Дожидаясь возвращения Логинова, который вышел на несколько минут из кабинета показать корреспонденту оборудованный машинами третьего поколения вычислительный центр, Андрей Петрович рассеянно прихлебывал остывший кофе. Мысленно перебирал события и встречи последних дней. Пока все выходило кругло.

Приказ о его назначении еще не был подписан, когда он, сдав дела заместителю по научно-поисковому цеху, начал ознакомительную поездку по точкам, разбросанным чуть ли не по всему Таймыру. Несмотря на скоростной вездеход, гидропланы и персональный вертолет, который Логинов буквально выбил для него у начальника авиагруппы, работа продвигалась довольно медленно. А ведь Мечов носился с места на место и делал много больше, чем было в человеческих силах. Чтобы мало-мальски разобраться в специфических проблемах газовиков Соленинского месторождения, прокладывающих третью нитку газопровода, ему понадобилось всего три дня. Зато целых две недели пришлось изучать вместе с охотинспекторами и эвенками-старожилами пути сезонных миграций диких оленей. Коренные изменения, которые он внес в проект прямо на месте, директор утвердил по радиотелефону. Без обсуждений, с ходу. Несмотря на самые решительные возражения промысловиков, которые вполне обоснованно отвергли дорогостоящий дюкерный вариант прокладки труб через таймырские реки.

Мечов, в сущности, подавил возражения авторитетом Логинова. Был ли он прав тогда? Пожалуй…

— Триста тысяч сверх? — переспросил, набирая на калькуляторе итоговую сумму. — Это полностью окупится за десять лет, если хотя бы лишней сотне оленей удастся спокойно перейти весной через реку. Потомство, которое они, возможно, дадут, я уже не считаю.

— А рыбьи нерестилища? — выдвинул контрдовод главный инженер газоподготовительной станции, страстный рыбак. — Вы учитываете, что майна, как ножом, перережет русло?

— Нельма выметывает значительно ниже, — мгновенно нашелся Мечов. — Я ловил и на Малой и на Большой Хенте, знаю.

Но оставшись один, сделал пометку в блокноте: «Выяснить насчет нерестилищ».

Тогда он еще не знал, что никто на Таймыре подобными сведениями не располагает и начинать придется на голом месте. Находясь в пути из Мессояхи в Снежногорск, он узнал, что приказ утвержден и можно теперь уже своей властью вносить изменения в любые проекты, за которые отвечал непосредственно комбинат. И хоть на смежников, к его великому сожалению, это не распространялось, он успел вложить свою лепту в плацы развития на Вальке и на Хантайке.

Заскочив в управление по дороге на рудник «Комсомольский», он доложил Логинову, что первый месяц деятельности нового зама обошелся комбинату в четырнадцать миллионов. Против ожиданий директор отнесся к сообщению довольно спокойно. Возможно, из-за корреспондента, которого, как показалось Мечову, поспешил унести.

— Пока доходы покрывают непроизводительные затраты, — пошутил, возвратившись, Владлен Васильевич. — Эксплуатационники на «Октябрьском» освоили проектную мощность третьей очереди на полгода раньше и добыли сверх плана почти сто тысяч тонн руды.

— А строители обещали сдать четвертую очередь на год раньше, — подсказал Мечов.

— Верно, — согласился директор, — считать умеешь. Только помни, Андрей Петрович, что живешь ты пока полностью за чужой счет.

— Рад бы забыть, — устало отмахнулся Мечов, — да не дадут. Прессинг, должен отметить, невиданный, жесточайший. Того и гляди, хребет переломят.

— Ничего, он у тебя крепкий. Отдача хоть ожидается вскорости? А то, гляди, вместе с твоей головой и моя покатится, — Логинов выразительно похлопал себя по затылку.

— Боишься? Ну то-то, — удовлетворенно ухмыльнулся Мечов, — значит, не одному идти на заклание… Ничего, Владлен Васильевич, все затраты окупятся сторицей, теперь у меня нет никаких сомнений, — он ободряюще потрепал директора по плечу.

