Волк укусил ее в губы. Кошмар пылающей пустыни, холодные ветреные ночи, стая терзающих ее плоть диких зверей — и все это исчезло, когда брызги воды попали ей в рот. И девочка проснулась в незнакомой комнате.
Над ней стояла женщина. Девочка лежала в кровати под чистой и белой, словно зубы младенца, простыней. Ее дайверский костюм и бриджи исчезли, сменившись мужской рубашкой, подвязанной белой лентой — ароматной и чистой. Она шевельнулась, пытаясь дотронуться до рубашки, и ее укушенный бок пронзила боль.
— Лежи спокойно, — сказала женщина, положив руку на плечо девочки и заставляя ее вновь откинуться на подушки. В комнате были два мальчика — те самые, которых она видела во сне. — Можешь еще глотнуть? — спросила женщина.
Девочка кивнула, и ей поднесли кувшин с чистой, как стекло, водой. Она подняла руки, пытаясь помочь, но они оказались забинтованы и бесполезны. Вода приятно обожгла рот.
— Как тебя зовут? — спросила женщина.
— Лилия, — слабо прозвучал голос девочки в незнакомой комнате.
— Как цветок, — улыбнулась женщина.
Мальчик постарше подошел ближе к кровати, и Лилия вспомнила его лицо из своего сна, но это был не сон. Коннер. Это он поднял ее и нес. Она поняла, где она и что все это — на самом деле. Девочка повернулась к женщине с водой, которая спрашивала, как ее зовут.
— Отец говорил, что, когда я родилась, мир для него осветился лиловым, будто воздух, когда видишь его из-под песка. Потому он и назвал меня Лилией.
Женщина убрала волосы со лба девочки и нахмурилась, будто услышав неверный ответ.
— Можно еще воды? — прошептала девочка. Во рту у нее пересохло.
— Только немного, — предупредила женщина. — Тебе нельзя много пить.
— Можно утонуть, — кивнула Лилия. — Как в реке. Или как бывает, когда пьешь плохую воду из канавы. — Она приподняла голову и сделала еще глоток. Младший мальчик стоял в изножье кровати, не сводя с девочки взгляда. Она поняла, кто это. — Ты Роб, — сказала она. Мальчик вздрогнул, будто кто-то наступил ему на ногу, но к нему тут же вернулось самообладание, и он коротко кивнул. — Отец говорил, что мы примерно одного возраста.
— Похоже, он не терял времени даром, — пробормотала женщина с кувшином без особой радости в голосе. — Где он сейчас? Как далеко ваш поселок?
— Как ты сумела пересечь Ничейную землю? — спросил старший мальчик.
— Сколько тебе лет? — полюбопытствовал Роб.
Женщина щелкнула пальцами, и мальчики, похоже, поняли, что она велит им замолчать. Внезапно до Лилии дошло.
— Ты моя вторая мама, — проговорила она. — Ты Роза.
Лицо женщины дрогнуло. Она покачала головой и открыла рот — Лилия подумала, что, возможно, та хочет сказать, что она ей не мама, но вместо этого она лишь молча утерла один глаз. Двое мальчиков, похоже, ждали, когда Лилия ответит на все их вопросы, но она уже забыла большинство из них.
— Я не из поселка, — сказала она, опустив голову на подушку и с тоской глядя на кувшин с водой в руках женщины. — Я пришла из лагеря. У него нет названия, только номер, и нам не разрешают уходить. Там есть палатки и изгороди, и из лагеря видно город. К изгороди подходят ребята из города — там две изгороди, так что, если проберешься через одну, тебя остановит другая, — и некоторые бросают через изгородь конфеты, а другие швыряют камни. С камнями обычно те, что постарше, так что камни бьют больнее, чем конфеты, но нам в любом случае велят держаться подальше от изгороди…
— Что это за лагерь? — спросила Роза.
— Вроде палаточного? — поинтересовался Роб, но на него снова цыкнули.
