Спустя некоторое время человека, именуемого римлянами Парта Мак-Отна, можно было видеть в одном из внутренних покоев Эборакума. Он без устали ходил взад и вперед по комнате, точно тигр, запертый в клетку. Его ноги в сандалиях бесшумно ступали по мраморным плитам.

— Громм! — наконец повернулся он к скрюченному великану, своему прислужнику. — Я ведь отлично знаю, почему ты так цеплялся за мои колени и призывал на помощь Лунную Женщину. Ты боялся, что я потеряю власть над собой и очертя голову брошусь выручать бедолагу!.. Во имя богов! Я уверен, именно на это и был расчет у римского пса. То-то его закованная в железо стража с меня глаз не спускала!.. Я все знал с самого начала, но, право же, сегодня искушение было не чета обычным!.. О, боги Света и Тьмы!.. — Он с силой потряс над головой стиснутыми кулаками, давая хоть какой-то выход черному бешенству. — Заставить меня — меня! — стоять и спокойно смотреть, как римская сволочь приколачивает к поганому кресту моего человека!.. Безо всякого на то права, я уж не говорю про то, что все их судилище было чистой насмешкой!.. О, Черные боги Р’лиеха! Я даже и к вам не побоялся бы воззвать, дабы навлечь погибель на палачей!.. Я клянусь Безымянным, что многие умрут в муках, расплачиваясь за то, что сегодня произошло!.. Самый Рим вскрикнет, как женщина, наступившая впотьмах на гадюку!..

— Он ведь узнал тебя, хозяин, — сказал Громм.

Его господин опустил голову и закрыл руками лицо, пряча исказившую его гримасу жестокого страдания.

— Эти глаза будут. преследовать меня до смертного часа, — выговорил он глухо. — Да, он узнал меня... И почти до самого конца бедняга надеялся, что я как-нибудь исхитрюсь его выручить. О, боги и демоны!.. Неужели Рим так и будет казнить мой народ у меня на глазах?!. Если я допущу это, значит, я не вождь, а последняя собака, которую...

— Во имя всех богов, тише, хозяин!.. — испуганно воскликнул Громм. — Если бы римляне пронюхали, что ты и есть Бран МакМорн, они бы тебя сразу на крест привесили рядом с тем парнем...

— Что ж, скоро им в любом случае предстоит узнать, что к чему, — угрюмо ответствовал вождь. — Слишком долго я торчал здесь в обличье посланника, подглядывая за своими врагами. Они вздумали поиграть со мной, эти римляне, прячущие презрение и насмешку за якобы утонченной издевкой! Рим окружает варварских посланников всяческой заботой, нам предоставляют отменные жилища, потворствуют любой нашей прихоти, будь то женщины, вино, золото или азартные игры. Но сами при этом над нами смеются. Их гостеприимство — оскорбление! А иногда, вот как, к примеру, сегодня, скрытое презрение вылезает на поверхность, уже не прячась за внешним лоском... Ха! Я насквозь вижу все их ловушки. Я всегда умел сохранить невозмутимость. Я молча глотал намеренные оскорбления... Но это!.. Клянусь всеми демонами преисподней, это превосходит все, что дано выдержать человеку!.. Мой народ надеется на меня... И если я его подведу... Если я не оправдаю чаяний даже одного человека... даже самого распоследнего в племени... Если не я, то кто им поможет?.. К кому им обратиться за помощью? Нет, во имя богов!.. Я отвечу на все насмешки и подначки римских собак черной стрелой и отточенной сталью!..

— А вождь с перьями на голове? — спросил Громм. Он имел в виду военного управителя, и его гортанный голос прямо-таки дрожал от кровожадной ярости. — Он тоже умрет?

И Громм быстро обнажил стальной клинок.

Бран нахмурился:

— Легче сказать, чем сделать. Да, ему следует умереть. Но как с ним расправиться? Германская стража день-деньской торчит у него за спиной, а ночью караулит все окна и двери. Благо, врагов у Суллы хватает, как среди самих римлян, так и среди варваров. Немало бриттов с радостью перерезали бы ему глотку...

