—      Товарищ начальник, это же Дуська с нашего села Старо-Хомутово, я ее всю с потрохами знаю. И Прохор Безухий тоже. — Толя был парень без затей, высказался и пошел обратно на пост.

Ее имя Дуся со временем потерялось. Все звали ее Блонде Ха́ре. У нее действительно были светлые волосы, которые она по немецкой моде распускала по плечам.

После первой ее ходки, как всегда в таких случаях, я обстоятельно выспросила, как она прошла, где встретила немцев, с какими словами к ней обратились, где спрашивали документы. Но Дуся сказала, что документы ей не понадобились. А первый немец, встреченный ею, — патрульный, шагавший у околицы Лаптева, — ничего у нее не спросил, а только запел: «Блонде ха́ре, зибцен яре» — «Светлые волосы, семнадцать лет», модную песенку.

—      А ты что?

—      Я стала подпевать ему и вошла в Лаптево, будто я тамошняя.

Месяц назад Блонде Ха́ре послали разведать охрану железнодорожного склада, который наши собирались подорвать. Блонде Ха́ре не вернулась.

Прошло много времени. Склад благополучно подорвали. О Блонде Ха́ре не было ни слуху ни духу. И я перестала выдавать тот «аусвайс», с которым она пошла, как проваленный. Я перестала его выдавать, потому что так полагалось. Но думала все это время о Блонде Ха́ре как о живой. И провалиться ей было не с чего: «аусвайс» выглядел «аусгецайхнет» — чего лучше!

И вот она вернулась. Блонде Ха́ре сидела в корыте, а девчонки драили ее мочалкой, приговаривая всякие жалкие слова.

Действительно, от нее остались кожа да кости, а знаменитые ее волосы были уже не «блонде», а тускло-серые.

—      Хватит жалеть, дайте ей отоспаться, — велела я. Дуся языком не ворочала. Я так рада была ей, а она и не улыбнулась.

Я поскорее вышла, чтобы девушки не заметили моего огорчения. Эти намыленные косточки в корыте и тусклые глаза, в которых даже не светилась радость возвращения... Я поймала себя на мысли, что мне было бы легче видеть раны, кровь.

И я, конечно, давала себе отчет, почему это было бы легче.

Я сказала Дзитиеву, что говорить с Блонде Ха́ре сейчас невозможно.

—      Тогда вечером — обязательно! — приказал он.

Наш начальник был человеком недоверчивым. Я полагала, что это качество положительное. Он не был шляпой — что же тут плохого? Но на этот раз я боялась недоверия к Дусе. Существовали неписаные правила: вернулся, не выполнив задания — должно быть абсолютно ясно, почему не выполнил. Вернулся с опозданием — должна быть оправдана каждая минута опоздания. Дуся пропадала так долго... Будут ли вескими ее объяснения? Вескими для Дзитиева? А может быть, и для меня? Мы твердо знали, что позорно прозевать врага. Но никто не говорил о том, что позорно заподозрить друга.

Об этом не говорили, но этого боялись. А я сейчас — особенно.

Вечером я увидела Дусю уже другой. Словно в том корыте вместе с грязью смыли с нее усталость. Но сейчас я заметила, что Дуся сильно хромает, и подумала, что она стерла ногу.

Мы слушали Дусю вместе с Дзитиевым. Ее это не стесняло: это была прежняя, бойкая, отчаянная Блонде Ха́ре. И опять у Дзитиева был свой поворот в разговоре.

Дуся рассказывала по порядку: как под вечер в Лунинском лесу была ранена шальной пулей — немцы простреливали лес. Может быть, шла прочёска — слышна была методическая стрельба из автоматов.

Пуля на излёте задела мякоть ноги, и рана была легкая.

—      Просто сказать, царапина, — с досадой сказала Дуся, — а идти не могу. Ползти назад — далеко, не доползешь. Вперед — как выйти из лесу хромой, с огнестрельной раной?

И она решила: спрятаться поглубже, перележать, отдышаться. Она перевязала ногу платком, остановила кровь, но, наверное, все же много ее потеряла, потому что упала без сознания. Ее подобрали разведчики из отряда «Мститель».

Дзитиев, слушавший до сих пор с вежливым вниманием, оживился. И дал новое направление рассказу Дуси, так что личная ее история, естественно, отступила на задний план.

Мы услышали об отряде «Мститель» впервые, да и не могли знать о нем, поскольку он был «диким», то есть не имел связи ни с Центральным штабом партизанского движения, ни с Дедом, а воевал самостоятельно.

Наше внимание было направлено на опорные пункты немцев, на «железку», на положение в городе, на передвижение сил противника. Но мы не знали, как знают в армии, своих соседей справа и слева. Мобильность наших отрядов не позволяла иметь постоянный контакт с другими партизанскими объединениями.

Что же такое отряд «Мститель»? По словам Дуси, он состоял из окруженцев, солдат и офицеров, и был хорошо вооружён за счет трофеев, но в недавних боях с карателями сильно потрёпан. А главное — голод...

