Он потерял Делкарту из виду и теперь, поднимаясь, не осмеливался тратить время на то, чтобы поискать ее. Это была скользкая и коварная задача. Он не видел ее, пока не ухватился за край, чтобы подтянуться, – пока не услышал ее крик и не увидел, как ее рука тянется к его лицу, сжимая блеск серебра. Он пригнулся и принял удар на свой морион; кинжал сломался у рукояти, и в следующее мгновение Делкарт рухнул у него на руках.
На ее крик Кулл развернулся с занесенным топором – теперь он остановился. Он узнал фарсунианца и даже в этот момент прочитал между строк, понял, почему эта пара была здесь, и ухмыльнулся с настоящим удовольствием.
На секунду атака приостановилась, поскольку верулианцы заметили второго человека на лестничной площадке; теперь они снова бросились в атаку, взбегая по ступенькам в лунном свете, с пылающими клинками, с дикими от отчаяния глазами. Кулл встретил первого ударом сверху, который раздробил шлем и череп, затем Далгар оказался рядом с ним, и его клинок скользнул в горло верулианца. Затем началась битва на лестнице, с тех пор увековеченная певцами и поэтами.
Кулл был там, чтобы умереть и убить перед смертью. Он мало думал о защите. Его топор вращал вокруг него колесо смерти, и с каждым ударом раздавался хруст стали и кости, брызгала кровь, булькающий крик агонии. Тела завалили широкую лестницу, но выжившие все равно приходили, перелезая через окровавленные тела своих товарищей.
У Далгара было мало возможностей нанести удар или порез. В одно мгновение он понял, что его лучшая задача - защитить Кулла, который был прирожденной машиной для убийства, но который в своем безоружном состоянии мог пасть в любой момент.
Итак, Далгар сплел стальную паутину вокруг короля, пустив в ход все свое мастерство владения мечом. Снова и снова его сверкающий клинок проходил острием от сердца Кулла; снова и снова его облаченное в кольчугу предплечье перехватывало удар, который еще мог убить. Дважды он получал порезы на собственном шлеме, предназначенные для непокрытой головы короля.
Нелегко охранять другого человека и себя одновременно. У Кулла текла кровь из порезов на лице и груди, из глубокой раны над виском, укола в бедро и глубокой раны в левом плече; острие пики разорвало кирасу Далгара и ранило его в бок, и он почувствовал, что силы покидают его. Последняя безумная попытка их врагов и фарсунианца была свергнута. Он упал к ногам Кулла, и дюжина очков поборолась за его жизнь. С львиным рыком Кулл расчистил пространство одним мощным взмахом своего красного топора и встал верхом на павшем юноше. Они сомкнулись–
До ушей Кулла донесся топот лошадиных копыт, и Проклятые Сады наполнились дикими всадниками, вопящими, как волки в лунном свете. Буря стрел пронеслась по лестнице, и люди завыли, падая ничком, чтобы лежать неподвижно или что-то невнятно бормотать от жестоких, глубоко вонзившихся стрел. Те немногие, кого оставили топор и стрелы Кулла, сбежали вниз по лестнице, чтобы быть встреченными внизу свистящими кривыми мечами пиктов Брула. И там они погибли, сражаясь до последнего, эти отважные верулианские воины–кошачьи лапы за свое ложное правление, посланные на опасную и грязную миссию, отрекшиеся от людей, которые их послали, и навеки заклейменные позором. Но они умерли как люди.
Но никто не умер там, у подножия лестницы. Человек в Маске сбежал при первом звуке копыт, и теперь он мчался через Сады верхом на великолепном коне. Он почти достиг внешней стены, когда Брул, Убийца с копьем, вождь пиктов, бросился ему наперерез. Там, на мысе, опираясь на свой окровавленный топор, Кулл видел, как они сражались при свете луны.
Человек в Маске отказался от своей оборонительной тактики. Он атаковал пикта с безрассудной храбростью, и убийца копья встретился с ним, конь с конем, человек с человеком, клинок с клинком. Оба были великолепными наездниками. Их кони, повинуясь прикосновению уздечки, толчку колена, взвились на дыбы и развернулись. Но при всех их движениях свистящие клинки никогда не теряли соприкосновения друг с другом. Брул, в отличие от своих соплеменников, использовал тонкий прямой меч Валузии. По досягаемости и скорости выбор между ними был невелик, и Кулл, наблюдавший за ними снова и снова, затаил дыхание и закусил губу, когда ему показалось, что Брул упадет от необычайно сильного удара.
Этим опытным воинам не нужны грубые рубящие удары. Они наносили удары и парировали, парировали и наносили снова. Затем внезапно Брул, казалось, потерял контакт с клинком своего противника – он парировал яростно и широко, оставляя себя широко открытым – Тот, Что в Маске, во время выпада ударил пятками в бока своего коня, так что меч и конь рванулись вперед как одно целое. Брул отклонился в сторону, позволив клинку блеснуть сбоку его кирасы – его собственный клинок вылетел прямо, локоть, запястье, рукоять и острие образовали прямую линию от его плеча; лошади столкнулись, и вместе они кубарем покатились по траве. Но из этого клубка хлещущих копыт Брул выбрался невредимым, а там, в высокой траве, лежал Тот, в маске, меч Брула все еще пронзал его.
