в Сити, она заявила, что во время коронации вышла замуж за свое королевство, «я ношу на пальце обручальное кольцо, которое никогда не снимала и не сниму»:

Я не могу сказать, как естественно для матери любить своего ребенка, потому что у меня не было детей. Однако, конечно, если государь или правитель может так же естественно и искренне любить своих подданных, как мать любит ребенка, то я, ваша жена и госпожа, люблю нежно всей душой и поддерживаю вас.

В одной фразе Мария изображает себя и как мать, и как государя. Смысл тот же, в котором монарх выше пола, поэтому короля можно называть отцом всего народа. Более того, Мария пообещала, что если обе палаты парламента не согласятся, что испанский брак выгоден всему королевству, «тогда я буду воздерживаться от замужества всю свою жизнь».

Лондон устоял; Уайетт сложил оружие, и его посадили в Тауэр. В феврале Мария с неохотой дала разрешение на казнь девушки, которую так ненадолго вознесли, чтобы заместить королеву, несчастной Джейн Грей. В марте Елизавету Тюдор, предполагаемую выгодополучательницу от заговора Уайетта, обвинили в соучастии в мятеже, и она оказалась в тюрьме Тауэра. Должно быть, Елизавета почувствовала, что самым ужасным образом идет по стопам своей матери.

Однако она не признала вины. Существовавшие письменные свидетельства ничего не доказывали, а когда 11 апреля казнили Уайетта, он в последнем слове на эшафоте полностью ее оправдал. Условия содержания Елизаветы стали помягче. В начале мая в Тауэре появились новые гвардейцы. Она по-прежнему пребывала в страхе, и спросила, убрали ли плаху Джейн Грей. Однако гвардейцы имели задание сопроводить ее из Тауэра под домашний арест в Вудсток, где Елизавета, ободренная народной поддержкой, которую ей демонстрировали по пути, проведет год в плену, но в удобстве.

В апреле 1554 года парламент подтвердил, что статус правящей королевы равнозначен статусу короля и что, вступив в брак, Мария останется «единоличной и самостоятельной королевой». Однако в конце июля, когда Марию сочетали браком с Филиппом в Винчестерском кафедральном соборе (брачная церемония строилась на той, которой соединили Екатерину Арагонскую с принцем Артуром в предыдущем англо-испанском союзе) в соответствии со старой католической процедурой, она пообещала «быть послушной и покорной… не только телом, но и душой».

Тем не менее сигналы опять посылались крайне неоднозначные. На банкете после венчания Марии Тюдор подавали на золотой посуде, а Филиппу Испанскому на серебряной. Однако она наделила Филиппа всей своей собственностью, а он принес ей только свое движимое имущество, но не территории.

Поскольку Филипп расположился в комнатах, прежде служивших апартаментами королевы, а Мария заняла те, что принадлежали королю, казалось, будто Филипп и его испанская свита намерены подтвердить, что худшие опасения англичан не оправдаются, и они тактично ограничатся его положением консорта. На личном уровне Филипп вел себя совершенно спокойно.

Его предупредили, что следует проявлять «внимание» к английской аристократии. Через два дня после бракосочетания он заверил Тайный совет, что присутствует на заседании, чтобы давать рекомендации, но все вопросы «они должны обсуждать с королевой, а он будет делать все, что в его силах, чтобы помочь». Мария со своей стороны настойчиво потребовала, чтобы Филиппа – в его роли советника – всегда информировали о дебатах совета (запиской на испанском языке или латыни, поскольку он не говорил по-английски), а все документы совета должны подписываться не только ей, но и им.

Переговорщики Габсбургов настояли на том, чтобы в официальных документах имя мужчины стояло выше имени женщины: «Филипп и Мария милостию Божией король и королева Англии». Они заявили, что иного не допускают «ни человеческий, ни Божий закон, ни престиж и доброе имя Его Высочества». На новой монете чеканились оба изображения одинаковой величины с единой короной, покрывающей их головы. Испанцы считали, что Филипп обеспечит составную часть, естественно недостающую в женском правлении Марии; что он «восполнит упущения в делах, выполнение которых неуместно для женщин». Однако парламент никогда не предоставит Филиппу ни супружеской короны, ни официальной власти. Филиппа такое положение дел злило, хотя Мария, похоже, поняла, что ее народ никогда не согласится на другой выбор.

