Щит ударился о щит, и короткий римский меч попытался пробить брешь в этой железной стене. Копья викингов, ощетинившиеся плотными рядами наверху, вонзились и покраснели; тяжелые топоры рубили, рассекая железо, плоть и кости. Кормак увидел Кулла, возвышавшегося над коренастыми римлянами в авангарде схватки, нанося удары, подобные молниям. Дородный центурион бросился вперед с высоко поднятым щитом, нанося удары вверх. Железная булава обрушилась со страшной силой, сотрясая меч, раскалывая щит на части, разбивая шлем, проламывая череп между лопатками – одним ударом.

Линия фронта римлян изогнулась, как стальной прут вокруг клина, поскольку легионеры пытались пробиться через ущелье с каждой стороны и окружить своих противников. Но проход был слишком узким; прижавшись вплотную к отвесным стенам, пикты метали свои черные стрелы под градом смерти. На таком расстоянии тяжелые стрелы пробивали щиты и доспехи, пронзая людей в доспехах. Передняя линия битвы откатилась, красная и разбитая, и северяне топтали ногами своих немногих убитых, чтобы закрыть бреши, образовавшиеся после их падения. Во всю ширину их фронта лежала тонкая линия разбитых фигур – красные брызги прилива, который напрасно обрушился на них.

Кормак вскочил на ноги, размахивая руками. Домнаил и его люди по сигналу покинули укрытие и галопом помчались вверх по склону, вдоль гребня. Кормак вскочил на приведенную им лошадь и нетерпеливо оглядел узкую долину. На восточном гребне не появилось никаких признаков жизни. Где был Бран – и бритты?

Внизу, в долине, легионы, разгневанные неожиданным сопротивлением ничтожных сил перед ними, но не вызывающие подозрений, формировались в более компактное соединение. Остановившиеся фургоны снова с грохотом двинулись дальше, и вся колонна снова пришла в движение, как будто намеревалась прорваться под действием собственного веса. С галльским веком на переднем крае легионеры снова перешли в атаку. На этот раз, имея за спиной всю мощь в тысячу двести человек, атака сломит сопротивление воинов Кулла подобно тяжелому тарану; растопчет их, сметет с лица земли их красные руины. Люди Кормака дрожали от нетерпения. Внезапно Марк Сулий повернулся и посмотрел на запад, где линия всадников четко вырисовывалась на фоне неба. Даже на таком расстоянии Кормак увидел, как побледнело его лицо. Римлянин наконец осознал, из какого металла люди, с которыми он столкнулся, и что он попал в ловушку. Несомненно, в тот момент в его мозгу промелькнула хаотичная картина – поражение–позор– красные руины!

Отступать было слишком поздно – слишком поздно выстраиваться в защитное каре с повозками для баррикады. Был только один возможный выход, и Маркус, хитрый генерал, несмотря на свою недавнюю ошибку, воспользовался им. Кормак услышал, как его голос прорезался сквозь шум, как громовой раскат, и хотя он не понимал слов, он знал, что римлянин кричал своим людям, чтобы они сокрушили эту группу северян подобно взрыву – прорубили им путь сквозь ловушку и выбрались из нее, прежде чем она успеет захлопнуться!

Теперь легионеры, осознав свое отчаянное положение, безудержно и яростно бросились на своих врагов. Стена щитов покачнулась, но не поддалась ни на дюйм. Дикие лица галлов и суровые смуглые лица итальянцев смотрели поверх сомкнутых щитов в пылающие глаза Севера. Соприкоснувшись щитами, они били и умерли в красной буре резни, где поднимались и опускались окровавленные топоры, а истекающие кровью копья ломались о зазубренные мечи.

Где, во имя Всего Святого, был Бран со своими колесницами? Еще несколько минут - и погибнет каждый, кто удержит этот перевал. Они уже быстро падали, хотя еще плотнее сомкнули свои ряды и держались как железо. Эти дикари Севера умирали на своих путях; и маячившая среди их золотых голов черная львиная грива Кулла сияла, как символ кровопролития, а его окровавленная булава проливалась ужасным дождем, разбрызгивая мозги и кровь подобно воде.

Что-то щелкнуло в мозгу Кормака.

“Эти люди умрут, пока мы будем ждать сигнала Брана!” - крикнул он. “Вперед! Следуйте за мной в ад, сыны Гаэля!”

Дикий рев ответил ему, и, отпустив поводья, он помчался вниз по склону, а пятьсот вопящих всадников стремглав помчались за ним. И даже в этот момент шквал стрел пронесся по долине с обеих сторон, как темная туча, и ужасный рев пиктов расколол небеса. И над восточным хребтом, подобно внезапному раскату грома в Судный день, промчались боевые колесницы. Они мчались сломя голову вниз по склону, из раздувшихся ноздрей лошадей летела пена, бешеные ноги, казалось, едва касались земли, не задевая высокого вереска. В передней колеснице, с горящими темными глазами, скорчился Бран Мак Морн, и во всех них обнаженные бритты кричали и бились, словно одержимые демонами. За летающими колесницами неслись пикты, воя по-волчьи и выпуская на бегу свои стрелы. Вереск изрыгал их со всех сторон темной волной.

