Мать Али работала на фабрике «Трокаръ» еще до 17-го. Тогда женщин нанимали сортировщицами, ну и клеить этикетки – говорили «этикет». Там и познакомилась с управляющим в цеху, немцем.

– Думала, устроит свою судьбу. Но он жениться не торопился. Игрок, кутила, выпивоха, даром что немец, – говорил я, одергивая себя, чтобы не сбиться на слишком уж сочувственный тон. – Когда узнал, что будет ребенок, нанял ей квартиру. Дочь не признал. Навещал изредка. Соседка, Ирина Львовна, знала Алину мать. Видела, что та мучилась своим положением. Рыдала, устраивала бурные сцены, выбегала на улицу, грозила. Алю часто запирала одну. Ездила на фабрику скандалить. Немец разозлился, а может, наскучило ему, прислал ей сумму в конверте, а приходить и вовсе перестал. Ну она и отравилась. Оставила записку. Тело только через три дня нашли. Соседи пожаловались на запах. Взломали дверь.

– А Аля?.. – выдавил Вася глухо.

– Девочка трое суток просидела в запертой комнате рядом с телом матери. Ела галеты, что завалялись в буфете. Пряталась в шкафу. Лет шесть ей было, может, меньше. Когда ее нашли, прижимала платок к лицу. Он весь пропах любимыми духами матери – «Букет». Флакон был в ее комнате, помните? Основная их нота – ландыш.

Слова утонули в грохоте сцепок. Я переждал и продолжил:

– После этого она перестала ощущать запахи. Есть такое заболевание – аносмия. Мучительно, наверное, вспоминать запахи мозгом, но не чувствовать! А позже начались обонятельные галлюцинации. Ей чудилась смесь ландышевой воды и разложения, тот самый запах.

Вася дернулся. Я замолчал.

– Она, Аля, мне бывало все говорит – смердит, мол, гнильем. Ватой нос затыкала. А я… как ни стараюсь… не чую! Это она ведь драила комнаты, – пробурчал он. – И Львовну понуждала, – продолжил задумчиво Вася, уже глядя на меня. – А я ведь думал… – Он осекся. – А убила зачем? Зачем?

– Импульсивно. Весной Кулагин оскорбил жену при всех. И как раз на вечере, где представили новый аромат. Ландыш! Аромат еще на стадии разработки сработал для Али как «спусковой крючок». Обонятельные галлюцинации у нее обострились. У больных аносмией такое бывает в случаях выброса адреналина, психического возбуждения. А тут, некстати, на вечере скандал, жена директора грозится покончить с собой. Аля, конечно, сразу мать вспомнила. Но начала она с рабочего, Горохова. Он, можно сказать, под руку подвернулся.

Вагон качнуло, Репу приложило об угол, но только выругался, махнул: «продолжай».

– В первый раз убила – испугалась, но и силу ощутила. Такая власть над жизнью других людей! Но это не все. С женой Кулагина как было? Она тогда впервые иначе запах «почувствовала» – ландыш, без примесей. Убедила себя, что «знак был».

Вася неловко пошарил по карманам, достал папиросы, прикурил, руки у него немного тряслись.

– Галстук с Кулагина она сняла, на память. Булавку выбросила. И другие вещи с мест, – я запнулся, – преступлений брала. Все ей хотелось запах услышать снова. Как, знаешь, бывает тянет тебя, ты и сам не хочешь, а противиться не можешь.

Мне вспомнилась жутковатая коллекция вещей в шкафу, в Алиной комнате, смесь человеческих выделений, духов, уксуса – парфюмерная композиция из ароматов смертей. Обоняние… Оно тесно связано с теми же областями мозга, которые вовлечены в патогенез шизофрении.

– Яды брала с резким запахом. – Как нарочно, вагоны отчаянно заскрипели, я повысил голос: – Потом я понял, она сама их не слышит, не чувствует.

Замолчав, я потер лицо, чтобы сосредоточиться, подбирая слова, «психоз», «ненависть к мужчинам из-за травмы в детстве».

– Ее действительно не замечали. Она и ядовитые вещества ведь заполучила очень просто. Зашла, покрутилась, а когда отвлеклись – взяла сколько нужно. Учет, конечно, ведется. Но списали на халатность.

– А ее книжка, ну тетрадь, что ли? Она отдала. Что там? – спросил Вася.

