—      Пиши так: «Передайте Раисе: комиссар отряда «Мститель» Валентин Карунный пал смертью славных». Подожди, надо указать когда.

Я посмотрела по донесению Кузьмича, точной даты не было.

—      Поставь дату последнего боя. — Как бы оправдываясь, он сказал: — Она должна знать, когда... Пусть Николай передаст после своего.

—      Хорошо. — Я поднялась.

—      А ведь на него была похоронка. Но она не верила. Не хотела верить, — вдруг сказал Дед.

Эти слова о похоронке мгновенно вызвали в моей памяти разговор на балконе. И Раиса как будто вошла в избу Деда. Так сильно он хотел, чтобы она вошла.

Николай встретил меня на улице.

—      Чего ты так бежишь? Что-нибудь стряслось?

—      Подумать только! Откуда у тебя такое слово «стряслось»?

—      Сам не знаю. А собственно, что удивительного? Ты ведь тоже говоришь eine ganze Menge немецких словечек!

—      Успеешь сделать? — Я дала ему бумагу.

—      Само собой. А что тебя так расстроило?

—      Погиб комиссар отряда «Мститель» Валентин Карунный.

—      А... Ты его знала?

—      Нет.

Он посмотрел на меня вопросительно, но я ничего больше не сказала.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Все это началось, когда пришел обгоревший, исцарапанный и какой-то странный летчик Сазонов. Никто не мог сказать, чем, собственно, он странный. История его выглядела правдоподобно, вполне правдоподобно. И может быть, именно поэтому возникло слово «легенда» в его отнюдь не поэтическом значении. Уже никто не помнил, кто первый его обронил и когда именно: до того, как нашли парашют, или после.

И самое главное: Сазонов показался странным до того, как появилось это слово, или, наоборот, именно оно изменило первоначальное впечатление?

Так или иначе, с приходом Сазонова тревога, которая и так наполняла наши дни, стала насыщеннее и словно более ядовитой.

Каждый из нас в одиночку прослеживал обстоятельства появления Сазонова со всей объективностью, но выводы получались разные.

День тогда был хмурый. Шел снег. И сильный ветер поддувал его, не кружа, а гоняя вкось. Подходящая погода для заброски агента к партизанам!

Но, с другой стороны, оправдывалась версия — если это была «версия» — о том, что парашютиста отнесло далеко от места выброски, которое он показывал на карте, правда, очень приблизительно. Но эта приблизительность, вполне понятная, конечно, могла объяснять, почему не найдены обломки самолета.

Как его подбили, Сазонов описывал точно. Как он дотянул до леса, это тоже звучало убедительно, даже на слух таких специалистов, как бывший летчик Дзитиев. И как прыгнул не очень удачно — на лес: выбирать было некогда.

Самолет не вернулся на базу — это была повседневность. Летчик прибился к партизанам — тут тоже нечему было удивляться. Закавыка заключалась в том, где его подбили. Сазонов говорил, что над северной окраиной деревни, у высотки «48-2». Первый раз, рассказывая об этом, Сазонов уверенно подошел к нашей карте, нашел нужный квадрат и высотку. Но не нашел деревни. «Здесь ее нет. Не показана», — сказал он несколько обеспокоенно, потому что это была километровка и уж здесь-то деревня должна была обозначаться. «Вот на свою карту я ее нанёс», — сказал летчик, показывая карту под слюдой планшета. Сазонов оглядел всех нас, взгляд его стал беспомощным, в нем была та опасная неуверенность, которая сеяла недоверие.

Дед сначала сам долго говорил с летчиком, потом собрал нас, чтобы мы задавали ему вопросы. Вопросов накидали множество. Сазонов отвечал с раздумьями, естественными для человека, не вызубрившего свою «легенду». Но и раздумья могли быть запланированы, как говорил нам опыт.

На глазах у нас летчик, поначалу безумно обрадовавшийся, что нашел своих, как-то увял. В Центр о нем пока не сообщали, боясь перехвата.

Все было неясно, зыбко, неверно, словно снег, который продолжал падать вкосую; как сказал Николай, — набекрень.

Тима слушал разные предположения насчет Сазонова и обсуждал их вместе с нами. После того как Бельчик тоскливо сказал: «Всё муть. Где самолет? Где парашют?» — Тима сразу же исчез, захватив с собой Николая.

Никто не мог предполагать, что эта экспедиция что-нибудь даст: Сазонов добирался до нас трое суток, почти все время падал снег. Но Тима и Николай принесли парашют. Изрезанный финским ножом, «приведенный в негодность», как предписывалось в инструкции при подобном приземлении. Конечно, это кое-что значило. Но всё же слово «легенда» не стерлось. И не могло быть стерто, как нельзя было стереть несуществующую деревню, нанесенную на карту летчиком Сазоновым — зачем? Для кого?

Нам всем показалось, что Дед поверил Сазонову. Но вдруг последовал приказ: перебазироваться!