Так много Кормак видел мельком во время той дикой скачки вниз по склонам. Волна кавалерии пронеслась между ним и основной линией колонны. На три длинных прыжка опередив своих людей, гэльский принц встретил копья римских всадников. Первое копье повернулось к его щиту, и, привстав в стременах, он нанес удар сверху вниз, разрубив своего противника от плеча до грудины. Следующий римлянин метнул дротик, который убил Домнайла, но в этот момент конь Кормака врезался в его коня, грудь в грудь, и более легкая лошадь кубарем покатилась под ударом, сбросив своего всадника под стучащие копыта.

Затем весь заряд гэльской атаки обрушился на римскую кавалерию, разбивая ее вдребезги, круша и скатывая вниз и под себя. Над ее красными руинами вопящие демоны Кормака обрушились на тяжелую римскую пехоту, и вся линия пошатнулась от удара. Мечи и топоры мелькали вверх и вниз, и сила их натиска увлекла их глубоко в сомкнутые ряды. Здесь, сдерживаемые, они раскачивались и боролись. Дротики вонзились, мечи взметнулись вверх, сбивая с ног коня и всадника, и значительно превосходящие числом, окруженные со всех сторон, гаэлы погибли среди своих врагов, но в этот момент с другой стороны раздался грохот колесницы сокрушили ряды римлян. Одной длинной очередью они нанесли удар почти одновременно, и в момент столкновения колесничие развернули своих лошадей боком и помчались параллельно рядам, срезая людей, как косят пшеницу. Сотни людей погибли от этих изогнутых клинков в тот момент, и, спрыгнув с колесниц, вопя, как обезумевшие от крови дикие кошки, британские фехтовальщики бросились на копья легионеров, бешено рубя своими двуручными мечами. Пригнувшись, пикты направили свои стрелы в упор, а затем прыгнули, чтобы рубить и колоть. Обезумев от вида победы, эти дикие народы были подобны раненым тиграм, не чувствующим ран и умирающим на ногах с последним вздохом, рычащим от ярости.

Но битва еще не закончилась. Ошеломленные, разбитые, их строй был сломлен, и почти половина их численности уже была убита, римляне отбивались с отчаянной яростью. Окруженные со всех сторон, они рубили поодиночке или небольшими группами, сражались спина к спине, лучники, пращники, всадники и тяжелые легионеры смешались в хаотичную массу. Замешательство было полным, но не победа. Те, кто был заперт в ущелье, все еще бросались на красные топоры, преграждавшие им путь, в то время как массированная и замкнутая битва гремела позади них. С одной стороны гэлы Кормака бушевали и рубили; с другой колесницы сновали взад и вперед, удаляясь и возвращаясь подобно железным вихрям. Отступать было некуда, ибо пикты выставили кордон поперек пути, которым они пришли, и, перерезав глотки сторонникам лагеря и завладев повозкой, они смертоносным штормом послали свои стрелы в тыл разбитой колонны. Эти длинные черные стрелы пронзали броню и кость, пригвождая людей друг к другу. И все же резня была не только с одной стороны. Пикты погибли от молниеносных ударов дротиков и коротких мечей, гаэлы, придавленные своими падающими лошадьми, были разрублены на куски, а колесницы, оторванные от своих лошадей, были залиты кровью возничих.

А в узком начале долины все еще кипела битва. Великие боги, – думал Кормак, переводя взгляд между молниеносными ударами, – эти люди все еще удерживают ущелье? Да! Они удержали его! Десятая часть их первоначального числа, умирая на ногах, все еще сдерживала неистовые атаки уменьшающихся легионеров.

_____

Над всем полем поднялся рев и лязг оружия, и хищные птицы, стремительно вылетевшие из заката, закружили над ним. Кормак, пытаясь пробиться к Марку Сулиусу сквозь толпу, увидел, как лошадь римлянина провалилась под ним, а всадник поднялся один в толпе врагов. Он увидел, как римский меч трижды сверкнул, нанося смертельный удар с каждым ударом; затем из самой гущи схватки выскочила ужасная фигура. Это был Бран Мак Морн, перепачканный с головы до ног. На бегу он отбросил свой сломанный меч, вытаскивая кинжал. Римлянин нанес удар, но пиктский король оказался под ударом и, схватившись за запястье с мечом, снова и снова вонзал кинжал в сверкающую броню.

Когда Маркус умер, поднялся могучий рев, и Кормак с криком собрал вокруг себя остатки своего войска и, ударив шпорами, прорвался сквозь разрозненные ряды и на полной скорости помчался к другому концу долины.

