Я шла по лесу не очень таясь: под ногами трещали ветки, иногда я ступала в замерзшие лужи, и они звонко ломались под моими сапогами. В этих местах я уже чувствовала себя в безопасности, если бы не трясина.

И не услышала, а почувствовала какое-то движение где-то неподалеку. Человек шел осторожнее, чем я, останавливаясь подолгу, словно прислушиваясь. Теперь самым главным было: один ли он? Я вспомнила, как мы с Николаем залегли по дороге к Апанасенко: «Ведь на нас целый арсенал!»

Деревья были голыми, но ёлки выручали. И прошлогодняя листва. Я залегла, и они хорошо укрыли меня.

Там был не один человек. По крайней мере двое. И я услышала их разговор раньше, чем увидела их.

—      Вот еще след, — сказал тихий мужской голос.

—      Где? Не вижу.

Слышно было, как они остановились, приглядываясь, словно принюхиваясь к следам.

Тот полицай, видно, приходил неспроста. Теперь они идут по моим следам. Но их только двое. А у меня до черта оружия. Целый арсенал. Я вынула гранату, но положила ее перед собой. Решила сначала стрелять. Приладилась.

—      Гляди. Вот здесь она прошла, — сказал первый голос. Он показался мне знакомым, и я тихонько раздвинула ветки.

На тропке, с которой я только что свернула, стоял Прохор. Кто-то спешил к нему, шумно продираясь между кустов.

—      Из тебя следопыт, как из г… пуля, — самоуверенно произнес он.

— Бельчик! — Я хотела подняться, но ноги не слушались меня.

—      Я говорил! — с торжеством, но все-таки тихо произнес Прохор.

—      Цела? — Бельчик поволок меня из моего укрытия.

— Подожди! — попросила я и села на землю.

— Ты ранена? — спросил Бельчик. — Сломала ногу?

—      Видишь: сомлела, — сказал Прохор.

—      Почему вы здесь? Как вы здесь? — Я не могла идти, пока не узнаю этого.

—      Да тебя же встречали. Ты бы в болоте утонула!

—      Вы что-то не то говорите. Бельчик, скажи мне, откуда вы знали, что я иду? — Мне становилось не по себе. Здесь был какой-то обман, какое-то страшное недоразумение.

—      Пойду жердей наломаю, — сказал тактичный Прохор.

Бельчик стоял передо мной, крепкий, здоровенный, со смуглым румянцем во всю щёку, с блестящими глазами. А вот Макс... Лицо даже не исхудавшее, а высохшее, с синими тенями и с этим носом... Некрасивый, неказистый.

Бельчик смотрел на меня как на больную.

—      Ты какая-то странная, Черныш. Разве ты не знаешь, что Николай простучал нам? Сообщил о твоем выходе. И какой дорогой пойдешь. Всё как положено.

—      И данные о сроках простучал?

—      А как же, Черныш? Что с тобой?

—      Ничего. Значит, «белка» работает?

—      О, черт! Конечно! Ты больна, Черныш, ты совсем больна. Тебе что-то привиделось.

— Мне не привиделось, Бельчик. Он сказал, что рацию разбомбило. И я должна идти с данными о сроках.

Я увидела, как румянец словно смывается со щек Бельчика. Что-то заметалось в его глазах. Что это было? Какое чувство теперь бушевало в нем? Ведь в нем всегда что-то бушевало. Что ты скажешь теперь, Бельчик? Если ты справедливый человек. Если ты честный человек.

Мы забыли, где находимся и что надо торопиться, пока не стемнело. Ничего не могло быть важнее этого нашего разговора.

—      Лишь бы только он вышел! — сказал Бельчик.

Наши жили теперь в землянках, нарытых в лесу. Уже давно не стояли в населенных пунктах. Партизаны приходили и уходили, а потом каратели сжигали дотла деревни, принимавшие партизан. И Дед запретил селиться в деревнях.

Но недалеко, на юго-восток от нашего лагеря, лежала деревушка с веселым названием Щеглы. Меж невысоких берегов вилась там речка Луговица. Говорили, что веснами она затопляет всю долину до самой кромки леса, а потом на заливных лугах необыкновенно сочная вырастает трава.

Сейчас трудно было этому поверить. Луговица лежала узкой ледяной лентой, почти неприметная, сливаясь с низким берегом, с низким облачным небом.

В Щеглы мы наведывались редко и таясь. Вся жизнь проходила в землянках, в нашем лесном лагере. Землянки были отрыты по всем правилам, а у Деда была целая квартира в три наката.

Говорили, что мы здесь будем зимовать. Место было удобное, в глуши. Отсюда наши выходили и на «железку» и на большак. Взрывчатки было много, вскрыли склад, заложенный еще в прошлом году Прохором.

Мне наскоро рассказали новости, дурные и хорошие. С Тимой и Бельчиком жил в землянке новый радист, присланный с Большой земли, Игорь. Тот самый, которого мы ждали. Но уж я, конечно, никак не могла ожидать, что Игорем окажется Лёньчик Недобежкин. Конечно, у него всё было не слава богу. Приземлился неудачно, сломал ногу, и сейчас еще она у него была в лубке. Как он сумел выучиться на радиста? Мне казалось это чудом!