Кулл очнулся как от транса; пикты выли вокруг него, как волки, но он поднял руку, призывая к тишине. “Хватит! Вы все герои! Но позаботься о Далгаре – он тяжело ранен. И когда ты закончишь, ты мог бы заняться моими собственными ранами. Брул, как ты нашел меня?”
Брул поманил Кулла туда, где он стоял над мертвым Человеком в Маске.
“Старая нищенка увидела, как ты взбираешься на дворцовую стену, и из любопытства посмотрела, куда ты пошел. Она последовала за тобой и увидела, как ты прошел через забытые ворота. Я ехал по равнине между стеной и этими Садами, когда услышал лязг стали. Но посмотри – кто бы это мог быть?”
“Подними маску”, - сказал Кулл. “Кто бы это ни был, это тот, кто скопировал почерк Ту, кто забрал у Ту кольцо с печаткой– и–”
Брул сорвал маску.
“Дондал!” Кулл воскликнул. “Племянник Ту! Брул, Ты никогда не должен этого знать. Пусть он думает, что Дондал поехал с тобой и погиб, сражаясь за своего короля!”
Брул казался ошеломленным: “Дондал! Предатель! Да ведь я много раз пил с ним вино и отсыпался в одной из его кроватей”.
Кулл кивнул. “Мне нравился Дондал”.
Брул очистил свой клинок и со злобным лязгом вложил его в ножны. “Нужда любого человека сделает негодяем”, - угрюмо сказал он. “Он был по уши в долгах – Ту был скуп с ним. Всегда утверждал, что давать молодым людям деньги вредно для них. Дондал был вынужден соблюдать приличия ради своей гордости и так попал в руки ростовщиков. Таким образом, Ту - еще больший предатель, ибо он своей скупостью толкнул мальчика на предательство – и я мог бы пожелать, чтобы сердце Ту остановило мою точку зрения, а не его.”
С этими словами, злобно щелкнув зубами, пикт развернулся на каблуках и мрачно зашагал прочь.
Кулл повернулся к Далгару, который лежал без чувств, пока пиктские воины опытными пальцами перевязывали его раны. Другие ухаживали за королем, и пока они останавливали, очищали и перевязывали, Делкартес подошла к Куллу с тайной луны в ее темных глазах.
“Сир”, - она протянула свои маленькие ручки, теперь изодранные и запятнанные засохшей кровью. “Неужели ты теперь не сжалишься над нами – не удовлетворишь мою просьбу, если–” Ее горло перехватило от рыдания, “если Далгар будет жив?”
Кулл схватил ее за тонкие плечи и потряс в душевной агонии.
“Девочка, девочка, девочка! Проси меня о чем угодно, кроме того, что я не могу тебе дать. Попроси половину моего королевства или мою правую руку, и это твое. Я попрошу Горона позволить тебе выйти замуж за Далгара – я буду умолять его – но я не могу заставить его.”
Высокие всадники собирались в Садах, чьи сверкающие доспехи сияли среди полуголых волкообразных пиктов. Высокий мужчина поспешил к ним, откинув забрало шлема.
“Отец!”
Горон бора Баллин прижал свою дочь к груди со всхлипом благодарности, а затем повернулся к своему королю.
“Сир, вы тяжело ранены!”
Кулл покачал головой. “Не сильно – по крайней мере, для меня, хотя другие люди могли бы чувствовать себя окоченевшими и израненными. Но там лежит тот, кто принял смертельные удары, предназначенные мне; кто был моим щитом и моим шлемом, и только по нему Валузия выла о новом короле.”
Горон повернулся к распростертому юноше.
“Далгар! Он мертв?”
“Близок к этому”, - прорычал жилистый пикт, который все еще работал над ним. “Но он из стали и китового уса; при любой осторожности он должен выжить”.
“Он пришел сюда, чтобы встретиться с вашей дочерью и сбежать с ней”, - сказал Кулл, в то время как Делкартес опустила голову. “Он пробрался сквозь кусты и увидел, как я сражаюсь за свою жизнь и за ее, на вершине вон той лестницы. Он мог сбежать. Ничто не преграждало ему путь. Но он взобрался на отвесную стену навстречу верной смерти, как казалось тогда, и сражался на моей стороне так весело, как никогда не ездил верхом на пир – он даже не мой подданный по рождению.”
Руки Горона сжимались и разжимались. Его глаза загорелись и смягчились, когда он посмотрел на свою дочь.
“Делкартес”, - мягко сказал он, привлекая девушку к себе в укрытие своей закованной в сталь рукой. “Ты все еще хочешь выйти замуж за этого дикого безрассудного юношу?”
