Сучковатыми вениками дерев ветер сбивал их вершины в мочало, не разбирая, где останется в этот раз голо, а где ночует убаюканный в пелёнах почек побег.

Округа, отмытая в сумерках дождём до птичьего скрипа, зябла на сквозняке утра.

Неплотно загороженная полстина25 листвы, сплетённая небрежно, не держала ни влажного, сердечного выдоха тумана, ни самый итог усердия солнца, что день-деньской перед тем прилежно согревало сей край, истосковавшийся за зиму по истоме тепла.

Чудилось, будто работа брошена на середине или отставлена, начавшись едва, ибо на просвет неба было видно и прорехи кроны, и рассученные грубые нити ветвей.

Оправданная недосугом неряшливость апреля, что вечно сулит тепло, на деле оказывается лишь продолжением непогоди26. Казалось же, что каждое дерево, букашка и былинка, стуча от нервной дрожи зубами, прилежно заучивают свою роль, что предстояло представить на сцене мимолётного летнего театра лета, что при заднике весны всякий раз кажется более ярким, чем есть в самом деле.

И хотя заподозрить весну в лености и излишней неге значило бы обидеть её, всё ж одно только цветение вишен было больше похоже на метель наспех отцветших розоватых её, нежных, ненужных уже лепестков, нежели на свершившееся таинство любви.

— Какой ветер и зябко нынче, пуще вчерашнего. Не находите?

— Так весна ж, Евтихий Тихий да Ерёма Пролётный27.

— Не бывать урожаю в этом году.

— Не бывать…