Бельчик сказал, что уступает мне свое место, и ушел из землянки. Хотя вполне могли и вчетвером.

Мы с Тимой проговорили ночь напролет. Хотела ему рассказать о нашей жизни с Максом, да как-то не получилось. Выходило, что вроде ничего интересного и не было.

Я ждала, когда Игорь выйдет в эфир, свяжется с Максом. Ближайший сеанс должен был все прояснить: что же он? Выходит ли из города?

И все волновались о том же.

Но связь не установилась. Игорь сказал: помехи. Скажи на милость, почему же раньше помех не было? Если бы это был действительно какой-то сведущий Игорь. А то — Лёньчик Недобежкин!

Сазонов, которому Дед дал группу, чтобы разведать, какие силы в Лунинском лесу, сообщил, что туда выступил батальон «альпийских стрелков».

—      Все-таки Николай тебя вовремя вытолкал! — сказал Тима.

Сразу начали придумывать новый маршрут для Макса. Разработали до мельчайших деталей. А передать не было возможности — связь не налаживалась.

Все звали его по-прежнему Николаем, а я не могла. Он уже навсегда стал для меня Максом, и почему-то я окончательно уверилась, что это его настоящее имя.

В третий или в четвертый раз до него достучались. Он передал последние данные. Дзитиев сказал: «Всё. Пусть уносит ноги, пока цел. И Захар Иванович беспокоится».

Простучали, чтоб уносил ноги. Принято — по́нято. Макс сообщил, что выходит новым маршрутом.

Там была какая-то развилка, и Прохор сказал, что надо страховаться: встречать в двух местах, а то можно разойтись. Прохора все слушали, как бога. Его и звали: бог доро́г. Он взял с собой Тиму, про Бельчика сказал: «Шуму от него много». Бельчик пошел с Костей другой дорогой.

Ночь была темная, ветреная. В такую ночь Максу идти было лучше: если на дзот наткнется, фрицы внутри сидят. И по лесу в такую ночь ходить не любят.

В землянке у нас топилась печка. Игорь сидел около нее, читал книжку и подбрасывал чурочки в огонь, а книжка была, наверное, интересная, и он бросал чурки, не глядя.

—      Что ты читаешь, Игорь?

—      «Двусторонняя радиосвязь в боевых условиях».

—      Что же ты, так и прыгал с этой книжкой?

—      Нет, она здесь была. От Николая осталась, — шепотом и с глубочайшим уважением сказал он.

Подумать только! Николай был для него уже легендой. Каким он ему теперь рисовался? Богатырём? Во всяком случае, совсем не таким, каким он его вез в своей полуторке до границы Малой земли.

Часы ползли медля, спотыкаясь. Ночь над землянкой текла по каплям. А меня томила жажда. Печка раскалилась докрасна.

—      Ложись спать, Игорь.

—      Знаете, печку если упустить, очень выстынет, — объяснил он обстоятельно.

Я сказала, что присмотрю за печкой. Игорь уверял, что не хочет спать. Потом прикорнул с книжкой в руках и сразу же захрапел. Что с него возьмешь!

Мне надо было пойти с ними: было бы спокойнее. Но к Прохору не подступишься. А Бельчик и Костя взяли бы меня. Почему я не пошла? Не знаю. Как-то вдруг страшно стало. И потом, мне хотелось встретиться с Максом наедине. В конце концов нас ведь оставили бы вдвоем. Господи, какие всё это глупости! О чем я думаю? Придет — и всё хорошо.

___________________

Ночь сочилась по капле, а у меня была жажда. Я бы выпила эту ночь одним глотком. Сидела у печки, думала о разном. И представляла себе всех наших после войны, после победы. Только себя с Максом представить не могла. Потому что на пороге бирхалле стояла Анне Мари и смеялась тоненьким заливчатым смехом. Тоска охватила меня. Я заметалась и проснулась. Печка потухла. Землянка выстыла. Тима стоял передо мной, весь в снегу. Он даже не обмёл снег с валенок. Одна щека была у него совсем белая.

—      Потри щёку. Неужели такой мороз? — спросила я, как будто это имело какое-то значение теперь, когда они вернулись без Макса.

—      Градусов двадцать, — ответил Тима,

—      А Бельчик?..

—      Они еще не вернулись.

Я выбралась из землянки. Шел снег. Очень крупный, неестественно крупный. Вчера я пошла бы с Бельчиком и Костей, а теперь не смогла бы: ноги дрожали, как тогда в Шуриной бане.

Я уже больше не спала. Бельчик и Костя пришли на рассвете. Они тоже обморозились. Пили водку, переобувались. Решили опять идти, на лыжах. Пройти Кореневский лес, «если ничего, то — в Лунинский».

Меня это «если ничего» как ножом ударило. Словно они ожидали найти что-нибудь, а не встретить живого Макса. Они выглядели удручёнными.