Осенью 1554 года Мария была в восторге – она решила, что беременна ребенком, который укрепит ее брак, повысит статус ее супруга и обеспечит католическое будущее Англии. Тем не менее в ноябре парламент подтвердил меры для определения – и ограничения – властных полномочий Филиппа в качестве регента, если Мария умрет бездетной или оставит ребенка. При совещательном совете пэров он получал возможность «править, устанавливать порядок и руководить» ребенком и страной в период малолетства ребенка, но не имел права созывать парламент, объявлять войну и устраивать брак ребенка без согласия пэров. В сущности, такой же договор имела Маргарита Тюдор в Шотландии. В случае смерти и матери, и ребенка трон по умолчанию наследует Елизавета. Сама Мария, как говорили, предпочитала видеть на престоле Маргариту Дуглас (еще одну женщину), ребенка от второго брака Маргариты Тюдор, но, судя по всему, этот вариант считался нарушением естественного порядка, таким же, как в случае Джейн Грей.

Одной из задач, в решении которой Филипп стремился помочь своей супруге, была полная реставрация в стране католичества и папской власти. Частично именно эта задача заставила его пробыть в Англии целый год, значительно дольше, чем изначально ожидалось. Однако и в этой области Мария проявила себя не так прямолинейно, как мы могли бы ожидать, зная, какую репутацию она в будущем получит.

Мария не была отсталой религиозной фанатичкой. Ее воспитывали в гуманистической традиции, которая подталкивала к реформам с маленькой буквы «р» – реформам изнутри католической церкви. Деятельность Марии по восстановлению богослужения на латинском языке и центрального положения мессы не мешала ей придавать больше значения проповеди, образованию и важности добрых дел, чем это обычно делали приверженцы католичества, подчеркивавшие преобразующую силу только религиозного обряда. В конце своего правления она по-прежнему поддерживала планы по переводу на английский язык Нового Завета. Она взяла к себе на службу нескольких протестантов и сохраняла близкие отношения с леди Энн Бэкон, известной протестанткой.

Огромный камень преткновения составлял вопрос о церковных землях. Те, кто извлек выгоду от роспуска монастырей, не торопились расставаться со своей добычей. Значительная часть владений отошла и к самой короне. Здесь Мария Тюдор расходилась во мнениях даже с человеком, ставшим известным как ее главный советник. Реджинальд Поул был ее родственником, в его жилах текла кровь Плантагенетов. Долгое время находясь в изгнании за свою веру, в Италии он раньше входил в группу тех, кто надеялся достичь примирения между лютеранами и католической церковью. Однако к 1550-м годам его воззрения, по всей видимости, ожесточились; конечно, spirituali (духовные) убеждения не соответствовали наступившим трудным временам. Поул настойчиво требовал, из-за границы, чтобы всю церковную собственность возвратили, а парламент немедленно восстановил верховную власть папы римского. Мария осознавала, что с политической точки зрения этого сделать невозможно. Лишь в ноябре 1554 года, когда Поулу разрешили вернуться в Англию в качестве папского легата, появилась возможность ходатайствовать о включении папы в церемонии открытия очередного созыва парламента.

Посетив придворные торжества по случаю возвращения страны в лоно католической церкви, Поул произнес речь, прославляющую Филиппа как короля «большого могущества, славного оружием и силой», и говорил о том, как чудесным образом Господь сохранил «деву, беспомощную, беззащитную и безоружную» – Марию. Через несколько дней в соборе Святого Павла епископ Гардинер прочел проповедь с интересной позицией по тому же вопросу. «Когда король Генрих был главой, наверное, еще можно было что-то сказать в пользу такого положения, но какой главой являлся Эдуард… Королева, просто будучи женщиной, тоже не может быть верховным главой Церкви…» Женщины открыто брали на себя правление, как никогда прежде; женщины занимали важнейшие места на передовом фронте противоположных сторон религиозного раскола. Однако эти две позиции не обязательно сочетались одна с другой.