— Лагерь рудокопов, — сказала Лилия. — Там взрывают землю и добывают сетями всякое ценное. Так их называет бригадир, но отец говорит, что это на самом деле не сети. В них магниты. Он знает все про провода и прочую магию. Нас заставляют работать в раскопах, доставая то, что потяжелее и опустилось на дно. Целый день в воде по локоть, в холодной воде. От такого появляются морщины на ладонях и пальцах. Люди в лагере, что пришли с юга, называют это «черносливовой кожей»…
— Вода по локоть? — усмехнулся Коннер. — И откуда же берется вся эта вода?
Ясно было, что он ей не верит. Отец предупреждал Лилию, что никто ей не поверит.
— Вода берется из реки, — ответила она. — Но ее нельзя пить. Некоторые пьют и умирают. Из-за металлов и примесей. Воду для питья берут намного выше по течению, за всеми лагерями, но нам ее дают немного. Отец говорит, что нас мучают жаждой и уродуют наши руки, чтобы свести нас с ума. Но я не сошла с ума. Просто все время хочется пить.
Наградой за эти слова послужил еще один глоток из кувшина. Лилия почувствовала себя лучше. У нее была постель, крыша над головой, кувшин с водой и готовые выслушать ее собеседники.
— Как называется тот город? — спросила Роза. — Где мой муж?
— Город называется Эйджил. Так его называют люди из-за изгороди, но у них странный акцент, и отец говорит, что моя речь слишком похожа на их, потому что я родилась в лагере. Они говорят, что это маленький город, но отец говорит, что он больше того города, откуда он родом. Не знаю… Это единственный город, который я когда-либо видела. Всего лишь городок рудокопов. Говорят, что большие города дальше в сторону восхода, у самого моря. Но это…
— Что такое море? — спросил Роб.
Снова щелчок пальцами.
— Расскажи мне про людей в этом лагере, — сказала Роза. — Сколько их там? Откуда они пришли?
Лилия глубоко вздохнула, не сводя глаз с кувшина.
— Их сотни, — ответила она. — Пятьсот, может, даже больше. Большинство пришли с заката, как отец. Некоторые попали туда за то, что совершили что-то дурное в городах. Некоторых отпускают после того, как они проработают достаточно долго, но постоянно появляются новые. У нашего лагеря большой номер — и это, как говорит отец, должно означать, что их много. В нашем лагере есть люди, которые пришли с севера или юга и уже голодают, как мы. Тех, кто пришел с заката, не отпускают. Никогда. У них есть изгороди и башни, с которых они следят за беглецами и ловят их сетями.
— Как дела у… твоего отца? — странным голосом проговорила Роза. Лилия не могла оторвать взгляда от кувшина.
— Можно еще воды? Я уже долго не пила.
Роза дала ей немного глотнуть. Лилии вспомнился отец, получавший примерно такую же норму, и она расплакалась, утирая кулаком слезы и глотая их вместе с водой.
— Отец говорил, что ты будешь спрашивать, как у него дела, и велел передать, что у него все хорошо, но отец не всегда говорит правду.
Роза рассмеялась, но тут же прикрыла рот рукой и тоже заплакала. Мальчики молчали, и их уже не надо было осаживать. Лилия вспомнила, что говорить надо правдиво, но не до конца.
— Нас плохо кормят, — сказала она. — Так говорят взрослые. Даже самые сильные слабеют, а иногда их силы уходят насовсем, и тогда им натягивают простыню на голову. Я всегда прижимаю подбородок, вот так, — она опустила подбородок на грудь, делая вид, будто крепко прижимает простыню к шее, — чтобы со мной такого не случилось. Отец был сильнее многих тамошних мужчин. Высокий, с темными глазами, темной кожей, как у людей с заката, и темными волосами, как у тебя. — Она кивнула в сторону Коннера. — Но я видела, как торчат его ребра, когда он спит, и он отдавал мне слишком много своего хлеба.
Лилия подумала, что еще ей стоит рассказать. Мыслей было слишком много, и они сбивались в беспорядочную груду, как порой бывало с металлами в раскопах, когда их оказывалось в избытке.
— Он говорил, как нам до него добраться? — спросил Коннер. — Что нам нужно сделать?
На этот раз никто не щелкал пальцами, давая знак молчать. Ее вторая мама утерла щеки, ожидая ответа.