За последние денечки, напряженные лихорадочные, они как-то удивительно сблизились и незаметно перешли на «ты». Без уговоров и брудершафтов, хотя и распили бутылку «Двина», прямо здесь, в кабинете, где Владлен Васильевич встретил день своего рождения. Случилось это как раз вчера, в золотой беззакатный вечер, когда помощник Виктор Ильич расстарался дефицитным лимончиком, а машинистка Вера принесла редкостную, истекавшую перламутровым жиром белорыбицу. Даже подарки были. Вера Петровна, ко всему привыкшая директорская жена, привезла из дому традиционный пирог с капустой и горшок цикламенов, а главный инженер презентовал роскошные унты с чукотским узором из разноцветной оленьей шерсти.

— Может, душ хочешь принять, побриться? — предложил Логинов, кивая на незаметную дверь в дубовой панели. — Твой кабинет пока не оборудован.

— Помоюсь на руднике, — Мечов огладил щеки и подбородок. — А насчет побриться, спасибо. С благодарностью принимаю… У тебя электрическая?

— Подымай выше! — горделиво усмехнулся директор. — «Жиллет-супер». Канадец подарил.

— Черт с ним, давай «Жилет».

— Ты сейчас на Красную скалу?

— Да, к Вагнеру.

— Может, захватишь с собой корреспондента? Он тоже туда собирается.

— Почему бы нет? Парень он, вроде, не вредный. Мы с ним уже на Хантайке встречались, беседовали… Ничего, головастый.

— Головастый!.. Он, между прочим, доктор философских наук и вообще светило в своей области. Так что полегче на поворотах.

— А мне без разницы, — блеснул улыбкой Мечов, исчезая за дверью. — Я ведь тоже не лыком шит.

Оставшись один, Владлен Васильевич неуловимо осунулся, сник. Бросив под язык крупинку нитроглицерина, который всегда держал при себе, закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла, расслабил отяжелевшие руки.

— Знаешь, — сказал, когда подступивший вплотную спазм изгладился. — Я нынче забавную карикатуру видел в «Америке».

— Ну? — прервав беззаботное насвистывание, отозвался из-за перегородки Мечов.

— Вообрази наклонную плоскость, по которой чешет во все лопатки субъект вроде нас с тобой, а за ним катится здоровенная болванка с часовым циферблатом. Здорово?

— И что бы это значило?

— А то, что по психологическому складу мы принадлежим к самой опасной в отношении инфаркта категории «А». Нам вечно не хватает времени, но мы, знай, наваливаем на себя сверх всякой меры, торопимся. Куда только?..

— Видимо, иначе не умеем, — беззаботно фыркнул порозовевший Мечов, вытираясь на ходу казенным вафельным полотенцем. Он был настроен приподнято и слушал вполуха. — Зато и сгорим в одночасье, без долгих мучений. Тоже неплохо, ежели разобраться.

— А вдруг инсульт? — Владлен Васильевич пожевал пересохшими от лекарства губами. — Рано или поздно болванка все равно догонит, так под коленки и даст.

— Чему быть, того не миновать. Где твой корреспондент? — продев голову в черную петлю галстука, Мечов затянул узел и накинул на плечи щеголеватую кожаную курточку. — Вернусь, скорее всего, завтра и тогда дам тебе полный отчет по всем позициям. У меня созрела одна неплохая идея. Если удастся ее провернуть, будет и для нас передышка. Возьму тебя с собой на рыбалку. На Пясинское озеро махнем, с пятницы аж до понедельника.

— О таких вещах, брат, я давно уж забыл, — отмахнулся директор. — Скоро и ты забудешь, — кротко пообещал он. — А может, и нет, — добавил после некоторого раздумья. — У молодости есть неоспоримые преимущества: быстрота, легкость… О прочем я уж и не говорю.

Лосев уже привык к тому, что за последним домом, за какой-нибудь белой панельной башней, стоявшей особняком, распахивалась зеленеющая тундра. Город обрывался внезапно и резко.