—      Ой, вы даже не поверите, как голодно! Корни жевали, — сказала Дуся. — Ну просто пропадают они из-за голода.

— Но ведь кругом деревни, население. Разве им не помогают? — удивился Дзитиев.

— Нет. Они обходят деревни за тыщу вёрст.

—      Почему?

—      Не знаю. Боятся, верно. У них был большой, сильный отряд. А сейчас осталась горсточка. Каратели выбили.

Отряд не имел поддержки в местном населении, никаких контактов. И потому людьми не пополнялся. А оружие всё было немецкое.

—      Всё то, что захватывали в боях, — объяснила Дуся.

—      А ты сказала им, кто ты? С каким заданием идешь? Где мы стоим?

—      Сказала, что я от Деда. С каким заданием — они не интересовались. А где мы стоим, они спрашивали, но я не сказала.

—      Почему же? Разве ты им не доверяла?

—      Ну что вы! Не поэтому. А просто... Нам же велено — никому.

Она взглянула на меня. Да, я жестко инструктировала на этот счет.

Дуся сначала лежала в землянке на лесной базе «Мстителя». Но отряд все время передвигался, и Дусю определили в партизанский обоз. Шли с боями, с большими потерями.

Прошло много времени, пока Дуся смогла отправиться в путь.

—      Ребята меня не пускали. Но как же я могла? Что бы вы подумали обо мне: и задание не выполнила, и сама пропала, — сказала Дуся простодушно.

Командир отряда «Мститель» лейтенант Бойко передал с ней, что охотно влился бы в соединение Деда. Если на то будет согласие, то мы должны послать к ним проводника.

—      Подумаем, — сказал Дзитиев, как-то оборвав разговор, и отправил Дусю отдыхать.

—      Слушай, а эти «Мстители» — не РОА, между прочим? — спросил Бечирбек, как только мы остались вдвоем.

Та же мысль возникла у меня. Почему они не имеют опоры в местном населении? Почему ищут связи с нами в то время, как любой командир отряда жаждет самостоятельности? Но какова же тогда роль Дуси? Агент РОА?

Я не успела высказать свои сомнения.

—      Дуся может ничего и не знать. На них не написано, что они предатели. И как нам известно, РОА часто выдают себя за партизан, — сказал Дзитиев.

—      Верно, но ведь они вели бои с карателями, с полицаями.

—      Откуда мы знаем, с кем это были бои? Дуся в них не участвовала. Она лежала в землянке с раненой ногой, А потом ее везли на другую стоянку, и всё! А РОА как раз призвана формировать провокационные партизанские отряды, — соображения Дзитиева имели резон.

Мы стали сопоставлять разные обстоятельства и вспоминать всё известное нам о РОА.

«Русской освободительной армией» называлось тогда движение, позднее ставшее известным как «власовское». Еще при отправке нас ориентировали на то, что немцы формируют части из военнопленных и бросают их в основном против партизан. Центр очень интересовался этим, и когда к нам перебежал лейтенант из РОА, его немедленно забрали в Москву, прислав за ним У-2.

Мысль о том, что «Мститель» — провокационный отряд, прочно засела у нас в голове.

Дзитиев в таком духе и доложил Деду.

—      Фантазии всё у вас. Вертуозы всякие. Отряд как отряд. Неужто Дуська ничего бы не приметила? — сказал Дед.

Дзитиев обиженно умолк.

Кузьмич тактично вмешался, сказав, что, так или иначе, надо идти к «Мстителю», там на месте разобраться. Дусю взять с собой за проводника.

—      А если майор прав и отряд — предательский? Тогда что? Что предлагаешь? — спросил Дед Кузьмича заинтересованно.

—      Я предлагаю: пустите туда меня. Если всё в порядке — останусь там, наладим связь с вами. Будем самостоятельным отрядом. Но дедовским. Под вашей рукой.

Дед погладил бороду. Кузьмич молча ждал, ничем не показывая своего волнения. Даже глаза оставались немного сонными. Но мы с Дзитиевым знали, как ему хочется в «свободный полёт».

—      А если не в порядке? — спросил Дед уже хмуро.

—      Не может быть, чтобы там не на кого было опереться, — ответил Кузьмич. — Поверну людей на сто восемьдесят градусов!

—      Хвастун ты, — сказал Дед, — езжай! Возьми с собой человечка два на всякий случай! — добавил он великодушно. Все-таки было видно, что Дед раздосадован тем, что Кузьмич так легко от него отрывается: долго шли они вместе, с самого начала.

—      Нам разрешите идти? — спросил Дзитиев.

—      Идите все! — буркнул Дед, и мы вышли.

— Я тебя поздравляю, дорогой! — сказал Дзитиев тепло и обнял Кузьмича.

—      Зайдемте ко мне! — предложил Кузьмич.