— Он написал записку… — сказала Лилия.
— Записка от отца? — спросил Роб.
— Где она? — поинтересовался Коннер.
— Она была в моем костюме, на теле. Думаю, я ее потеряла вместе с рюкзаком. Отец не велел мне ее читать… — Она поколебалась.
— Все в порядке, — сказала Роза. Вторая мама во многом напоминала Лилии первую.
— Я чуть-чуть прочла записку, когда он ее писал. Он взял с меня обещание не читать дальше. В том, что я прочла, говорилось, чтобы его не искали, чтобы смотрели на запад, за горы, а потом непонятная часть про песок на ветру, который берется из их раскопов, и что ветер этот тоже из какого-то дурного места… Из каких-то земель. Извините. Я пытаюсь вспомнить…
— Ты совершаешь великое дело, — улыбнулась Роза, хотя в глазах ее все еще стояли слезы.
— Отец часто говорил мне, что там, откуда он родом, не бывает дождей. Он говорил, что земля, которую рудокопы выбрасывают в воздух ради магнитов, заставляет тучи высвобождать воду в пещеру, откуда течет река, и что весь дождь, предназначенный для его народа, забирает из воздуха песок. — Она облизала губы, вновь ощутив волчий укус. — Он часто злился, когда об этом говорил, и смотрел сквозь изгородь на заходящее солнце. В той стороне всегда что-то громко грохотало, так что у меня болели уши, и небо закрывало туманной дымкой, но он постоянно проводил там время. Люди с заката были единственными, кому там нравилось. Отец хотел, чтобы я оставалась рядом, но я предпочла бы молиться о конфетах, а не о камнях у другой изгороди.
— Как ты выбралась? — спросил Коннер. Роб кивнул. Роза промолчала, и Лилия решила, что вполне можно ответить.
— Отец все время что-то собирал — сколько я себя помню, может, даже еще до моего рождения. Многие годы. Он говорил, что намерен нас вытащить, всех троих, а потом, когда мне было шесть, мама умерла, и он сказал, что остались только мы двое. Он хранил собранное в песке, говоря, что глупые охранники никогда туда не заглядывают, хотя могли бы догадаться, откуда он родом. Куски проводов, резиновый плащ, батарейки, дрель, которую кто-то бросил, потому что не работал мотор, — но отец знал, как ее починить. Он потратил бóльшую часть года, чтобы добыть инструмент для пайки проводов. Все шло слишком медленно. Я хотела, чтобы он поспешил. А потом у меня уже входили два пальца меж его ребер, когда он спал, и дышал он так, будто все время хотел откашляться, но он говорил, что намерен нас вытащить. Наконец он показал мне то, что он сделал, взял с меня клятву не говорить никому из людей с заката, и я должна была носить это под одеждой, чтобы никто его не нашел. Ночью я снимала его, чтобы отец мог продолжать работу, поправляя провода, чтобы они меня не оцарапали, а потом он показал мне, как…
— Он сделал дайверский костюм, — сказал Коннер.
Лилия кивнула. Роза поднесла кувшин к ее губам, и девочка дважды глотнула. Почувствовав себя чересчур эгоистичной, она промокнула губы забинтованной рукой.
— В земле есть большая трещина, — продолжала она. — Именно там течет илистая река, именно там выбрасывает в воздух песок и наверх выходят металлы. Она шире, чем в сто прыжков, и становится шире с каждым годом. Отец говорил, что я должна под нее нырнуть, что мне придется надолго задержать дыхание и что это единственный выход. Он учил меня задерживать дыхание, пока я работала на раскопе, изо дня в день, всегда замечая, когда я дышала носом. Я тренировалась, пока не научилась достаточно долго не дышать. Я научилась перемещать песок, и однажды я хотела показать ему, как хорошо у меня получается, — нырнула под изгородь и вышла с другой стороны, ближе к городу, но он разозлился так, как я еще ни разу не видела, и сказал, чтобы я никогда туда не ходила, что в итоге меня лишь вернут обратно, а потом узнают, на что мы способны, и станет только хуже. Он говорил, что я должна пойти на запад и сказать его людям, чтобы они продолжали идти на запад. Вот что он говорил. Когда я была совсем маленькая, в лагере была семья, которая рассказывала про море в той стороне, куда уходит на ночь солнце, где чистая вода. Там никогда не шел дождь, но вода простиралась, на сколько хватало глаз.