Какое-то время «Волга» еще неслась по гладкому асфальтированному шоссе, но уже через пять минут в поддон начинали стрелять гранулы шлака. На этом нормальная дорога кончалась. Переваливая с холма на холм, как лодка в семибалльную волну, машина то и дело надсадно взрыкивала шестернями передач, оставляя за собой облако сухой удушливой пыли.

Мелькали поднятые над дорогой арки трубопроводов, провисший кабель в резиновой изоляции, сваленные в штабеля щиты снегозадержания. Нельзя было разобрать, где кончались отвалы породы, поросшие цепкой арктической зеленью, и начинались исконные тундряные сопки. Зеленые, желтые, синие пятна. Ворожили, обманывали глаз. Из-за лиловой зубчатой стены выступали казавшиеся неестественно низкими горы, а пихты и лиственницы в распадках выглядели немощными и ломкими, как сухостой.

До Красной скалы было неблизко, километров двадцать, и Лосев мужественно приготовился к долгой тряске. Но, как всегда неожиданно, дорога то ли причесанная грейдером, то ли укатанная катком стала ровнее.

— Атомный реактор оказывается проще построить, чем приличную трассу, — обратился Лосев к задремавшему на заднем сиденье Мечову.

— Мерзлота корежит. Скоро ремонтировать начнем.

— И ничего поделать нельзя?

— Можно, но дорого.

— Дороже ремонта?

— Пока так.

— А реактор?

— Построили на скале. Впрочем, теперь это не проблема. Горячие цеха, и те ставим на мерзлоту. Научились предохранять деятельный слой. С дорогами, конечно, сложнее. Они все равно как голенькие под открытым небом. Со всех сторон стихия: сверху, снизу. Речки опять же, ручьи. Чем длиннее путь, тем больше неожиданностей. Одна наледь ползучая такого натворит, что не расхлебаешь во век.

Сквозь пылевую завесу, оставленную встречным самосвалом, заблестела вода. Переждав тепловоз, тянувший бесконечную вереницу думпкаров, «Волга» въехала на грохочущий, пронизанный звонкой металлической дрожью мост.

— Зимой возводили, — пояснил Мечов. — Тоже недешево достался.

— Ого-го! — поддакнул шофер с русалками и якорями на обеих руках. — Могу смело сказать, что на материке, как мы, копытить не умеют.

— Копытить? — не понял Лосев.

— Вкалывать изо всех сил, может, видали, как олень долбит смерзшийся наст? В кровь издерется, пока до лишайника доколупается.

— А что ему остается? — лениво возразил Мечов. — Не из-за высокой же сознательности выкладывается? Пустой разговор.

— Все же на материке не могут, как мы, — стоял на своем шофер.

— Видимо, нет такой острой необходимости? — заметил Лосев.

— Конечно! К тому же и платят у нас соответственно, — поддержал его Мечов. — Люди едут сюда именно за этим. Работай, как нужно на Севере, и зарабатывай. Не копытить, а именно зарабатывать. Лично я ничего плохого в этом слове не вижу. Вы не согласны со мной, Герман Данилович?

— Напротив, — подтвердил Лосев.

— Да, четыре сотни в месяц на материке мне не выколотить, — неожиданно согласился шофер. — А работа такая же. Дорожки я и почище этой видел.

— Нормальная дорога, — дернул плечом Мечов. — Подлатаем маленько, будет совсем хорошо.

И, словно в подтверждение его слов, пошла бетонка, заляпанная окаменевшими отпечатками широких гусеничных траков. Слева расстилалась мокрая блестящая тундра, где по бездорожью, ломая кусты тарахтел тракторный поезд, справа — сквозь лиственничное редколесье белели стандартные городские дома.

— Вот и он, наш город-спутник, — шофер притормозил у бетонной стены с лаконичной надписью «Первым» и пирамидой на переднем плане.

— Палатка тут стояла, — пояснил Мечов, — с нее пошло. Фантастически богатые руды!

Но Лосев смотрел в другую сторону, где громыхал окутанный чадом солярки гусеничный прицеп с трубами большого диаметра.