Громм ухватился за одежду Брана, что-то нечленораздельно бормоча. Его свирепое рвение намного превосходило способность облекать свои мысли словами.

— Позволь мне, хозяин!.. — выговорил он наконец. — Моя жизнь ничего не стоит. Я прирежу подлого пса даже посреди всего его войска!

Бран ответил улыбкой не менее кровожадной, чем его собственная. И хлопнул Громма по плечу с такой силой, что более слабый человек просто не удержался бы на ногах.

— Нет, старый драчливый пес, — сказал он. — Ты слишком мне нужен! Незачем безо всякого толку отдавать им твою жизнь. И потом, Сулла с первого взгляда распознает твои намерения, и дротики его тевтонов пронзят твое тело еще прежде, чем ты доберешься до негодяя. Нет, этого римлянина поразит не кинжал, ударивший из темноты, не яд в сосуде с вином и не стрела из кустов при дороге...

Вождь отвернулся и вновь заходил по комнате, на сей раз — задумчиво склонив голову. И постепенно его взгляд затопила непроглядная тьма придумки столь жуткой, что он даже не решился вслух поделиться ею с Громмом, замершим в напряженном ожидании.

— Пока я торчал здесь, в этом богами проклятом нагромождении глины и мрамора, я начал худо-бедно разбираться в хитросплетениях римской политики, — сказал он. — Если возле Вала начнется заварушка, Тит Сулла, как управитель здешней провинции, должен будет поспешить туда во главе войска. Вот только сомневаюсь я, что он именно так и поступит. Не-ет, он не трус. Просто, как бы ни был храбр тот или иной человек, он все же стремится избегать некоторых вещей. У каждого живет внутри свой собственный страх... Вот и он все время посылает вместо себя Кая Камилла. Пока тихо, тот исправно обходит дозором западные болота, чтобы бритты поменьше совались через границу. А Сулла садится вместо него в Башне Траяна. Ха!..

Он круто развернулся, стальные пальцы стиснули плечи Громма:

— Вот что! Бери-ка рыжего жеребца и во всю прыть дуй на север. Да так, чтобы под копытами горела трава! Скачи к Кормаку из Коннахта и скажи ему: пусть устроит на границе изрядный переполох! Пусть не скупится ни на мечи, ни на огонь!.. Пусть даст своим диким гэлам в полной мере насытиться смертоубийством!.. Чуть позже и я к нему присоединюсь. Только сперва обстряпаю одно дельце на западе...

Черные глаза Громма выразительно засверкали, корявая рука дернулась в непроизвольном жесте, исполненном мстительной ярости.

Бран вытащил из-под куртки тяжелую бронзовую печать...

— Вот эта вещь, — сказал он, — заключает в себе мое право посланника. С нею я вхож к любому римскому двору. Она откроет тебе все двери — отсюда и до самого Баал-дора. А если какой-нибудь чиновник уж очень начнет к тебе приставать... Держи!

Подняв крышку окованного железом сундука, Бран вытащил небольшой, но тяжелый кожаный мешочек и вложил его в ладонь своего воина.

— Когда ни один ключ не подходит к замку, попробуй воспользоваться золотым! — произнес он с усмешкой. — Ступай!

Правитель варваров обошелся без длительных церемоний, прощаясь со своим диким подданным. Громм вскинул руку в простом приветственном жесте... и, повернувшись, немедленно поспешил прочь.

Бран же подошел к зарешеченному окошку и выглянул на улицу, залитую лунным светом.

— Только бы дождаться, пока сядет луна! — пробормотал он угрюмо. — И тогда я тоже отправлюсь в путь... в самую преисподнюю, вот куда! Но прежде отдам должок кое-кому...

Его слуха достиг осторожный цокот копыт по каменной мостовой.

— Вот так-то! — пробормотал Бран. — Даже Рим не сумеет остановить пиктского лазутчика, снабженного печатью и золотом!.. А я, пожалуй, посплю, пока не закатилась луна!

Он презрительно оскалил зубы, взглянув на мраморные рельефы и желобчатые колонны — все это должно было внушать ему постоянную мысль о величии Рима, так вот вам!.. — и опустился на ложе, с которого он давным-давно содрал за ненадобностью все подушки и шелковые перины. Его закаленное тело ни в какой роскоши не нуждалось.