Коннер что-то проворчал. Лилия вспомнила, что люди с заката в лагере рудокопов тоже не верили в эту историю. Но ее отец верил. Как и сама Лилия.
— Он сказал, чтобы мы его не искали, — словно ни к кому не обращаясь, проговорила Роза.
Лилия кивнула:
— В лагере начались ссоры. Некоторые люди из города говорили, что нас слишком много, что постоянно приходят все новые, что из-за нас их жизнь становится хуже. Но хуже становилась и наша жизнь. Отец говорил, что я должна выбраться, что я молодая и сильная и что у меня все получится. Он заставлял меня нырять ночью, когда все спали. И в течение многих месяцев он пил только половину нормы, заполняя другой половиной пузыри крыс. Он ловил их и вялил крысиное мясо. Он говорил, что все это его поддерживает, позволяет чем-то себя занять. Говорил, что никогда бы туда не отправился, не бросил бы свой народ, но у меня все получится, потому что я смогу вернуться и рассказать о мире, которому на нас наплевать.
— Так ты песчаный дайвер? — полным благоговейного трепета голосом проговорил Роб, когда Лилия замолчала, чтобы перевести дух. После многих ночей пути, размышлений и одиночества ей хотелось рассказать обо всем сразу.
— Нырнуть было легко, — сказала она. — Тяжелее всего было идти. Я шла двенадцать дней. Отцу потребовалось девять, но он сказал, что у меня это займет двенадцать и что мне нужно считать дни. Было очень важно, в какой именно день я выйду. Он нарисовал картинку гор и показал мне, какая из них Пайк и что она должна оставаться слева от меня, а звезда на севере — прямо над моим правым плечом, и на двенадцатый день я увижу дым, а на двенадцатую ночь — костер, прямо за расселиной в земле, которую, как он сказал, я смогу перепрыгнуть в самом узком…
— Он знал, что мы отправимся в поход, — сказал Коннер.
Лилия кивнула:
— Он сказал, что, если я не увижу костра, я должна дойти до большой стены и маленького городка, но, если я найду дым и костер, я сразу же окажусь дома. И все было хорошо — я шла ночью, спала днем и экономила воду. Пока не появился волк…
— Волк? — переспросил Роб.
— Вы… Похоже, вы называете их кайотами. В лагере называют вещи другими именами и говорят на совсем другом языке. Я выросла среди обоих, так что забыла, какой к чему относится. Отец говорил, что у меня акцент как у них. Кайот пришел за остатками моего вяленого мяса, пока я спала на девятую ночь. Мне следовало просто отдать ему мясо, но я перепугалась и попыталась отбиться. Он здорово меня подрал, разорвал мой рюкзак, и я убежала. Последний мой пузырь порвался, и вода пролилась, а я бежала весь день, думая, что… кайот за мной погонится, но он исчез. Я очень устала и умирала от жажды, а до той трещины в земле оставалось еще два дня пути, я ободрала колени, у меня болел живот, но я шла день и ночь, а на двенадцатый день я заснула на ходу и проснулась на песке, под жарким солнцем, и мне снились дурные сны, у меня горели ладони и колени, но потом я увидела дым, как говорил отец, а когда наступила ночь, я увидела костер, а затем мне приснился ты.
Лилия посмотрела на Коннера и несколько раз глубоко вздохнула. Она поняла, что столь долгая речь без передышки всерьез ее утомила. Но наградой за усилия стал очередной глоток из кувшина, а когда ее вторая мама Роза убрала волосы с ее лба и заправила за уши, выражение лица женщины изменилось, и рука ее осталась на плече Лилии. Все остальные в комнате смотрели на нее, беспокойно хмурясь, но Лилия лишь откинулась на подушки, наслаждаясь прикосновением простыней и урчанием получившего воду желудка. Она больше не беспокоилась. Она добралась. Как и говорил отец.