— Я слышал, вы с Владленом Васильевичем объявили решительную войну? — ткнул он пальцем в приспущенное стекло. — Почему?

— Насчет войны, пожалуй, чересчур громко сказано…

— И все же?

— Слыхали термин такой «гусеничная эрозия»? «Термокарстовая»? Погубим же тундру кругом, к чертовой матери. Что тогда?

— Тем не менее трактора ходят. Разве слово директора не закон?

— Слово всего лишь слово… Приказ нужен.

— А приказ отдать нельзя, ибо требуется и трубы прокладывать, и высоковольтные вышки ставить, — заключил Лосев, — причем по старинке, поскольку новая техника еще в проекте. Так?

— Сами видите, — задорно подмигнул Мечов, всем своим видом показывая, что дело делом, а на сердце он ничего брать не желает.

— Не трогать существующее, но по-иному планировать будущее, — как бы размышляя вслух, протянул Герман Данилович.

— Разве плохо? Настоящий успех приносят лишь радикальные меры. Проще построить новый КамАЗ, чем перестраивать старый ЗИЛ.

— Похвальная идея, хотя и не бесспорная, — Лосев всем корпусом обернулся к Мечову, чьи разнообразные уловки уходить от прямого ответа всерьез не принимал. — Не понятно, почему при таком образе мыслей вы умудрились снискать славу отчаянного реформатора? Прямо второй Лютер и северном исполнении.

— Хуже! — засмеялся Мечов. — Потенциальный террорист. В стенгазете на меня даже шарж нарисовали. Одной рукой засыпаю рудничный ствол, другой — прикармливаю ястребов да куропаток.

— Вы это уже говорили мне там, на Хантайке. Помните?

— Значит, забыл. Виноват…

— Ничего, не в том суть. У меня еще тогда мелькнула мысль, что вы совершаете тактическую ошибку.

— Интересно, какую же?

— Какую?.. Скажу, но только не сейчас, позже. Хочу кое-что уточнить, проверить.

— Глядите, — Мечов мотнул головой на ветровое стекло. — «Комсомольский»! Вагнер хлебом-солью встречает, небось.

Лосев, как привороженный, уставился на быстро приближавшиеся бетонные монолиты копровых вышек. Их узкие, редко прорезанные оконца напоминали бойницы, а сами они — исполинские башни-донжоны. И аранжировка была соответствующая. Суровые горы, темные пихты, рассекавшие наклонно опустошенный горизонт.

Лишь административный корпус, с вентиляционными грибками на плоской крыше, широкий, длинный, придавал вневременным фантастическим сооружениям индустриальный облик. Стрелы кранов в сравнении с ними и зеленый электровоз, толкавший стотонный думпкар, доверху нагруженный рудным выколышем, казались совсем игрушечными.

— Одна — восемьдесят, другая — шестьдесят метров, — пояснил Мечов, считавший, что корреспондентов прежде всего следует напичкать цифрами. — Чтобы ускорить проходку вертикальных стволов, Вагнер решил собрать всю конструкцию копра прямо возле пробиваемой скважины. А тогда уже зима вовсю лютовала, полярная ночь опять же. Пурга, помню, прожектора так и слепила. В двух шагах ничего не видать. И все же пошли на риск. Едва закончили проходку, стали натягивать ферму на ствол. А весил копер шестьдесят тонн и был почти с Московский университет.

— Вы тоже участвовали?

— Самым косвенным образом. По линии поискового цеха… Короче говоря, выгорело дело. Можно сказать, что вырвали из рабочего цикла время, необходимое на целую операцию. Не удивительно, что горизонтальная выработка началась задолго до намеченных сроков. Так и гонят с тех пор с опережением.

— А нынешний праздник?

— Годовой план, дружище. В июне месяце! Останови здесь, Коля, — сказал шоферу. — Приехали — не запылились.

Вагнер, директор рудника, вопреки обыкновению, гостей не встречал, так как закрутился в столовой, где накрывали стол для торжественного обеда. Блюдо с румяным караваем на украинском рушнике вынесла озорная раскрасневшаяся от волнения девушка в легоньком крепдешиновом платьице, дерзко затрепетавшем на весеннем ветру.

