Луна еще не взошла, и сад был озарен светом факелов, пылающих в серебряных держателях, когда Кулл воссел на трон за столом Ка-ну, посланника западных островов. Старый пикт сидел по его правую руку, совершенно не напоминая собой представителя этой суровой расы. Стар был Ка-ну и умудрен в делах государственных. Он оценивающе разглядывал Кулла, и во взгляде его не было привычной ненависти пиктов. Никакие племенные предрассудки не влияли на его суждения. Долгое общение с государственными мужами цивилизованных народов избавило его от подобной предубежденности. Он не задавал себе вопроса: кто и что такое этот человек? Первое, о чем он спрашивал себя, было: могу ли я влиять на этого человека и как? А племенную вражду он использовал лишь для укрепления собственных позиций.

Кулл же, глядя на Ка-ну, вяло поддерживал беседу, размышляя о том, не сделает ли с ним цивилизация то же, что' с пиктом. Ибо Ка-ну растолстел и обрюзг. Много воды утекло с тех пор, как он брался за меч. Конечно, он был стар, но Куллу приходилось видать людей и постарше в самой гуще боя. Цикты были народом долгожителей.

За спиной Ка-ну стояла прекрасная девушка, то и дело наполнявшая вином его кубок, и передыхать ей не приходилось. Тем временем Ка-ну непрерывно сыпал шутками и остроумными замечаниями, и Кулл, втайне презирая подобное пустословие, тем не менее не пропустил мимо ушей ни капли его грубоватого юмора.

На пиршестве присутствовали пиктские вожди и государственные мужи. Последние непринужденно шути-, ли, а воины были формально вежливы. Старая племенная вражда еще чувствовалась. И все же Кулл, несмотря на легкое чувство зависти, наслаждался ощущением свободы и легкости праздника. Эта свобода напоминала то, что он ощущал в походных лагерях атлантов.

Кулл пожал плечами. Что ж, Ка-ну, который вроде бы совсем позабыл, что он пикт, прав, да и ему, Куллу, лучше, пожалуй, стать настоящим валузийцем не только по имени.

Наконец, когда луна достигла зенита, Ка-ну, наевшись и напившись за троих, откинулся на ложе и вздохнул с удовлетворением.

— А теперь оставьте нас, друзья, ибо царю надо поговорить со мной о таких вещах, о которых детям знать не положено. Да, иди и ты, моя милочка, только сперва дай-ка я поцелую твои рубиновые губки... Вот так. А теперь упорхни отсюда, моя розочка.

Глаза Ка-ну блеснули над его седой бородой, когда он оценивающим взглядом окинул Кулла, восседавшего напряженно, мрачно и непримиримо.

— Так ты думаешь, Кулл, — сказал внезапно старый советник, — что Ка-ну — никчемный старый распутник, годней лишь на то, чтобы хлестать вино и целовать шлюх?

Воистину эти слова настолько совпадали с мыслями Кулла и были высказаны так прямо, что Кулл чуть не вздрогнул, хотя и постарался скрыть это.

Ка-ну захохотал так, что у него затряслось брюхо.

— Вино красно и женщины нежны, — сказал он с усмешкой, — но — хе-хе! — не думай,, что старый Ка-ну мешает это с делами.

Он снова засмеялся, и Кулл заерзал на сиденье. Это уже становилось похожим на издевку, и горящие глаза царя начали светиться, словно глаза льва.

Ка-ну потянулся за кувшином, наполнил свою чашу и вопросительно поглядел на Кулла, который отрицательно покачал головой.

— Да, — сказал Ка-ну уныло. — Только старики не боятся крепких напитков. Старею я, Кулл, так почему же вы, молодежь, отказываете мне в праве на те маленькие удовольствия, которые нам, старикам, еще доступны? Да, старею я, дряхлею без друзей и без радостей.

Однако его вид и выражение лица полностью опровергали всю последнюю фразу. Он прямо-таки лучился довольством, и глаза его так горели, что седая борода казалась явно неуместной. Воистину, он выглядел удивительно похожим на эльфа, отметил Кулл, чувствовавший себя слегка уязвленным. Старый мошенник утратил все добродетели своего народа и народа Кулла, и все же выглядел куда более довольным в свои дряхлые годы, чем кто-нибудь другой.

— Послушай, Кулл, — произнес Ка-ну, назидательно поднимая палец, — хоть и негоже хвалить юношу в лицо, и все же я должен сказать тебе то, что о тебе думаю, чтобы завоевать твое доверие.

— Если ты надеешься завоевать его лестью...

— Чушь! Кто говорит о лести? Я льщу лишь для того, чтобы обезоружить собеседника.