Все время падал снег. Он даже не падал, а валил. На глазах все менялось, многое уходило под снеговую пелену. Исчезало. Совсем не видны стали даже накаты землянок. Зоя искала топор у входа в землянку, носком валенка тыкая в снег.

— Я прибрал, не ищи. Должен быть порядок, — сказал простуженный голос Осипа Львовича в дверь землянки. Дверь сразу захлопнулась: очень быстро выдувало эти землянки.

Может быть, я заболела? Я вдруг засыпала, сидя у печки. И просыпалась со страшным испугом, что проспала. Что я могла проспать?

Они вернулись ночью все вместе: слышно было по голосам. Говорили все сразу возбужденными, осипшими с морозу голосами. И не думали о том, что я могу их слышать. Да я и слышала с трудом. Только отдельные слова: «мины...», «отбросило...» «под снегом...» и «белка» — вдрызг...».

Они говорили там, снаружи. А я была одна внизу, где-то глубоко-глубоко внизу. Так глубоко, что и не выбраться.

Что меня разбудило? Страшный шум, словно я ночевала среди многолюдного базара. Какое утро! Понизу идет легкий туман, тающий на глазах; выше струится нагретый воздух, полный радужного сияния. Еще выше только эмалевая синева.

Запах зелени — густой как мёд. И странный шум где-то рядом. Крик. Галдёж. Он разбудил меня?

Вдалеке звенят колокольцы коров, пасущихся на склонах. Бой часов заглушает легкомысленное лепетанье колокольчиков. Часы на башне бьют три четверти. Три четверти седьмого.

Но даже их бой тонет в страшном шуме невидимой птичьей свары. Я становлюсь на подоконник и теперь, повыше изгороди, сбоку, вижу всю картину. Птичий двор передо мной как на ладони. Белоснежное, пернатое море с пеной красных гребешков. В этом волнующемся и шумящем море есть остров. Он довольно обширен. Женщина высока, не такая уж толстая, но жирная. Затрапезный халат не скрывает этого. Беспощадное солнце освещает ее лицо во всех деталях: припухшие веки, маленький рот, сложенный бантиком с выражением умиления. Голова в толстых бигуди.

Она чуть-чуть поворачивается, и я вижу глаза Анне Мари. Тяжелый, оценивающий взгляд. Он направлен в центр белоснежной галдящей толчеи.

Анне Мари наклоняется и выхватывает из пернатого моря белый трепещущий ком. Она взвешивает его на руках, щупает и выпускает. Клубок на двух белых крылах планирует на изгородь. Женщина хватает другой. И то же взвешивающее, оценивающее движение пухлых рук. Женщина издаёт странный грудной смешок, похожий на куриное кудахтанье.

На крыльце черного хода показывается Эльза.

—      Хозяйка, тут без вас приходил плотник. Он принес садовую лестницу. Я дала ему марку.

—      Ну и зря, — спокойно отвечает Анне Мари, — пятидесяти пфеннигов с него предостаточно... К-ш-ш-ш!

Завтрак для меня был накрыт на веранде. Легкий завтрак, как положено: кофе, бретхен, лепесток масла, вазочка мармелада.

Я попросила счет.

—      И за комнату тоже. Я ухожу, — сказала я Эльзе,

—      Деньги получает сама.

Эльза вернулась через минуту.

—      Хозяйка просит вас зайти в гостиную.

Я поняла, что эта комната — ее личный мир. Вероятно, здесь было собрано всё, что ей особенно дорого. За стёклами сервантов громоздился фарфор и сверкал хрусталь. В углу стояла бронзовая статуя рыцаря. На стенах французские гобелены разворачивали свои идиллические сюжеты.

Анне Мари, затянутая и напудренная, с подкрашенными светлой помадой губами, стояла у громадного стола, напоминающего бильярдный.

—      Мадам, — сказала она торжественно, — вы первая моя клиентка в этом сезоне. В честь этого я хочу предложить вам бокал вина.

Она сделала широкий и плавный жест своей пухлой рукой в массивном браслете. Так она, наверное, приглашала своих гостей рассаживаться за этим бильярдным столом.

Я поблагодарила. Мы осторожно взялись за тонкие ножки бокалов и, подняв их, посмотрели друг другу в глаза. У Анне Мари был тот же тяжелый, оценивающий взгляд, с которым она щупала кур на птичьем дворе. Но теперь было заметно, что глаза у нее разные, очень разные. Один — голубой, стылый. Другой — карий, живой и хитренький.

—      Вы не остановитесь у нас на обратном пути? — спросила она.

Я ответила после секундного размышления:

— Нет, благодарю вас, я спущусь другой дорогой.

—      А, на Швебенталь. — Анне Мари вздохнула. — Знаете, никто не хочет возвращаться той же дорогой.

Хотя замечание ее имело вполне утилитарный смысл, оно прозвучало глубокомысленно. Мы прошли в холл, где стояла конторка из красного дерева, тоже массивная и с медными инкрустациями. Я уплатила за номер, за постель и за обслуживание.

—      Цены у нас умеренные, — сказала хозяйка.

Я подтвердила.