– Она была больна, Вася. Скорее всего, шизофрения. Я не специалист, но практически уверен. Мать страдала истериками, головными болями. С ее стороны наследственность, да и отец выпивал. И потом, эти страшные дни, наедине с… телом. Выстроила себе мир, где все кругом, а особенно мужчины – обидчики. В ее воображении убийство – это возмездие.

Я говорил и говорил. Ждал какой-то реакции, вопросов – Вася уперся в окно, за которым мелькали редкие огоньки в поле. Ясно, что все мои рассуждения, сам звук голоса, были ему неприятны. Думать о том, что тихая Алечка – душевнобольная, травившая людей, тошно. Каково тогда Васе?

Наконец он повернулся. Протянул мне шкалик с мутной жидкостью, пояснил: «Миша Зинкин сунул в дорогу, будешь?» Водка обожгла горло, согрела желудок.

– Я все удивлялся, вроде привечает меня. Но сама… – Вася прервался на полуслове, сделал большой глоток, не поморщившись. – То плачет, то… – Ему было трудно говорить, но он продолжил: – Записи опросов на фабрике она ведь… Я не сказал, скрыл. В общем, она их изорвала, на эти, скрутила. Для завивки. Папильотки, что ли. Накричал на нее, а она вроде не понимает, что натворила. Я потом собрал, вспомнил, записал.

Он волновался, ждал от меня «товарищеского выговора». Нужно было возмутиться. Серьезное дело, упущение. Но я не комиссия. Зачем? Какая, к черту, теперь разница? Вася урок век не забудет.

– Надо было сказать. – Я все же отреагировал, для проформы.

– Надо. А ты? Ты как догадался-то?

– Я не сразу. Сначала понял, что женщина точно замешана. Но кто… Я ведь даже Ирину Львовну подозревал!

– Да брось! – Он оживился, почти усмехнулся.

– Да уж. Дал маху, – признался я. – Зацепило меня, что она про купорос зачем-то выдумала или соврала.

– И Демина хаяла, – задумчиво прибавил Вася.

– К тому же ко всем цехам у нее был доступ, – согласился я.

– А Зина чего? На нее ж подозрение первым делом? – спросил он без особого интереса.

– Волос из той комнаты в Зарядье неокрашенный, выходит, Зину эта улика исключает. Выгоды ей от смерти Кулагина и Демина нет. Лишается сразу двух покровителей. В целом у каждой из женщин в этом деле мог быть мотив. Даже у Зины, мало ли – может, ревность… Но, понимаешь, не для трех убийств. Главное же, в чем связь между жертвами?

– Фабрика? – спросил Вася.

– Да, но… В общем, я решил иначе посмотреть.

В двух словах я рассказал ему об убийствах, на которые толкает мания. Способ убийства один и тот же, «почерк». Но, кроме того…

– В таких преступлениях всегда есть повторяющийся элемент. И я его нашел. Но он был невещественный. Запах! Один и тот же аромат: ландыш, гвоздика… Всюду. В кабинете Кулагина он был тяжелым, бросался нам в глаза, словно подпись. Мне парфюмер фабрики очень помог, – добавил я. – Сделал анализ следов на наволочке из Зарядья.

На секунду померещилось, что сквозь чад вагонной площадки я чувствую его – назойливый, пряный запах. Столь же предательский, как след.

– А с этим, ну с парфюмером, что будет? – спросил Вася.

– Вычистят, наверное.

Я прикинул, что еще сказать. Выходило, что и нечего. И незачем.

– Аля, она не Алевтина была, Алина. – Черт, не получалось… – Немецкое имя.

– А? – откликнулся Вася, он снова отвернулся к окну. – Ты иди. Я еще побуду.

Нашу лавку уже заняли корзинами. Растолкав их, я кое-как устроился. Я думал о том, что отец, очевидно, был равнодушен к Але и жесток к ее матери. Что я не сказал Васе про Фрейда. Он, Фрейд, например, написал целую работу о запахах, вывел на ее основе теорию влечения. В его «Исследовании истерии» описан случай Люси Р., где упоминается феномен отсутствия обоняния в контексте невроза навязчивости. Да за каким чертом Фрейд нужен Васе… Как бы он не сиганул!

Но Репин вскоре вернулся. Сунул чей-то сверток под лавку, запахнулся поплотнее и сделал вид, что спит.

Так мы и ехали. Домой.