Ее глаза говорили достаточно красноречиво.
Говорил Кулл: “Возьмите его осторожно; отнесите во дворец; у него будет самое лучшее–”
Горон вмешался: “Сир, если я могу попросить – пусть его доставят в мой замок. Там лучшие врачи будут ухаживать за ним, и после его выздоровления – что ж, если на то будет ваше королевское соизволение, не могли бы мы отпраздновать это событие свадьбой?”
Делкарт закричала от радости, захлопала в ладоши, поцеловала своего отца и Кулла и вихрем понеслась к Далгару.
Горон мягко улыбнулся, его аристократическое лицо осветилось.
“Из ночи крови и ужаса рождаются радость и счастье”.
Король варваров ухмыльнулся и вскинул на плечо свой покрытый пятнами и зазубринами топор.
“Такова жизнь, граф; проклятие одного человека - блаженство другого”.
Король и Дуб
Король и Дуб
До того, как тени убили солнце, воздушные змеи парили свободно,
И Кулл поехал по лесной дороге, держа свой красный меч на колене;
И ветры шептали по всему миру: “Король Кулл едет к морю”.
Багровое солнце погасло в море, упали длинные серые тени;
Луна взошла подобно серебряному черепу, сотворившему заклинание демона,
Ибо в его свете огромные деревья вставали, как призраки из Ада.
В призрачном свете деревья встали, нечеловеческие монстры потускнели;
Кулл считал каждый ствол живой формой, каждую ветвь - узловатой конечностью,
И странные бессмертные злые глаза ужасающе сверкнули на него.
Ветви извивались, как узловатые змеи, они бились в ночи,
И один огромный дуб с жесткими покачиваниями, ужасающий на вид,
Вырвал его корни и преградил ему путь, мрачный в призрачном свете.
Они сцепились на лесной дороге, король и ужасный дуб;
Его огромные конечности согнули его в своей хватке, но так и не было произнесено ни слова;
И бесполезный в его железной руке колющий кинжал сломался.
И сквозь раскачивающиеся чудовищные деревья пел неясный припев
Таящий в себе два миллиона лет зла, ненависти и боли:
“Мы были лордами до появления человека и будем лордами снова”.
Кулл почувствовал империю, странную и древнюю, которая склонилась перед продвижением человека
Как королевства травяных клинков склоняются перед марширующими муравьями,
И ужас охватил его; на рассвете, как человека, находящегося в трансе
Окровавленными руками он боролся с неподвижным и безмолвным деревом;
Словно от кошмарного сна он проснулся; ветер пронесся по листву
И Кулл из высшей Атлантиды бесшумно направился к морю.
Короли ночи
Короли ночи
Цезарь развалился на своем троне из слоновой кости–
Его железные легионы пришли
Свергнуть короля в неизвестной стране,
И раса без названия.
–Песнь о Бране
Кинжал сверкнул вниз. Резкий крик оборвался вздохом. Тело на грубом алтаре конвульсивно дернулось и замерло. Зазубренное кремневое лезвие рассекло окровавленную грудь, и тонкие костлявые пальцы, жутко раскрашенные, вырвали все еще дергающееся сердце. Под спутанными белыми бровями острые глаза сверкали со свирепой интенсивностью.
Помимо убийцы, четверо мужчин стояли вокруг груд грубых камней, которые образовывали алтарь Бога Теней. Один был среднего роста, гибкого телосложения, скудно одетый, чьи черные волосы были перехвачены узкой железной лентой, в центре которой поблескивал единственный красный драгоценный камень. Из остальных двое были темными, как и первый. Но там, где он был гибким, они были коренастыми и уродливыми, с узловатыми конечностями и спутанными волосами, падающими на покатые брови. Его лицо выражало интеллект и непреклонную волю; у них же была просто звериная свирепость. Четвертый человек имел мало общего с остальными. Почти на голову выше, хотя его волосы были черными, как у них, кожа сравнительно светлой, и он был сероглазым. Он наблюдал за происходящим без особой благосклонности.
И, по правде говоря, Кормак Коннахтский чувствовал себя не в своей тарелке. У друидов его родного острова Эрин были странные темные обряды поклонения, но ничего подобного. Темные деревья окружали эту мрачную сцену, освещенную единственным факелом. В ветвях стонал жуткий ночной ветер. Кормак был один среди людей незнакомой расы, и он только что видел, как сердце человека вырвали из его все еще пульсирующего тела. Теперь древний жрец, который едва ли походил на человека, пристально смотрел на пульсирующую вещь. Кормак вздрогнул, взглянув на того, кто носил камень. Верил ли Бран Мак Морн, король пиктов, что этот седобородый старый мясник мог предсказывать события, сканируя кровоточащее человеческое сердце? Темные глаза короля были непроницаемы. В этом человеке были странные глубины, которые Кормак не мог постичь, как и любой другой человек.