В глазах Ка-ну появился хитрый блеск, холодный и мудрый, который не смягчался его ленивой улыбкой. Он знал людей, и знал, что с этим похожим На тигра варваром он должен быть честен и прям, ибо тот, словно волк, чующий ловушку, распознает любую неискренность или фальшь в его словах.

— Ты — сила, Кулл, — сказал он, выбирая слова более осторожно, чем в залах совета. — Ты можешь стать могущественнейшим из всех царей и возродить былую славу Валузии. Так-то. Мне нет никакого дела до Валузии — хотя женщины и вино здесь великолепны, — не считая того, что, чем сильнее становится Валузия, тем сильнее становится и народ пиктов. Более того, с атлантом на троне с течением времени может быть присоединена и Атлантида...

Кулл горько усмехнулся. Ка-ну коснулся старой раны.

— Атлантида сделала мое имя проклятием, когда я отправился на поиски славы и удачи в иные времена. Мы — они — извечные враги Семи Империй и . еще большие враги всех союзников империй, как тебе самому хорошо известно.

Ка-ну погладил бороду и загадочно ухмыльнулся.

— Ну-ну. Не будем об этом. Но я знаю, о чем говорю. Ну а потом войны станут редкими, раз перестанут приносить выгоду. Я провижу годы мира и процветания: человек человеку друг — простой рай. И всего этого ты можешь добиться — если останешься жив!

— Ха! — Кулл схватился за рукоятку меча и вскочил так внезапно и стремительно, что Ка-ну, ценивший людей, как иные ценят породистых лошадей, почувствовал, как его старая кровь быстрее побежала по жилам. Валка, что за воин! Нервы и мышцы из огня и стали, действующие с совершенной согласованностью, да еще врожденный инстинкт бойца, который рождает великих воинов.

Однако ни одна из этих мыслей Ка-ну не отразилась в его холодном спокойном голосе.

— Чушь. Садись. Оглянись по сторонам. Сады и места за пиршественным столом пусты, здесь лишь мы с тобой. Надеюсь, меня ты не боишься?

Кулл уселся на прежнее место, настороженно озираясь.

— Это в тебе дикарь проснулся, — проговорил Кану. — Не думаешь ли ты, что если бы я и замышлял измену, то совершил бы ее здесь, где все подозрения наверняка пали бы на меня? Чушь. Вам, молодежи, еще многому предстоит поучиться. Здесь сидели мои военачальники, и они чувствовали себя весьма напряженно, соседствуя с тобой, — и все потому, что ты был рожден средь гор Атлантиды, а ты втайне презираешь меня, потому что я пикт. Тьфу. Я вижу в тебе Кулла, царя Валузии, а не Кулла, беглого атланта, вожака разбойников, грабивших западные острова. Так и ты должен видеть во мне не пикта, но человека, не принадлежащего ни к какому народу, гражданина всего мира. Ну а теперь перейдем к делу! Если бы тебя завтра убили, кто стал бы царем?

— Каанууб, владетель Блаала.

— Именно. Мне он не нравится по многим причинам, и больше всего потому, что он всего лишь пешка.

— Как это? Он был моим самым сильным противником, но я никогда не думал, что он защищал чьи-либо интересы, кроме своих собственных.

— У ночи есть уши, — промолвил Ка-ну иносказанием. — В любом из миров таится иной. Но ты можешь верить мне и можешь верить Брулу, Убивающему Копьем. Смотри! — Он вытащил из складок своих одежд золотой браслет, изображающий трижды свернувшегося кольцами крылатого дракона с тремя рубиновыми рогами на голове.

— Запомни его хорошенько. Он будет на руке Брула, когда тот придет к тебе завтра ночью, так что ты сможешь узнать его. Верь Брулу как самому себе и делай то, что он тебе скажет. А в доказательство того, что ты можешь доверять мне, — смотри!

Старик стремительно выхватил что-то из складок своей одежды — нечто, что сверкнуло таинственным зеленоватым сиянием, и тут же спрятал это нечто вновь.

— Похищенная драгоценность! — воскликнул Кулл, отпрянув. — Зеленый драгоценный камень из Храма Змея. Валка всемогущий! Так это — ты? Но для чего ты показал его мне?

— Чтобы спасти твою жизнь. Чтобы доказать тебе, что ты можешь доверять мне. Если я предам твое доверие, поступи со мной так же. Теперь ты держишь мою жизнь в своих руках. Отныне я не могу солгать тебе, даже если бы захотел, ибо слово из твоих уст станет моей гибелью.

Несмотря на все эти устрашающие речи, старый мошенник просто лучился весельем и казался очень довольным собой.

— Но почему ты мне вручил такую власть над собой? — спросил Кулл, с каждым мгновением все глубже погружаясь в недоумение.