Всё угнетало нас на новом месте. Черные избы, давно не жилые, населённые угрюмыми котами, не дающимися в руки, словно это были не коты, а тигрята. Обгорелый лес, сизая вода безымянной речки, в которую медленно падал перекошенный снег.

Мы наскоро разместились в избе-пятистенке. Стены, по местному обычаю оклеенные газетами, пожелтевшими от старости, наводили уныние. Бельчик проворчал:

—      Такого еще не было: будем весело жить в желтом доме.

—      Как и подобает сумасшедшим, — сказала я.

—      Самое подходящее для нас место, — дополнил Тима.

Николай, подумав, спросил:

—      Что такое «желтый дом»?

—      Переведи ему, — распорядился Тима.

—      Очень нужно! Колечка, не слушай этих трепачей! — сказала я.

Петров пробормотал по-немецки, что мы стали употреблять непонятные выражения, а я не хочу ему переводить, и вообще всё плохо. Я ответила тоже по-немецки, что не могу переводить все глупости, которые приходят в голову этим идиотам.

Бельчик запальчиво мне крикнул:

—      Очень красиво с твоей стороны обзывать нас идиотами по-немецки, чтобы мы не поняли!

—      Так вы же поняли! — возразила я.

—      Я же сказал: желтый дом — самое подходящее для вас место, — настаивал Тима.

—      Ты сказал: для нас, — мрачно напомнил Бельчик.

—      Я и сейчас говорю: для вас, — уточнил Тима.

Все стали смеяться. Николай смеялся вместе со всеми. Хотя ничего не понял, потому что тут же спросил:

—      А что такое «для вас»?

—      Ну конечно: «Почему «к вам» пишется отдельно, а «квас» вместе?» — из репертуара Осипа Львовича! — сказал Тима.

—      Господи! Ты совсем отупел, перестал понимать самые простые слова, — накинулась я на Николая.

Коптилка еле мерцала. Пахло кошками и разорением.

—      Где моя колодка? — кричал Бельчик, тыкаясь во все углы с маузером в руке.

—      Вот твоя колодка! Вечная история. Я должен подбирать за ним оружие! — Тима вытащил колодку из-за божницы и бросил Бельчику под ноги.

—      Кобура не есть оружие, — ворчал Бельчик, вкладывая маузер в колодку, — чем пихать ее за божницу, проще было б отдать мне.

—      Откуда я знаю, что это твоя? Что, у тебя одного маузер?

Мы, наверно, так раздражались, потому что уж очень мрачное место была эта деревня — Старый Брод. И брод был налицо: мелкая, гнилая речка, через которую переходили по бревну.

Наутро Тима схватил топор и с несколькими энтузиастами из деревенских парней, которые были счастливы «размяться», принялся рубать новый мосток. Работа у них кипела, и было как-то радостно, что среди всеобщего разрушения хоть что-то возникает вновь от руки человеческой.

Мы были так беспокойны еще потому, что с нами не было Дзитиева: он ушел на свидание с Жанной, которая должна была прийти в деревню под Солнцегорском.

Я не могла взять в толк, чем может помочь нам Жанна. Она жила у тетки на окраине Солнцегорска. Мы почти ничего о ней не знали, кроме того, что у нее была важная связь в городе, на которую ее послали.

Теперь, когда почти все отряды разбрелись, мы жадно ловили сведения о них. Бригада Апанасенко вела бои с полицаями далеко на запад от нас, оттуда изредка приходили курьеры. С остальными регулярной связи не было.

От Кузьмича пришел связник и рассказал, что они оседлали участок большака от развилки на Сомово, подорвали там две машины и взяли «языка». От него узнали: на исходные позиции немцы продолжают подтягивать части к тому же Солнцегорску.

Всё подтверждало наши данные: готовилось нечто большее, чем акция против партизан, которая могла быть только ступенькой. Вскочив с ходу на эту ступеньку, немцы могли бы ринуться дальше. Куда? И что было их целью?

Дед, казалось, ни о чем не думал, кроме одного: где немецкие базы боепитания? При растянутости коммуникаций, при осенней распутице — где резервы боеобеспечения? Немцы не воюют на фу-фу. Ищите базы.

Поздно вечером пришел Костя и сказал, что Дед меня требует.

—      У него кто-нибудь есть? — спросила я, надеясь прощупать, зачем я понадобилась.

—      Один он. Приказал трёхлинейку зажечь.

Мы наливали в лампы керосин с бензином. И то и другое экономили. Зажженная трёхлинейная лампа означала серьезность момента.

Николай вышел со мной на крыльцо и поморгал мне фонариком, потому что Костя остался с ребятами.

—      Шер-Ныш, я провожу тебя, — сказал он.

—      Не надо. Я вижу.

Но он все-таки пошел, и я обрадовалась этому. Рука его была твердой и надежной, и это было так нужно в эту зыбкую и ненадежную ночь, в этом зыбком и ненадежном месте. Мы шли и молчали, прислушиваясь к чавканью грязи под сапогами.