Он жил рядом с Дедом в дрянной избёнке, кажется, единственной развалюхе в Воробьях. Но внутри царил какой-то свой порядок, и рядом с нашим обезличенным походным жильем обиталище Кузьмича имело индивидуальность. На ящике из-под гранат, поставленном на попа, портрет жены Кузьмича. На портрете она выглядела старше, чем в жизни, и как-то значительнее. Над койкой прибита новенькая немецкая плащ-палатка, на ней — трофейное холодное оружие: кортики, финки, кинжалы со свастикой и надписями: «Gott mit uns!» — «С нами бог!».

Вестовой Кузьмича, Митя, молодой парнишка, которого все называли «Детский сад», кроме Кузьмича, он его величал Дмитрием Ивановичем, налил нам водки и открыл банку с американскими сосисками.

—      За твою удачу, Кузьмич! — сказал Дзитиев.

Мы с ним выпили до дна, Кузьмич пригубил.

—      По правде сказать, — улыбнулся Кузьмич, — я не думаю, что тут есть что-нибудь особо рискованное...

Дзитиев удивился:

—      То, что говорит Дуся, вызывает опасения.

—      Понимаете, мы с вами хорошо знаем Дусю, — начал Кузьмич. Это была правда. Кузьмич вместе со мной много с ней занимался. — Дуся проста и прямолинейна. Но, безусловно, честна. И как вы знаете, наблюдательна. Вспомните результаты ее ходок.

И это было верно. Никто из наших девушек и даже парней не приносил такие точные, детализированные данные, как Дуся. И она быстро овладевала теми не очень сложными, необходимыми разведчикам военными познаниями, которыми делился с ними Кузьмич.

—      Вспомните: мы всех разведчиков информировали о РОА. Об их методах. Возможно ли, чтобы Дуся попала в их логово и ничегошеньки не поняла? Предположить, что отряд «Мститель» — отряд РОА, можно, лишь заподозрив Дусю в измене.

— Исключено! — вырвалось у меня,

— Вот именно. Поэтому я считаю твое предположение, майор, версией ЧФ — чистой фантазией!

—      Дай бог, — холодно сказал Дзитиев.

Они уезжали втроем: Кузьмич, Митя и Дуся. Кузьмич не захотел больше никого брать с собой. Кузьмич на высоком коне чуть пригнувшись к луке, со своей особой, «геологической» посадкой; Митя, легкий, маленький, с жокейской сноровкой, и Дуся, немного неуклюже, по-деревенски, но прочно, основательно сидящая в седле.

Неожиданно быстро мы получили сведения от Кузьмича. Прибыл Митя с коротким донесением и подробным устным докладом. Митя был идеальным курьером: вид самого обычного деревенского мальца, маскировался умело, памятью обладал сверхъестественной. Но хотя кончил десятилетку, ничего на бумаге изложить не мог. Дед и приказал мне всё записать и составить донесение в Центр.

Кузьмич сообщал, что к его приходу отряд был под угрозой полного разгрома: под видом бежавших из плена внедрились предатели из РОА и едва не погубили отряд. Их разоблачили, расстреляли, отряд вывели на новые места, понесли большой урон в людях. Кузьмич сообщал имена погибших, чтобы мы могли передать на Большую землю. Первым в списке стоял комиссар отряда Валентин Карунный, павший в бою с карателями.

Я читала Деду донесение, и, когда прозвучало это имя — Валентин Карунный, Дед прервал меня:

—      Как там сказано? Покажи.

Я показала. Список был написан лично Кузьмичом. Дед хорошо знал его почерк, но как будто не узнавал его и всматривался в бумагу, далеко держа ее в вытянутой руке.

— Иди пока, — сказал он мне и проводил меня тяжелым, тоскливым взглядом.

Как мы, в сущности, мало знали про нашего Деда! У нас на глазах была только его боевая жизнь. И мы даже не думали о том, что у него могла быть какая-то иная. Мы знали, что он партизан гражданской войны, и даже слышали про какие-то героические эпизоды давних лет. Знали, что по профессии он агроном, что родом он с Дальнего Востока. Но не знали, почему с Большой земли никогда не передают для него никаких вестей личного характера, как передавали Кузьмичу о его жене и сыне, Бельчику — о матери.

Кем приходится Деду Валентин Карунный?

Я могла об этом думать что угодно, прекрасно понимая, что не узнаю истины. Однако она была совсем близко от меня.

И не успела я дойти до нашей избы, как меня догнал Костя: Дед приказал мне вернуться.

Когда я вошла, он стоял у окна, заложив руки за спину. Он приказал не оборачиваясь:

—      Возьми на столе донесение Кузьмича, дай Николаю, пусть передаст в Центр.

Я взяла донесение об отряде «Мститель» и хотела уйти, но Дед задержал меня:

—      Подожди. Садись. Составь еще бумагу. Личную.

Я села, взяла карандаш и приготовилась слушать, но Дед молчал.

Во взгляде его мне почудилось что-то незнакомое. Как ни странно было это себе представить, мне показалось, что Дед ищет сочувствия и поддержки. Как будто что-то хотел он сказать, чем-то поделиться.

Нет, мне, наверное, это показалось.