Смущенный, растроганный Герман, не узнавая, скользнул поверхностным взглядом и, лишь склоняясь над хлебом, вдруг вспомнил свою недавнюю попутчицу. В порыве вдохновенной импровизации чмокнул заодно и прохладную свежую щечку.

Нежась под душем, Лосев переживал радостное ожидание. Он едва ли надеялся, что это упоительное полузабытое чувство еще может вернуться. Ожечь памятью о жаркой бессоннице в канун праздника. Самого пустякового, глупенького, но запомнившегося остротой предвкушений. Надежды почти никогда не сбывались. Воображение обкрадывало действительность, самонадеянно торопило, проглатывало время. Но так уж он был устроен, что понятие «счастье» неуловимо сливалось для него с завтрашним днем.

И сейчас Герман Данилович поймал себя на том, что, едва намылившись, поспешил стать под горячие приятно щекочущие струи. Словно что-то торопило его, как в детстве, отдать поскорей сиюминутную дань и самозабвенно ринуться навстречу долгожданному счастью.

Что же случилось, господи? Шахта? Подумаешь, невидаль! Ну, не был он никогда глубоко под землей и не очень рвался туда, потому что успел повидать в жизни достаточно и не ждал особых открытий. Любопытство, конечно, осталось, иначе бы он давно забросил хлопотные командировки от газет и журналов, удивлявшие, кстати сказать, маститых коллег. Но разве можно было назвать любопытством то, что с ним творилось сейчас? Горячую нетерпеливую волну, которая подхватила и несла его на радужном гребне, черт знает куда. Наваждение да и только!

Выйдя из кабинки, он с наслаждением надел свежее заботливо согретое белье, ощущая во всем теле бодрящую приподнятость, отер туманную дымку с зеркала и вынул расческу. Причесывался обстоятельно, долго, упиваясь каждым мгновением бездумного, нежданно нахлынувшего блаженства.

Комната отдыха, куда он вышел из душевой, ослепила стерильным блеском. Все — от чехлов на креслах до веселеньких занавесочек и телефона — сверкало снежной белизной. Даже легкий озноб пробегал по разгоряченной коже.

Мечов уже ждал, потягивая дрожжевой витаминный напиток, мутно опалесцировавший в зеленоватом стекле графина.

— Порядок? — спросил, вытирая ладонью обветренные резко очерченные губы. — Тогда пошли. За чистилищем следует не рай, но преисподняя.

— А, может, я тоже хочу пойла? — Лосев потянулся к чистому перевернутому стакану.

— Нечего, — с бесцеремонностью давнего приятеля отрезал Мечов и толкнул дверь в раздевалку. — Времени нет. Вагнер слезно просил не опаздывать к обеду.

Отомкнув отведенный для него шкафчик, Лосев снял с крючка брезентовую робу, спецовку. Сбросив тапочки, натянул литые резиновые сапоги. Портянки наматывать не захотел. Остался как был, в шерстяных носках.

— Каску, — напомнил ему Мечов, надевая пластмассовый шлем.

Потом они прошли в ламповую, где взяли аккумуляторы, респираторные сумки и специальные номерки. С этого мгновения, еще и шагу не сделав вниз, они уже считались находящимися в подземном царстве.

— Если в пятнадцать ноль-ноль жетоны не будут висеть на доске, поднимется тревога, — то ли в шутку, то ли всерьез предупредил Мечов. — Вагнер отпустил вас под мою ответственность. Учтите!

— Что так строго, Андрей Петрович? — неуверенно улыбнулся Лосев.

— Существуют правила, не знающие исключений, Герман Данилович, — Мечов еще раз проверил напряжение батарей и кивком указал на длинную обшитую вагонкой галерею. — Без сдачи экзамена по технике безопасности туда, — он указал себе под ноги, — дороги нет.

— Ценю, что подобное исключение сделано, — все еще храня выжидательную улыбку, заверил Лосев. — Примите мою благодарность.