Улегшись, Бран сразу заснул, несмотря на черную жажду отмщения, по-прежнему клокотавшую в сердце. Это, пожалуй, был самый первый урок, преподанный ему суровой и безжалостной жизнью воина пустошей: можешь урвать мгновение сна — не упускай случая. Так время от времени дарит себе отдых охотящийся волк.

Обычно Бран спал чутко, словно вечно настороженная пантера. Сегодня получилось иначе. Он как будто провалился в серую туманную бездну, обитель бесформенных теней, где не было времени. И там он встретил высокого, худого, седобородого человека: старого Гонара, жреца Луны, своего главного советника. И Бран, хорошо знавший его, невольно открыл рот от изумления: лицо старика было белее снега, он трясся, как в лихорадке. Бран дивился недаром: сколько лет он знал жреца, но ни разу не видел, чтобы Гонар Мудрый выказывал хоть какие-то признаки страха!

— Что стряслось, дед? — прямо спросил пиктский владыка. — Все ли благополучно в Баал-доре?..

— Все благополучно в Баал-доре, где теперь лежит мое спящее тело, — ответил старый Гонар. — Но мой дух преодолел пустые бездны, чтобы сразиться с тобой за твою же душу, о вождь! Или ты обезумел, допустив в свой разум посетившую тебя мысль?..

— Гонар, — хмуро ответствовал Бран, — сегодня я вынужден был беспомощно наблюдать, как мой человек погибает на римском кресте. Я не знаю ни его имени, ни положения в племени. Да и не все ли равно, был ли он верным воином, оставшимся неведомым мне, или негодяем, объявленным вне закона! Я знаю только, что он был из моих! И что первым запахом, который он когда-то вдохнул, был запах вереска, а самым первым зрелищем, представшим его глазам, — восход солнца над пиктскими холмами. Он принадлежал мне, а не Риму. Если он заслуживал наказания, это я должен был назначить ему кару. Если его следовало судить, судьей опять же должен был быть я. Ибо в наших жилах текла одна кровь. Наше сознание воспламенял один и тот же огонь. В детстве мы слушали одни и те же старинные сказки, в юности пели одни и те же старые песни. Струны наших сердец отзывались на одну и ту же боль, как, впрочем, у любого мужчины, женщины или ребенка в пиктской стране! Я должен был защитить его, но не смог. А теперь я, его вождь, должен за него отомстить!..

— Но, во имя богов, Бран!.. — увещевал старый колдун. — Неужели нельзя отомстить как-нибудь по-другому? Вернись на пустоши, собери воинов... позови Кормака с его гэлами... затопите огнем и кровью все подступы к великому Валу!

— Уж об этом не беспокойся, — сурово заверил его Бран. — Именно так я и сделаю. Но для начала — для начала! — я воздам за парня так, как не снилось еще ни одному римлянину! Ха, они воображают, будто успели что-то узнать о тайнах нашего древнего острова, давшего приют иной жизни задолго до того, как Рим вырос на болотах близ Тибра!..

— Бран, но некоторые средства возмездия слишком нечисты, чтобы использовать их даже против римлян...

Бран ответил коротким смешком, похожим на лай шакала.

— О нет!.. Нет на свете оружия, которое я отказался бы обратить против Рима!.. Я стою спиной к стене, Гонар. Клянусь кровью демонов, неужели ты хочешь сказать, будто Рим воевал со мной честно?.. Ха! Да кто я такой? Варварский царек в мантии из волчьей шкуры, с железной короной на голове, дерзнувший с горсточкой жалких дикарей бросить вызов повелителям мира!.. Велики ли мои владения? Вересковые пустоши, плетеные мазанки да копья моей косматой дружины... И я — я! — объявляю войну Риму с его закованными в броню легионами, с его тучными полями и морем, приносящим богатства! С горами, реками и блистающими городами! С его богатством, мощью оружия, ремесленным мастерством и царственным гневом!.. Что ж, я пущу в ход не только сталь и огонь, но и хитрость с предательством! Я буду гвоздем в сапоге, гадюкой на тропе, ядом в чаше, кинжалом во тьме. О да!.. — Его голос окрасился дыханием темноты. — О да, я призову на помощь даже порождения Бездны!..