— Я уже все объяснил тебе. Ради доверия. Теперь ты видишь, что я не собираюсь изменять тебе, и завтрашней ночью, когда Брул придет к тебе, ты последуешь его совету, не боясь предательства. И довольно. Эскорт ждет снаружи, чтобы доехать с тобой до дворца, господин.

— Но ты так ничего мне и не объяснил, — промолвил Кулл, вставая.

— Фу, до чего же нетерпелива молодежь! — Ка-ну еще больше, чем обычно, напоминал сейчас растолстевшего эльфа. — Иди-ка грезить о тронах, власти и царствах, пока мне будут грезиться вино, нежные женщины и розы. И да будет с тобой удача, царь Кулл.

Покидая сад, Кулл еще раз взглянул, обернувшись, на Ка-ну, все еще лениво развалившегося на своем ложе, веселого старика, лучившегося жизнерадостностью.

Всадник ожидал царя у самых ворот сада, и Кулл был слегка удивлен, обнаружив, что это был тот же самый человек, который принес ему приглашение Ка-ну. Кулл молча забрался в седло и так же молча поскакали они по пустым улицам.

 Краски и веселье дня уступили место призрачному спокойствию ночи. Древность города стала еще более заметной при свете ущербной серебристой луны. Огромные колонны величественных зданий и дворцов возносились к звездам. Широкие ступени, молчаливые и пустынные, уходили вверх, казалось, без конца, пока не исчезали в темной вышине. Лестницы к звездам, подумал Кулл, чье воображение возбудило величие этого зрелища.

Все молчало. Лишь звук ударов серебряных подков отдавался в широких затопленных лунным светом улицах. Древность города, его невообразимая дряхлость угнетали царя,- ему казалось, что огромные молчаливые здания смеются над ним, беззвучно, с затаенной издевкой. Какие тайны хранили они?

— Ты молод, — говорили дворцы, храмы и святилища, — зато мы — стары. Мир был диким и юным, когда нас воздвигли. И ты, и твое племя исчезнете, а мы непобедимы и неразрушимы. Мы высились над чуждым миром еще до того, как Атлантида и Лемурия поднялись из морских волн, и мы будем так же царственно выситься, когда зеленые воды моря скроют глубоко под собой шпили Лемурии и горы Атлантиды и когда острова Людей Запада станут горами неизвестной земли,

Много царей проезжало по этим улицам еще до того, как Кулл из Атлантиды был лишь сном в мыслях Ка, птицы Творения. Проезжай, Кулл из Атлантиды, великие предшествовали тебе, еще более великие последуют за тобой. Они обратились в прах, они позабыты, а мы стоим, мы существуем. Проезжай, проезжай, Кулл из Атлантиды, царь Кулл, Кулл-шут!

И Куллу казалось, что удары копыт подхватывают эти слова, превращая их в глухо звучащий в ночи насмешливый рефрен:

— Кулл — царь! Кулл — шут!

Сияй, луна, ты озаряешь путь царю! Сверкайте, звезды, вы — факелы свиты повелителя! Звените, серебряные подковы, — вы возвещаете, что Кулл шествует по Валузии.

Эй! Проснись, Валузия! Вот шествует Кулл, царь Кулл!

— Мы знали много царей... — промолвили молчаливые дворцы Валузии.

Вот так, со смятенной душой прибыл Кулл во дворец, где его телохранители, Алые Убийцы, сбежались к дверям, помогли царю спешиться и сопроводили в его покои. И только тогда пикт, по-прежнему не промолвив ни слова, резким рывком поводьев развернул своего коня и умчался во тьму, словно призрак. Кулл представил себе, как он мчится по молчащим улицам, подобно гоблину давно исчезнувшего мира..

Кулл так и не заснул в эту ночь, потому что уже светало, и он провел остаток ночных часов, расхаживая по тронному залу и обдумывая последние события. Кану так ничего и не рассказал ему по существу и все же вверил себя в полную власть Кулла. На что намекал он, когда заявил, что владетель Блаала был всего лишь пешкой? И кто такой этот Брул, который должен был явиться к нему ночью с таинственным драконьим браслетом? И ради чего? А самое главное, почему Ка-ну показал ему эту ужасающую зеленую драгоценность, давно уже украденную из храма Змея, из-за которой мир был бы ввергнут в огонь войны, будь то, что узнал

Кулл, известно загадочным и ужасным хранителям этого храма, от чьей мести даже воинственные соплеменники Ка-ну не смогли бы его спасти? Но Ка-ну знал, что он был в полной безопасности, отметил Кулл, ибо сей государственный муж был слишком мудр, чтобы подвергать себя такому риску без всякой выгоды. Возможно, он пытался отвлечь внимание царя, чтобы легче вымостить путь измене? Осмелится ли Ка-ну теперь оставить его в живых? Кулл пожал плечами.