— Не стоит. Но я вас очень прошу не отходить ни на шаг. Григорий Ефимович занят, иначе бы он обязательно спустился с нами.

Галерея все не кончалась. Мягкий стук рифленых подошв отчетливо разносился по дощатому коробу, освещенному жидким расплывчатым светом, скупо сочась из матовых, защищенных проволочным каркасом плафонов, он словно обозначал переходную зону меж дневным сиянием и сумраком подземелья.

«И впрямь чистилище», — подумал Герман.

У скоростного лифта их встретила крепенькая старушка в завязанном на груди пуховом платке. Ласково кивнув, толкнула решетку и пропустила в железную клеть.

Зажглись два световых глаза, ударил колокол.

— Триста пятый, — сказал Мечов.

— Почему не на самую глубину? — поинтересовался Лосев.

— Зачем? Там сплошная закладка. Жила-то снизу вверх вырабатывается.

Бетонный колодец, в который падала клеть, заблестел водяными струйками. Сливаясь, они растекались ржавой слизью по кольцевым швам, мелькавшим перед глазами, словно полосы на экране забарахлившего телевизора. Теплый дождик заливал деревянный затоптанный пол, стучал по каске, отмечая зеркальным глянцем складки робы.

— Мерзлота тает? — спросил Лосев, застегивая верхнюю пуговку.

— Артезианские воды. Много хлопот было с ними. Да и теперь много. На «Маяке» ствол на четверть километра углубился, когда хлынуло из-за тюбинга. Как ударило с самого верха, с отметки тридцать метров. Ребят пришлось в бадье на канатах опускать. Прямиком в ледяной водопад.

— И что?

— Заделали, конечно.

Пружинно покачиваясь, клеть остановилась по вызову.

— Вниз? — вошли четыре горняка с запорошенными каменной пылью блестящими лицами.

— Вниз, — кивнул Мечов. — Это какой горизонт?

— Двести десять.

— Значит, прошли мерзлоту, — понизив голос, наклонился Андрей Петрович к корреспонденту. — А на том же «Маяке», на двести девятнадцатом метре клетевого ствола, впервые жила блеснула. Так и засияла под лампой рассыпными искрами. Век не забуду.

— На «Маяке» у вас тоже свой штрек был?

— Обязательно. На каждом руднике оставляется участок для науки. Обобщаем опыт проходчиков, анализируем успехи, неудачи. Но темпы такие, что практика опережает исследования. Рекомендации, выработанные на «Маяке», Вагнеру, пожалуй что, и не пригодились. Оно и понятно. Горное дело не знало таких скоростей. А ведь условия на «Комсомольском» оказались куда труднее, чем на «Маяке». Большие глубины, высокое давление пород, повышенное содержание метана…

— Все заново пришлось начинать после шестой сотни, — подал реплику один из горняков. — Я же работал на «Маяке».

— Как ваша фамилия? — спросил Мечов.

— Ковалев, маркшейдер.

— Помню, — кивнул Мечов. — На «Октябрьском» тоже, едва дошли до горизонта тысяча сто, начались сюрпризы. Никто не знал, как поведет себя порода на такой глубине.

— Не знали, но продолжали бурить, — уточнил Лосев.

— А что делать? — пожал плечами Мечов. — Кто-то должен начать? Мы, вернее, уже не мы, а мои бывшие сослуживцы проектируют сверхглубокий рудник с нижней отметкой две тысячи. Темный лес, Терра Инкогнита.

— Если я вас правильно понял, — нахмурился Лосев, с трудом ориентируясь в незнакомой сфере, — научные рекомендации почти ничего не дают строителям будущих рудников? Меняются условия, резко возрастают масштабы…

— Так тоже нельзя говорить, — несколько смешался Мечов. — Но от неожиданностей, действительно, не застрахуешься.

— Еще как дают! — подал голос маркшейдер Ковалев, когда клеть остановилась на его горизонте. Пропустив товарищей, он задержал на мгновение решетку. — Помните, какие обвалы тут были? Бывало, крепили чуть ли не через каждые двадцать сантиметров… Ну, бывайте, — он зажег фонарь и отступил в красноватый сумрак, где шатались мутные огни.

