—      Но ведь это невозможно.

—      Теоретически. Практически можно себе представить такую тотальную прочёску лесов. Притом, что у наших отрядов недостаточная маневренность.

Кузьмич промолчал, словно соображая, говорить ли, и все же сказал:

—      При нашей гигантомании...

—      Гигантомании? — удивилась я.

—      А как иначе назовешь эту идею: подчинить десятки отрядов одному лесному штабу. Фактически сковать их инициативу.

Сначала я подумала, что это выпад против тактической линии Деда, и удивилась откровенности Кузьмича. Было бы естественно, если бы он говорил так с Дзитиевым, желая найти в нем единомышленника. Моя роль была слишком незначительна. Вопросы общего руководства меня интересовали, так сказать, в качестве фона.

Я вспомнила, что сказал Дед в ту нашу первую встречу у Захара Ивановича: о перспективе просачивания отдельными отрядами в глубокий тыл врага. Значит, «гигантомания» не была линией Деда, а скорее всего манёвром.

—      Это же временная консолидация сил, — неуверенно сказала я.

Кузьмич ответил нехотя:

—      Если ребенку не давать ходить на своих ногах с малолетства, он вырастет калекой.

Он говорил как человек, у которого наболело. Встав на пенёк, он поднял к глазам бинокль. Этой, почти белой, ночью было видно далеко. Я поняла его беспокойство и почему он дежурит тут, на пригорке.

—      Вы ждете своих? — спросила я.

—      Конечно, с конями, с новостями. Они получили радиограмму и должны были здесь нас дожидаться.

Я полезла в кузов полуторки, где уже храпел Лёньчик, и, закутавшись в плащ-палатку, мгновенно заснула.

Наутро я не узнала окружающего. Двор был полон людей и лошадей. Встречать Деда прибыло человек пятнадцать, и Дед сердито выговаривал молодому человеку, живописно одетому в бешмет с газырями, зачем он привел столько народу. Обладатель бешмета слушал с покорным и хитроватым видом, соображая, видимо, как и все остальные, что Деду эта встреча приятна.

Партизаны были одеты кто в красноармейское старенькое обмундирование, кто в немецкий мундир, даже с неспоротыми лычками, кое-кто просто в ситцевые рубашки. Вооружение тоже было разнородное: трофейные автоматы, парабеллумы, маузеры и наши ТТ.

Бойко шла перегрузка имущества с машин на тачанки, приведенные из лесу.

Дед слушал новости, которые сообщали чуть не все приехавшие разом. Хором все-таки руководил, несколько его сдерживая, молодой человек в бешмете, помощник начальника штаба, его все звали Петряем.

Дед слушал озабоченно. Когда он спросил Петряя, почему они не ждали здесь с лошадьми и Петряй сказал, что немцы стали контролировать горловину и «способнее ехать ночью», Дед приказал: «Дурость! Отправляться немедля!»

Петряй и Костя бросились выполнять. Заканчивалась перегрузка, подседлывались кони, проверялось оружие.

Как ни странно, все делалось почти бесшумно.

Я поискала Лёньчика, чтобы проститься с ним, но его не было ни в машине, ни во дворе. В этой сутолоке я могла его и не увидеть.

Деду подвели пегую кобылу, игривую, высокую. Костя подал ему стремя, Дед молодецки вскочил в седло и, нагнув голову, вынесся в ворота. Партизаны поскакали за ним живописной пестрой группой в своих пятнистых трофейных плащ-палатках, откинутых с плеч и падающих на круп коня.

Кузьмич на спокойном сильном коне ехал рядом с тачанкой со штабным имуществом. На другой тачанке было всё наше. Петров бережно положил на солому два мешка со своей рацией «белка» в десантной упаковке и питанием к ней. Петров не отходил от этих мешков всю дорогу и спал, можно сказать, с ними в обнимку. О том, что у нас есть рация с выходом на Москву, кроме Деда и Кузьмича, никто не должен был знать, и «белка» была хорошо замаскирована. Бельчик мне сказал, что по дороге Петров уже связывался с Москвой, но я не заметила, как это он ухитрился.

