Англия, 1547–1553 гг.
В Англии тоже, со смертью Генриха VIII и новым мальчиком-королем на троне, на первый план резко вышла необходимость приспосабливаться к новой политической реальности. Эдуард VI и его советники были привержены новой вере значительно сильнее, чем Генрих VIII мог бы себе представить. Для тех, кто оставался верным католичеству, времена станут еще тяжелее. Среди них выделялась 31-летняя единокровная сестра Эдуарда Мария Тюдор.
Традиционные католики могли быть достаточно педантичными, чтобы ставить под сомнение брак, заключенный без одобрения папы римского, но когда отец умер, Мария Тюдор не высказала сомнений, что девятилетний брат, как мальчик, имеет приоритетное право на английский престол.
Еще одна женщина давно внимательно следила за безопасностью Марии Тюдор: регент Нидерландов Мария Австрийская. Подчинившись отцу и признав собственную незаконнорожденность, Мария Тюдор была вынуждена написать Марии Австрийской, а также Карлу V, что сделала это без принуждения. Марии Австрийской (как и жене Карла Изабелле Португальской) будут высылать официальные отчеты о благосостоянии Марии Тюдор. Император и регентша – оба отказывались признавать Эдуарда, пока не будет определено положение Марии Тюдор. Как написала Мария Австрийская их посланнику: «Кроме того, мы воздержимся от отправки вам писем для нашей кузины, принцессы Марии, поскольку пока не знаем, как с ней будут обращаться».
Поначалу к ней относились очень мягко, дали достаточно земель, чтобы сделать ее одной из богатейших людей страны. Такой щедростью предполагалось купить ее сотрудничество с новым режимом. При этом ничто не могло заставить ее участвовать в борьбе с религиозными обрядами, которая быстро началась под руководством регентского совета, возглавляемого братом Джейн Сеймур Эдвардом, вскоре ставшим герцогом Сомерсетом.
Нет сомнений, что молодой король активно поддерживал религиозные реформы. В известной мере именно это обстоятельство предоставило Марии Тюдор ее шанс. Она в письменном виде выразила свое неприятие перемен, безотлагательно введенных в церковную службу (евхаристию обоих видов и для мирян, и для духовенства, а также отрицание «реального присутcтвия» Христа), и настаивала, что «останется послушным ребенком» в следовании указам отца до того времени, когда ее брат «достигнет совершеннолетия»: то есть заняла выжидательную позицию. Чем дальше продвигалась евангелическая доктрина, тем настойчивее при дворе Марии соблюдали старые обряды. Однако на некоторое время ей предоставили определенную свободу действий, поскольку совет Эдуарда всегда помнил о ее бдительных родственниках из рода Габсбургов.
Когда в конце 1549 года лорда-протектора Сомерсета сместили с высшей должности в государстве, которую он сам себе учредил, пошли слухи, что Мария станет регентом своего единокровного брата. Вместо этого власть захватил Джон Дадли, успешный военачальник и приверженец Реформации. Поскольку регентский совет заключил союз с Францией в ущерб интересам Габсбургов, от Марии стали все более настойчиво требовать не проводить католическую мессу даже в собственном доме.
Однако еще раньше Мария посчитала свое положение достаточно рискованным, чтобы сказать послу Габсбургов, что, вероятно, ей потребуется бежать из страны. В 1550 году казалось, что такая необходимость настала, и сложился план Марии, габсбургского посла и Марии Австрийской, которая выслала три корабля, чтобы они встали у побережья графства Эссекс, ожидая возможности забрать принцессу.
Эдуард VI с негодованием писал о том, как же «вы, моя ближайшая сестра» захотели «нарушить наши законы, намеренно отказаться от их исполнения и по собственной свободной воле… Я прослежу, чтобы мои законы строго соблюдались». И напротив, на рождественские праздники 1550 года в Лондон привезли другую сестру короля, Елизавету, «с большой свитой джентльменов и леди». Ее сопровождала сотня королевских конных гвардейцев и официально приветствовал Тайный совет. Цель состояла в том, как с горечью подчеркивал имперский посланник, чтобы показать, что сестра, которая приняла новую веру, «стала очень значительной дамой». Новая элита предпочитала Елизавету Марии как «более близкую».
За пару лет до этого образ Елизаветы как добродетельной протестантки несколько опорочил скандал по поводу ее «романа» с Томасом Сеймуром, братом протектора Сомерсета, женатого на овдовевшей Екатерине Парр. Он начался как некрасивая история приставаний – сорокалетний Сеймур мог без спросу зайти в спальню и шлепнуть подростка Елизавету по попе. Когда Екатерина Парр умерла через несколько дней после рождения ребенка Сеймура, стало ясно, что Сеймур стремится жениться на Елизавете, девушке с правами на английский престол.
В первые месяцы 1549 года состоялось официальное расследование, должно быть, очень напугавшее пятнадцатилетнюю Елизавету. Ее слуг, включая заменившую ей мать гувернантку Кэт Эшли, заключили в Тауэр. Сама принцесса отбилась, хотя Сеймур отправился на плаху. Знаменитые слова Елизаветы, что «сегодня умер человек с большим умом, но слабым рассудком», возможно, и апокриф, но принцесса показала, что в условиях опасности она может руководствоваться не чувствами, а разумом.