Но когда он приблизился, он увидел, что было слишком поздно. Как они жили, так и умерли, эти свирепые морские волки, с обращенными к врагу лицами и обагренным сломанным оружием в руках. Они лежали мрачной и безмолвной группой, даже после смерти сохраняя часть строя стены щитов. Среди них, перед ними и повсюду вокруг них грудами лежали тела тех, кто тщетно пытался их сломить. Они не отступили ни на шаг! Все они, до последнего человека, погибли на своих путях. И не осталось никого, кто мог бы перешагнуть через их истерзанные тела; те римляне, которые избежали топоров викингов, были сражены сзади древками пиктов и мечами гаэлов.

И все же эта часть битвы не была закончена. Высоко на крутом западном склоне Кормак увидел окончание этой драмы. Группа галлов в римских доспехах напала на единственного человека – черноволосого гиганта, на голове которого поблескивала золотая корона. В этих людях было железо, так же как и в человеке, который бросил их на произвол судьбы. Они были обречены – их товарищей убивали позади них – но прежде, чем придет их очередь, у них, по крайней мере, будет жизнь черноволосого вождя, который вел золотоволосых людей Севера.

Наседая на него с трех сторон, они заставили его медленно отступать вверх по крутой стене ущелья, и скрюченные тела, растянувшиеся вдоль его отступления, показывали, как яростно оспаривался каждый фут пути. Здесь, на этом обрыве, было достаточно трудно удержаться на ногах в одиночку; но эти люди сразу же взобрались и сражались. Щит Кулла и огромная булава исчезли, а огромный меч в его правой руке был окрашен в малиновый цвет. Его кольчуга, изготовленная с использованием забытого искусства, теперь висела клочьями, а кровь струилась из сотен ран на конечностях, голове и теле. Но его глаза все еще горели радостью битвы, а усталая рука все еще наносила смертельные удары могучим клинком.

Но Кормак видел, что конец наступит прежде, чем они смогут добраться до него. Теперь на самом гребне крутизны жизни странного короля угрожала заостренная изгородь, и даже его железная сила ослабевала. Теперь он раскроил череп огромному воину и обратным ударом перерезал шейные связки другому; пошатнувшись под градом мечей, он ударил снова, и его жертва упала к его ногам, рассеченная до грудной кости. Затем, как раз в тот момент, когда дюжина мечей поднялась над пошатывающимся атлантийцем для смертельного удара, произошла странная вещь. Солнце было погружение в западное море; весь вереск стал красным, как океан крови. Запечатленный в лучах умирающего солнца, каким он появился впервые, Кулл встал, а затем, подобно рассеявшемуся туману, за пошатывающимся королем открылся величественный вид. Изумленные глаза Кормака уловили мимолетный гигантский проблеск других краев и сфер – словно отраженный в летних облаках, он увидел вместо поросших вереском холмов, простирающихся до самого моря, тусклую и могучую страну голубых гор и мерцающих тихих озер – золотые, пурпурные и сапфировые шпили и высокие стены могущественного города, какого земля не знала уже много дрейфующих веков.

Затем, подобно рассеянному миражу, все исчезло, но галлы на высоком склоне побросали оружие и смотрели как ошеломленные –Ибо человек по имени Кулл исчез, и не было никаких следов его ухода!

Как в тумане Кормак развернул своего скакуна и поскакал обратно по вытоптанному полю. Копыта его коня разбрызгивали озера крови и звенели о шлемы мертвых людей. По всей долине гремел победный крик. И все же все казалось темным и странным. Какая-то фигура шагала по разорванным трупам, и Кормак смутно осознавал, что это Бран. Гаэль соскочил с коня и встал перед королем. Бран был безоружен и окровавлен; кровь сочилась из порезов на лбу, груди и конечностях; доспехи, которые он носил, были начисто срезаны, а порез прорезал половину его железной короны. Но красный драгоценный камень все еще сиял безупречно, как звезда резни.

“У меня на уме убить тебя”, - сказал гаэль тяжело, как человек, говорящий в оцепенении, - “ибо кровь храбрых людей на твоей голове. Если бы вы подали сигнал к атаке раньше, некоторые были бы живы ”.

Бран скрестил руки на груди; в его глазах была тревога. “Бей, если хочешь; я устал от резни. Это холодный напиток, который придает ему особую остроту. Король должен рисковать человеческими жизнями и обнаженными мечами. На карту были поставлены жизни всего моего народа; я пожертвовал норманнами – да; и мое сердце болит внутри меня, потому что они были мужчинами! Но если бы я отдал приказ, когда ты хотел, все могло бы пойти наперекосяк. Римляне еще не скопились в узком устье ущелья, и, возможно, у них было время и пространство, чтобы снова сформировать свои ряды и отбиться от нас. Я ждал до последнего момента – и бродяги погибли. Король принадлежит своему народу и не может позволить ни своим собственным чувствам, ни жизням людей влиять на него. Теперь мой народ спасен; но мое сердце похолодело в груди ”.