Дзитиев приказал мне ехать на тачанке вместе с Петровым. На другой управлял лошадьми Тима. Дзитиев, Олег и Бельчик верхами следовали за нами.

Я уселась поудобнее на передке и разобрала вожжи. Лошадки достались мне маленькие, симпатичные и, кажется, послушные. Когда я ослабила вожжи, они дружно побежали по накатанной дороге, разбрасывая мелкие пыльные облачка и подрагивая подрезанными на немецкий манер хвостами. Эти хвосты навели меня на мысль, что и лошадки немецкие. Я присмотрелась к ним: коротконожки, с длинными ушками, с подстриженной гривкой — это были немцы. Я оглянулась на Петрова, он сидел, приткнувшись к своим мешкам, и набивал трубку. Вид лошадей его не трогал.

— Осторожней кури, кругом сено! — сказала я на всякий случай.

Дорога шла под гору крутым глинистым обрывом. Дзитиев подскакал к нам и сказал Петрову, чтоб он сменил меня на спуске.

—      Я сама! — крикнула я.

Но Петров уже перемахнул на передок и выхватил у меня вожжи: реакция на команду у него была молниеносная. Я не успела сообразить, что произошло: лошадки бешеным аллюром понесли вниз, тачанка запрыгала, как сумасшедшая. В одну секунду мы влетели правыми колесами в кювет.

Дзитиев в бешенстве крутился на коне перед побледневшим Петровым, яростно шипя:

—      Ты что? Почему не натягивал вожжи? Почему отпускал?

Петров довольно спокойно отвечал, налегая плечом на грядку тачанки:

—      А я откуда знаю: «натягивать», «отпускать»? Я на них не ездил ни одного раза в жизни.

Это «ни одного раза» прозвучало смешно.

Дзитиев и Бельчик спе́шились и помогли вытащить тачанку. Я опять завладела вожжами.

Бельчик проехал вперед, но вернулся.

—      Ты в самом деле лошади сроду не видал? — спросил он. Видимо, эта мысль не давала ему покоя.

—      Ну, видал. В деревне. Иногда. Я на них не ездил.

—      А на чем же ты ездил в деревне? — спросил озадаченный Бельчик.

—      На велосипеде, — ответил Петров.

—      Чего ты пристал к нему? — сказала я, и Бельчик отъехал. Но вскоре опять вернулся и спросил:

—      А когда ты был маленьким, у вас в Берлине уже не было лошадей?

—      Н-нет. У нас молоко на собаках развозили, — охотно сообщил Петров.

Услышав про собак, Бельчик захохотал так, что чуть не свалился с лошади.

—      Ну что за глупости! — возмутилась я.

В это время из кустов вылетел на прекрасном белом жеребце партизан в распахнутом на груди немецком мундире. На его всклокоченных волосах чудом держалась кубанка.

Он крутанулся около нас и передал приказ: не отставать, держаться «кучно», не терять из виду едущих впереди.

Благодаря Петрову мы их уже потеряли из виду. Бельчик был прав: с ним хлопот не оберешься!

Партизан добавил небрежно, что есть сведения, будто автоматчики просочились в горловину и залегли где-то у дороги.

Гонец хлестнул себя по голенищу и умчался догонять Деда. Мы вскоре присоединились к ним. Всадники, сдерживая коней, ехали теперь медленно, как на параде, окружив Деда со всех сторон.

Словно из-под земли, у обочины вырос старшина. Он отдал честь автоматом, затем, обернувшись, подал команду. Из двух хорошо укрытых дзотов выскочили бойцы и, выстроившись обочь дороги, бросили руки к пилоткам.

