— Иван Иваныч, дорогой! Отчего вы грустите? Глядите, какое утро было славное и самый день! Давайте-ка играть в фанты!

— Помилуйте, милая барышня, вам всё хиханьки, а мне, право, совершенно не до того.

— Так вот именно для того чтобы было до того! Не упрямьтесь! Не будьте букой. В конце концов, это невежливо! И совсем нейдёт к вам.

— Ох… ну и перепёлка ж вы… Когда же повзрослеете, поймёте, что не так всё просто и весело в жизни.

— Вы спрашиваете, когда состарюсь?

— Поумнеете когда!..

— …

— Ну, вот уж и обиделись. Ладно, Господь с вами, давайте в эти ваши… как вы их там величаете…

— Фанты…

— Добро, вот в них, но чтобы не вставать с кресла. Подагра измучила, только-только начала отпускать, не хочу растревожить.

Девушка, почти девочка, повеселела немного и кажется даже, тут же и простила меня, но сочтя, что это было бы слишком просто, так скоро перестать обижаться, нахмурила бровки, но тем не менее, принялась хлопотать:

— Будьте покойны, я не потревожу вас и не дам вашей подагре разыграться вновь. Я, как никто другой, понимаю про это.

— С чего бы? — искренне удивился я. — В ваши-то лета!

— Не я, но папенька. Бывало, бедный, ночами не спал. Так я ему то воды, то лекарство, то компресс, то ногу кутала. А иногда, когда уж не знала чем помочь, садилась рядом, гладила его по волосам, плакала и пела тихонько. Папаша часто успокаивался и засыпал под моё пение. Говорил, что я напоминаю ему маменьку, что легко утоляла любой из его недугов.

— А плакали зачем?

— Так от жалости…

Рассудив, что барышня, хотя наивна и несколько легкомысленна, но на удивление добра, а посему не стоит осуждать её искреннего, безотчётного желания радоваться жизни.

Ведь вполне возможно, что вскоре она выйдет замуж, и не отыщется у ней уже больше никогда случая быть самой собой, да станет она жить чужими потребностями, позабудутся тогда навеки и лёгкость, и веселие, что составляют теперь всё её существо.

— Итак, извольте! Поиграем, пожалуй. — предложил я барышне начать, и она, вспорхнула со своего места к окошку, махнув подолом платья, ровно бабочка крыльями, дабы приоткрыть занавески.

— Вы, верно, не раз бывали подле нашего пруда. — начала она просто, — И помните старую вишню, что растёт неподалёку?

— Ну, разумеется! Я столько раз падал с неё в детстве!

Барышня глянула на меня недоверчиво, но сочла за лучшее продолжить:

— Прекрасно! Тем лучше! Так вот, по все эти дни шмели неустанно трудились над многими вишневыми цветами, а нынче поутру снесло их ветром на воду.

— И? В чём ваш фант?

— А вот глядите! Скажите поскорее, на что похожи теперь те лепестки?! Представьте, как они плывут по воде, в которую глядится небо…

— Похожи на что? На яичную скорлупу! — не подумав ни мгновения предположил я, отчего девочка сделалась мрачной, грустной и глянув в мою сторону взглядом, полным горечи и разочарования, направилась вон из комнат.

Сообразив, насколько обидел девушку, я хотел было встать, но не смог, — проклятая болезнь не давала мне покуда довольно свободы и владела мной, но я всё же успел задержать барышню. Не жалобой взгляда, не ухвативши за подол, но одним лишь внутренним порывом сделать хотя что, только б она осталась.

— Лепестки наспех отцветшей вишни схожи с веснушками, снежинками, заметными едва издали белеными лодочками или, наконец, самими звёздами, что отражаются в воде, будто в ночном небе… — начал перечислять я одно за другим, не с целью поразить воображение девушки, но заставить оставаться подольше, и не столько подле меня, сколь в том восторженном состоянии, в котором, сама не замечая того, живёт юность.

Стоит ли говорить, что она-таки не сдержалась, снизошла до улыбки и я понял, что прощён?

* * *

Много прошло времени с тех пор, но ещё больше отдал бы я за то, чтобы услышать однажды вновь, полное беззаботности от маячившей впереди бесконечности бытия:

— А давайте-ка, сыграем в фанты?..