Что же было потом? Странно, некоторые события накрепко засели в памяти, до мелочей. А иные мне помогают восстановить только эти дневники… Очередную годовщину Октябрьской революции отметили с размахом, в ногу со временем. Хотя газеты и сообщали, что, несмотря на «большой революционный подъем», в ряде губерний «отмечается безразличное отношение к празднику», на улицы Москвы вышло больше миллиона человек. Наши соседи по корпусу холостяков все побывали на демонстрации. Ходил даже Вася Репин. Я взял дежурства на неотложке и торжества видел мельком. Гремела музыка, граждане несли пестрые бумажные цветы. Больше всех запомнилась фантасмагория колонны Оперного театра Станиславского, демонстранты несли портреты Сталина, а вместе с ним на длинной палке – афиши спектаклей.

Осень ушла, сдалась. С неба валилась снежная твердая крупка, наметала невысокие сугробы во дворах и на тротуарах. Чуть больше месяца оставалось до Рождества, в прежнее время в витринах уже стояли бы ангелы и пирамидки апельсинов. Странно, но в отсутствие рождественских мелочей на душе становилось еще муторнее. С приближением декабря я всегда ловил себя на обрывках неловкой детской ностальгии. Но в тот год мне просто было тоскливо, и больше ничего.

На вокзал мы приехали в глухих сумерках. Серое небо набухало снегом. Жирный вокзальный дух мгновенно впитывался в одежду, оседал на лицах: паровозная гарь, мазут, жареное масло из палатки рядом. Добрались на извозчике, с шиком, раньше, чем я рассчитывал. Пока тащили вещи, он напористо выпрашивал лишний рубль: «Пятнадцать годов по этой дорожке, и разговору-то на один целковый»! Я боялся, что по-прежнему молчаливый, натянутый струной Вася врежет ему. Но Репа подхватил свой мешок и скрылся за вокзальной дверью.

В вагоне, едва мы закинули вещи под лавку и сели, началась суета. В окна стучали с перрона. Волокли чемоданы, корзины. То и дело на уровне лица мелькали чьи-то ноги, выдающийся круп, цветастая юбка, дети, косматый мужичок тащил такую же лохматую псину на веревке. Дворняга трусила, настороженно оглядываясь. Вася держал на коленях раскрытую книгу, уткнувшись в одну точку – сумерки, читать невозможно. Лязг вагонов не давал отвлечься, то тут, то там раздавался густой храп. Соседи обсуждали пуск первого поезда метро в Москве, потом разговор перекинулся на цены, вероятность возвращения продуктовых карточек, погоду… От разговоров, тяжелого вагонного смрада и бесконечного стука колес меня мутило. На длинных стоянках, пробираясь через баррикады чемоданов и мешков, я спускался на полустанки, стоял и думал об одном. Перед отъездом, разозлившись из-за того, чем кончились мои столичные «курсы», я зачем-то ходил к Ребекке. И теперь, вдобавок к вине перед Репой, меня съедало чувство стыда. В голове стучало «дурак, какой ты дурак», в такт колесам, неровно, с подскоком на стыках.

Я довольно долго проторчал во дворе ее дома, того самого, с аркой, пока не решился подняться. Читая таблички у квартир, нашел ее фамилию. Но на мои звонки никто не ответил.

Спустившись, я расхаживал вокруг чахлого вяза и лавочки около него до тех пор, пока не начали зажигаться окна. Я уже думал уйти, как из подъезда вышел высокий седой человек в наспех накинутом пальто и решительно пошел ко мне. Подойдя, он вполне вежливо и обыденно представился: муж!

– Не стойте здесь. Она к вам не выйдет. Не советую мерзнуть зря. Ребекка не желает объясняться и не любит уездных драм.

В луже под моим ботинком хрустнул тонкий ледок, внутри поднимался жгучий гнев. Секунду я боролся с желанием проволочь его за шиворот пальто по этому двору, демонстративно, мимо окон. И дернулся было, но хлопнула дверь, он ушел! И я опомнился. В самом деле, уездная драма. Беллетристика, пошлый образчик дешевых романов. Смеясь и одновременно ненавидя себя, я убрался восвояси…

Задумавшись, слушая монотонный стук колес, я вдруг почувствовал, что Вася толкнул меня в бок: «выйдем». В потемках рассмотрел, кулаки сжаты, глаза отводит – видно, наконец-то решил поговорить «по-мужски». Надавать мне по шее. И к лучшему, если ему полегчает. Пес, клубком дремавший под лавкой, на которой храпел хозяин, проводил нас глазами. Добравшись до узкого тамбура, сквозящего ледяным ветром, где разило табаком и мочой, Вася повернулся ко мне:

– Расскажи, зачем? Зачем она?! Может, они обидели ее, ну снасильничать хотели?

Он волновался, ждал ответа. Как будто и правда это теперь имело значение. Мысленно торгуясь с собой, что говорить, а что нет, осторожно выбирая слова, я попробовал объяснить.