Дело Сеймура, вероятно, подкрепило урок, который она могла извлечь из судьбы своей матери, о том, что секс – это опасно. На ближайшее будущее Елизавета сосредоточилась на изображении своего рода девичьего стыда, что быстро помогло ей восстановить свое доброе имя в глазах придворных Эдуарда VI. Муж Кэт Эшли вспоминал «непринужденные разговоры» и «приятные беседы», которые вела Елизавета с теми, кого собирала вокруг себя, особенно со своим наставником Роджером Эшемом. Она носила скромные наряды, которые приличествовали «милой сестре Сдержанности» короля Эдуарда, намеренно противопоставляя себя католичке Марии.
Когда в марте 1551 года Мария приехала в Лондон, она проскакала по улицам в сопровождении толпы знатных дворян, каждый из которых держал свои четки. Тайный совет начал в ответ тихую войну на истощение против членов двора Марии. Однако скоро она оказалась под большим давлением. Мария Австрийская написала имперскому послу, что если они отберут у Марии Тюдор мессу, ей придется стерпеть, но если они попытаются заставить ее исполнять «фальшивые обряды… для нее будет лучше умереть, чем подчиниться».
Однако снова все участники противостояния отступили от края. Так произошло частью вследствие проблем на континенте, в результате которых возникла необходимость защищать торговлю шерстью Англии с Нидерландами. Мария Австрийская, опасаясь, что Англия вступит в союз с Францией, предлагала захватить Англию, чтобы возвести на трон Марию Тюдор и таким образом обеспечить безопасность ценной отрасли торговли[58]. Советники Эдуарда, несомненно, понимали, что Мария по-прежнему остается наследницей брата по условиям завещания их отца. Осознание этого факта стало еще острее, когда зимой 1552/53 года Эдуард простудился, а потом второй раз подхватил простуду, от которой никак не мог избавиться.
С ухудшением здоровья молодой король, приверженный своей позиции защитника реформатской веры, по очевидным причинам решил, что его трон не должен перейти к Марии. Если это произойдет, говорил Эдуард сомневающемуся лорду, главному судье, «все будет кончено для веры, которой мы заложили хорошие основы».
Что менее очевидно, он решил, что Елизавету тоже следует исключить из линии престолонаследия, несмотря на ее верность новой вере. Елизавета, объяснял он, дочь опозоренной женщины, «более склонной совокупляться с разными придворными, чем почитать своего супруга, такого могущественного короля». Возможно, правда состояла в том, что Елизавета Тюдор была истинной дочерью своего отца и не согласилась бы на отмену его завещания, или Джон Дадли, теперь правивший Англией под прикрытием Королевского совета, знал, что она никогда не станет его марионеткой.
Более вероятный вариант, что причиной являлось то обстоятельство, что Елизавета на тот момент еще не вышла замуж, а если она вступит в брак с католическим принцем, то (так предполагалось) страна вернется в лоно католической веры. Если сестры Эдуарда выйдут замуж за границей, их «иностранные» мужья, как считал Эдуард, введут законы и обычаи своей родной страны «в нашем королевстве… что затем приведет к полному разрушению нашего государства, сохрани нас Бог». Лучше бы принцесс «забрал Господь», чем они подвергнут опасности истинную веру, ободряюще гремел один из епископов Эдуарда.
Вместо сестер Эдуард намеревался «назначить наследницей нашу дорогую кузину Джейн». Джейн Грей была старшей дочерью Фрэнсис Брэндон, старшей дочери младшей сестры Генриха VIII Марии, и не только сама была ревностной протестанткой, но и недавно вышла замуж за Гилфорда Дадли, сына Джона Дадли.
Не то чтобы Эдуард хотел передавать свой трон даже Джейн, верной протестантке и выбравшей надежного мужа женщине. Ирония в том, что в результате усилий, предпринятых его отцом и дедом, чтобы очистить дорогу Тюдоров от всех потенциальных соперников, выбор у него оставался невелик. В связи с неотвратимой смертью Эдуарда вопрос о том, может ли женщина наследовать английский престол, был неуместным. Стоял единственный вопрос – какая из женщин его унаследует?
Написанный собственной рукой Эдуарда VI документ под названием «Мой порядок престолонаследия» следовал завещанию его отца и исключал шотландскую линию, происходящую от старшей сестры Генриха VIII Маргариты Тюдор: эту линию теперь представляла католичка Мария Стюарт. По линии младшей сестры Генриха Марии тоже пока были только женщины, поскольку Фрэнсис Брэндон не имела сыновей. Оригинальный «порядок» Эдуарда состоял в том, что трон перейдет не к самой леди Джейн, а к ее «наследникам мужского пола». События, однако, застали его врасплох. В мае, когда здоровье короля заметно ухудшилось, он изменил формулировку «наследникам леди Джейн мужского пола» на «леди Джейн или ее наследникам».
В те годы гинократические споры не прекращались, о чем ярко свидетельствует сочинение Томаса Элиота «Защита хороших женщин», написанное в 1530-е годы и опубликованное в 1540 году. В трактате отстаиваются права Екатерины Арагонской и ее дочери на наследование престола. О том же говорит и публикация на английском языке в 1542 году книги, которую Томас Агриппа посвятил Маргарите Австрийской. С рождением Эдуарда литературная дискуссия казалась больше интеллектуальной игрой, чем предметным обсуждением политических возможностей.
Однако то, что было игрой, вот-вот воплотится в реальную жизнь.