— И вам счастливо, — приветливо попрощался Мечов. — Слыхали, что рабочий класс говорит, Герман Данилович? Не знаю, кто кому помог тогда разработать способ поддержания кровли — ученые им или они ученым, по насчет сопряжений можно сказать с уверенностью: целиком паука сделала. А сопряжения, развилки всякие, в такой породе… — он только рукой махнул.

Под бетонированным сводом, куда они ступили из клети, дышалось затрудненно. Паркий спрессованный воздух попахивал горелой резиной и кислотой, от которой слезились глаза.

— Вот она, кстати, развилка, — Мечов указал на жерла туннелей, где зеленым зраком горел светофор и глянцевито отсвечивали обычные дорожные знаки. — Пошли?

Закрепив, по примеру Андрея Петровича, фонарик на каске, Лосев двинулся следом по рельсовой колее. То, что он успел за короткое время увидеть, никак не согласовывалось с его представлениями о шахте. Больше всего рудник походил на метро. Те же рельсы, те же проложенные в несколько рядов кабели.

Даже в фонарях не было надобности. Голубоватые и желтые трубки равномерно изливали трепетный неживой свет. Дождя, струившегося по стволу, здесь не было и в помине, хоть под настилом журчала и хлюпала черная, как мазут, вода. Когда сквозь стальную сетку на потолке сыпалась потревоженная дальним взрывом бетонная крошка, в темных щелях вспыхивали золотые змейки.

Возле дрожащего неонового язычка аппарата громкоговорящей связи («Внимание! При аварии сорви пломбу и нажми кнопку») Мечов подождал приотставшего корреспондента.

— Сюда, — завернул за угол в темный зев панельного штрека, отмеченного цифрой «5». — Только не споткнитесь о камень. Не успели убрать.

— Все еще случаются обрушения?

— Изредка. Незначительные… Совсем не то, что при строительстве. Тогда четыре месяца завал разбирали. На сто сороковом, на сто семьдесят пятом. Тут еще вода непрерывным потоком хлынула. Светопреставление да и только.

— Скажите, это всюду так или только ваша заполярная специфика?

— Шахта везде шахта. Но есть и специфика. Уникальная наша руда. Богатая и имеете с тем злокозненная. Тяжелая, влагоемкая, она, если намокнет, то держись. Все на своем пути сметает, стойки, окованные двутавром, ломаются, как спички.

Путь сузился, и Мечов для удобства взял фонарь в руку. Ступавший по пятам корреспондент тоже открепил лампу от каски. Светить прямо под ноги оказалось куда спокойнее, хоть мрак впереди как бы приблизился, слился в неразличимую массу. Только спина Мечова маячила в скупом ореоле.

В ушах стоял сплошной шумовой фон. Шипел сжатый воздух, хлюпала вода, скрежетала и лязгала где-то над головой техника. Сюда же добавлялись, наверное, грохот выколыша в рудоспусках и утробный рев закладочной жидкости, которую гнал по трубам сжатый воздух. Звуки шли со всех сторон, создавая обманчивое впечатление, что стены и потолок штрека вот-вот обрушатся под напором стихийных сил и все, как говорится, будет сметено могучим ураганом.

Только внизу, хоть и бежал там темный ручей, было покойно. Затвердевшая закладка навеки запечатала выработанные лабиринты.

«Куб руды отработал — куб закладки в шахту загнал», — из торопливых объяснений Вагнера, увлеченного в тот момент расстановкой бутылок с венгерским бренди «Будафок», это почему-то запомнилось лучше всего.

Выхватывая из темноты, то доски настила, то концы штанг крепежа, Лосев наткнулся на жестянку с предупреждением: «Помни, курение на руднике — преступление». В кромешном, богом забытом отводе, оно показалось ему очередной потугой на остроумие, которое особенно бережно пестуют за Полярным кругом. Но тут же вспомнилась читанная в детстве книга — кажется, Стивенсона, про «кающихся» и взрывоопасный газ.