— Но это безумие!.. — вскричал Гонар. — Задуманное тобой погубит тебя. Ты отправишься в преисподнюю и не вернешься оттуда! Что тогда станется с твоим народом, о котором ты столь радеешь?..

— Если я не умею помочь ему, уж лучше мне умереть! — проворчал вождь.

— Но ты даже не сможешь достигнуть существ, которых вознамерился повидать! — почти закричал Гонар. — Они не встречались с людьми уже несчитанные столетия. Нет двери, сквозь которую можно было бы войти в ним. Они давным-давно разорвали все связи с известным нам миром...

— Ты сам мне вдалбливал, — непреклонно отвечал Бран, — будто нет ничего во Вселенной, что было бы начисто оторвано от великой реки Жизни. Мудрые слова, в справедливости которых я убеждался уже многократно.

Нет ни одного народа, нет ни единого проявления жизни, не впряденного тем или иным образом в живую ткань мироздания. Где-то есть звено, связующее ИХ с известным мне миром. Где-то она есть, эта Дверь. И я разыщу ее где-нибудь там, в безлюдных болотах и плавнях западного края...

Глаза старца наполнились сверхчеловеческим ужасом.

— Горе, горе, горе племени пиктов!.. — вскричал он, отступая прочь. — Горе нерожденной державе!.. Горе, черное горе сынам людей...

Бран проснулся в потемках: только звезды светили в зарешеченное окно. Луны не было видно, хотя ее сияние еще мерцало над крышами. Бран припомнил свой сон, вздрогнул и выругался сквозь зубы.

Поднявшись, он сбросил плащ, надев взамен него легкую вороненую кольчугу и опоясавшись мечом и кинжалом. Вновь подойдя к окованному железом сундуку, он вытащил несколько маленьких мешочков и пересыпал позвякивавшее содержимое в поясной кошель. Потом, снова завернувшись в широкий плащ, он тихо вышел из дому. Здесь не было слуг, которые могли бы за ним проследить, поскольку Бран раз за. разом с мрачным упорством отказывался от рабов, столь же упорно навязываемых римлянами варварским посланникам. Нужды у Брана были простые, хватало ему и одного Громма.

Конюшни выходили во внутренний двор. Немного пошарив впотьмах, Бран коснулся рукой ноздрей громадного жеребца. Конь узнал хозяина и хотел приветствовать радостным ржанием, но Бран удержал его. Ему не понадобилось света, чтобы взнуздать и оседлать могучего зверя. Бран миновал двор и вышел на улицу, ведя коня в поводу. Луна уже садилась за горизонт, вдоль западной стены ширилась полоса непроглядной тени. Глубокая тишина распростерлась над мраморными дворцами и глиняными лачугами Эборакума, залитого светом холодных звезд.

Бран коснулся рукой седельной сумки, отягощенной золотыми монетами римской чеканки. Он явился сюда, в Эборакум, под личиной пиктского посланника, но сам все это время шпионил. Однако он был варваром. А потому и не смог доиграть свою роль, ни разу не сбросив маски отстраненной холодности и сдержанного достоинства. И вот теперь в памяти всплывали отрывочные картины разнузданных пиров, на которых фонтаны били вином. Бран вспоминал белогрудых римлянок; изнеженные красавицы, давно пресытившиеся цивилизованными любовниками, взирали на мужественного варвара с чем-то большим, нежели простое любопытство. Он вспоминал гладиаторские бои и азартные игры, стук брошенных костей и высокие стопки золотых монет, переходившие из рук в руки. Бран накачивался вином и отчаянно бросался в игру. Так поступают все варвары. И ему несусветно везло. Вероятно, именно потому, что выигрывал и проигрывал он с одинаковым безразличием. Золото для пикта было песком, текущим меж пальцев. Дома, в родной стране, воин в золоте не нуждался. Однако в цивилизованных краях оно имело громадную силу, и Бран это отлично понял.