Высоко, за снеговыми тучами, летела эскадрилья, ровный гул доходил до нас в то время, когда самолеты уже отдалялись.

—      Наши, — сказал Николай.

Часовой у избы Деда, узнав нас, спросил, сколько времени. Было за полночь. Отдаленные звуки взрывов доносились с той стороны, куда шли самолеты. Наши бомбили Солнцегорск.

Пока я счищала грязь с сапог о железную скобу у крыльца, Николай стоял около меня. Потом поцеловал меня в щеку холодными твердыми губами и сказал:

—      Я тебя буду ждать.

—      Ну что ты! Иди.

Я хлопнула дверью. И знала, что он еще стоит там, в темноте.

Дверь в комнату была открыта, и свет слабо освещал сенцы с лежанкой, на которой спал Осип Львович, накрывшись лошадиной попоной.

Взрывы раздались снова с такой силой, что с потолка посыпалась труха, но Осип Львович не проснулся.

—      Кто? — спросил Дед, не подымая головы от карты,

—      По вашему приказанию...

—      А! — Дед потянулся.

Раньше, когда он так разминался, похрустывая суставами, казалось, что это от избытка силы, «переливающейся по жилочкам», как сказал о нем кто-то из его «летописцев», сравнивавших его то с Ильёй Муромцем, то с Денисом Давыдовым. Сейчас мне показалось, что это от нечеловеческой усталости.

—      Садись, Чернова, — он показал на лавку рядом с собой.

Я села. Передо мной на столе лежала карта. Какая-то чужая карта, впрочем, я сразу же нашла знакомые очертания здешних мест. Но это была немецкая карта. Такая же двухкилометровка, какой пользовались мы, но с мелкой готикой немецких названий, максимально приближенных к нашим: «Ptschelky», «Ssolnzewo»...

Дед ткнул в осточертевший квадрат близ Солнцегорска карандашом. Кортик он на прощание подарил Ананашвили. И я сразу вспомнила, как полковник провожал нас и стоял на дороге, на Ленинградском шоссе, а жена Кузьмича поднялась на пригорок, чтобы видеть нашу машину. Всё это было ужасно далеко, как будто между нами легли годы. Вероятно, так казалось потому, что слишком много событий уместилось в эти месяцы.

С головой, набитой посторонними мыслями, — это было черт знает что! — я никак не могла сообразить, что нужно Деду.

—      Читаешь названия по-немецки? — спросил Дед.

—      Конечно.

—      Давай, давай, веди дальше... — Он дал мне карандаш.

Я сообразила, наконец, что передо мной немецкая карта, которую взяли у офицера связи, у этого Штюрцера, что ли? Три дня назад Бельчик с ребятами подорвали на большаке двух мотоциклистов. Оба были убиты. Но забрали карты, донесения и, что было важно, совершенно свежие.

—      Теперь смотри сюда... — Дед положил сверху другую карту.

Она была мне знакома. Она принадлежала Сазонову, и на нее были нанесены еле заметными кружочками дополнения, то, что он мог заметить с высоты бреющего полета. И та деревня была нанесена на карту очень ясно. И сам лётчик стоял насмерть на этом светло-красном кружочке: «Я пролетал над ней, я ясно различал крыши изб, железные и соломенные. Я был подбит над ее северной окраиной».

Наконец я поняла, в чем дело: на немецкой карте никакой деревни в этом месте не было.

—      Вот так, — сказал Дед, оглаживая бороду нервным движением длинных пальцев. — Костя! — крикнул он в сенцы.

Я вспомнила, что Костя остался у наших, но, к моему удивлению, он тотчас выскочил из сеней и, жмурясь от света, встал у притолоки.

—      Майор Дзитиев не вернулся?

—      Нет.

—      А Прохор здесь?

—      Здесь.

—      Сходи за ним.

Никто так не знал окрестности Солнцегорска, как Прохор.

Я не удержалась и спросила:

—      Значит, лётчик выдумал деревню?

—      Вот то-то и оно, что нет.

Я поглядела на Деда: он не шутил.

—      Значит, деревня есть?

—      Нет деревни. Или как сказать... Про потёмкинские деревни учила когда-нибудь?

Я начала что-то соображать, в это время вошел Прохор. Прохор давно сказал, что никакой деревни в этом месте нет, но Дед хотел показать ему немецкую карту.

—      Я же говорил: придумал он ее, — сказал Прохор упрямо.

Дед покачал головой.

—      Ну ступай. Спать пора, — сказал он мне.

Поднимаясь, я заметила, что под картами перед Дедом лежит несколько радиограмм, принятых Николаем в последние дни. Я, и не глядя, знала, что в них. Центр долбал одно и то же: разведка с воздуха доносит — скопление сил противника в районе Солнцегорска, говорящее о подготовке массированного удара. Разведайте направление его, учтите возможность демонстрации.