Почти достигнув тени под западной стеной, он увидел перед собой огромную сторожевую башню. Она была соединена со внешней стеной и высоко возвышалась над ней. Один из углов крепостной башни, самый дальний от стены, служил местом заточения.

Бран оставил коня стоять в темном переулке. Он не стал привязывать его — повод свободно свисал наземь. Сам же пикт, точно крадущийся волк, скользнул в тень башни.

Молодой офицер по имени Валерий, посаженный под замок, спал беспокойным неглубоким сном. Осторожный звук, долетевший со стороны зарешеченного окна, заставил его немедленно пробудиться. Он сел на лежанке и тихо выругался: в окно проникал звездный свет, очерчивая на полу полосатый квадрат, и это зрелище тотчас напомнило юному офицеру о бесчестье, которому подверг его Сулла. Ну что ж! Потерпеть несколько дней, и все останется в прошлом. Сулла не станет очень уж тыкать носом в грязь человека с такими, как у него, Валерия, высокими связями. Ну а потом, когда он выйдет отсюда, пусть только попробует кто-нибудь — все равно, мужчина или женщина — над ним насмехаться! Да будь он проклят вовеки, этот наглый пикт!..

«Но погодите-ка, — оборвал сам Себя молодой офицер. — Что это там за звук меня разбудил?..»

— Ш-ш-ш!.. — долетел из-за решетки человеческий голос.

Что еще за секреты, удивился Валерий. Врагам здесь взяться неоткуда. Стало быть, это друг. Но с какой стати?.. Он поднялся и пересек каземат, подойдя вплотную к окошку. Слабый свет звезд не давал толком ничего разглядеть по ту сторону решетки. Валерий смог только различить смутный человеческий силуэт.

— Кто ты? — спросил он, прижимаясь к прутьям и напрягая зрение.

В ответ прозвучал торжествующий раскат по-волчьи хищного смеха, и звезды блеснули на длинной полосе отточенной стали. Валерий отшатнулся от окна и обрушился на пол, хватаясь за горло. Он силился закричать, но изо рта вырывалось лишь жуткое бульканье. Между пальцами хлестала кровь. Она растекалась лужей вокруг тела, корчившегося на полу, в ней тускло дрожали багровые отражения звезд...

По ту сторону решетки Бран уже скользил прочь. Он не стал терять время, заглядывая внутрь каземата. Зачем?.. Тем более что еще через минуту из-за угла должна была выйти стража, совершавшая обычный обход. Он уже отчетливо слышал размеренный топот ног, обутых в железо. Бран растворился во тьме, не дожидаясь появления римлян. А те, обогнув угол башни, преспокойно прошествовали мимо зарешеченного окна, никакого понятия не имея о том, что внутри, на полу, лежал труп.

Бран подъехал к небольшим воротам в западной стене. Сонная стража и не подумала его окликать. В Эборакуме не опасались вражеского нашествия, зато хорошо организованные воры и похитители женщин давно успели внушить привратникам простую истину: не проявляй лишней бдительности, это невыгодно.

Однако единственный стражник, карауливший западные ворота (его товарищи, вусмерть пьяные, валялись в ближайшем лупанарии), поднял копье и заорал на Брана, требуя остановиться и дать полный отчет: кто, куда и зачем. Пикт молча подъехал вплотную... Он кутался в темный плащ и казался римлянину смутной тенью, плоть от плоти окружающей темноты. Стражник отчетливо видел лишь холодный блеск его глаз. Но вот Бран поднял руку, и солдат уловил мерцание золота. Одновременно в другой руке Брана блеснул длинный клинок. Солдат сразу все понял. Ему не потребовалось мучительно выбирать между взяткой и смертельным боем с неведомым чужаком — явно варваром из какого-то очень свирепого племени. Буркнув что-то, он опустил копье и распахнул перед Браном ворота. Пикт проехал, бросив римлянину горстку монет. Они золотым дождем просыпались к его ногам и запрыгали, звеня по каменным плитам. Солдат жадно нагнулся и принялся торопливо собирать деньги, а Бран МакМорн помчался на запад, точно призрак, летящий сквозь ночь.