Нам отдавало честь боевое охранение, последний заслон советских войск на нашем пути. Мы втягивались в горловину партизанского края — ворота Малой земли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

По утрам мычали коровы. Девушки звенели подойниками под окнами нашей избы. Слышно было, как они перешучивались с часовым. Старик фельдшер сиплым голосом что-то выговаривал девушкам. Злая осенняя муха колотилась о стекло, тоже словно ругаясь.

Пенистое парное молоко, неторопливая поступь доярок, повязанных платками так, что видны одни глаза — «от загара», выговор фельдшера за «антисанитарию»... Где я?

Правда, доярки перепоясаны мужскими ремнями, на которых висят трофейные пистолеты, а у коровника — это называлось «на бурёнкином посту» — стоит по форме часовой. Все-таки в моей голове как-то не укладывалось: партизанский штаб — и коровы, да еще с тёлками! База боеприпасов за околицей в землянке, отрытой по армейскому образцу, и дряхлый фельдшер, упорно называвший раненых «больными»...

В горнице Деда висели карты, на полках стояли толстые книги: несколько томов Кохенгаузена — «Искусство вождения войск», «Тактика боя в лесистой местности», немецкие словари.

Но сюда же, случалось, забредала курица, и Дед мог прервать чей-нибудь рапорт сердитым: «Кш-ш!»

Дед жил в своей «ставке», в лесном лагере, по-домашнему, по раз навсегда заведенному порядку. Пили чай из пузатого, позеленевшего от старости самовара, который таскали с собой, когда передислоцировались. Пекли пироги. К деду приходили по самым разнообразным поводам «жители» — так называли оставшихся в деревнях. Однажды, когда я докладывала Деду данные разведки, вошел Костя и сказал, что рыбак принес трех щук.

—      Вот таких. — Костя ребром ладони ударил себя около локтя.

—      Ну да! — не поверил Дед и встал навстречу пожилому рыбаку, тащившему щук на кукане. Забыв обо мне, Дед стал выяснять в деталях, как были пойманы щуки. После чего началось традиционное чаепитие.

—      Костя! — крикнул Дед.

Появился Костя.

—      Объявлено нашим зловредам: если будут глушить рыбу гранатами, посажу под арест в баню?

—      Объявлено, товарищ Дед!

—      А где сегодня в ночь гранаты рвались?

—      Глушили.

—      Выяснить кто, и на пять суток — в баню!

Здесь был партизанский край. Когда мы ехали его просёлочными дорогами вслед за Дедом, на полях колхозники копали картошку, а у кромки поля стояли в пирамидах их винтовки. Завидев Деда, все бросали работу и сбегались к дороге. Женщины подымали детей и говорили им: «Глянь, вон Дед, он не пустит к нам Гитлера!»

Дед останавливался, спешивался и не торопясь, со вкусом говорил с людьми. Сначала о положении на фронтах, потом — «что в Москве». Потом шли хозяйственные разговоры. О горючем, которое Дед отбил у немцев и дал колхозу, и они рассчитывали пустить стоявший на приколе трактор. О тельной корове: Дед жалел таскать ее по лесам и потому хотел обменять в колхозе на другую, нетельную. О кузнеце: Дед просил прислать ему в лесной штаб кузнеца, потому что какого-то великого специалиста по этому делу у него недавно убили. А у Деда, как он сказал, некому коня подковать — «молодежь даже не знает, с чем это кушают».

Потом все долго и обстоятельно прощались. И, отъезжая, мы видели, как машут нам старики, и женщины, и подростки, как стоят они у дороги, тесно сбившись. А вокруг лежат просторы полей.

Дед был здесь на месте. Всему голова. И это высоко ценили в Центре.

Конечно, главным для Центра были сообщения о количестве подорванных поездов с живой силой и техникой немцев, о сожженных нефтебазах и подавленных огневых точках, о добыче ценных «языков» и документации, о разгроме полицейских гарнизонов, об освобождении советских людей, угоняемых в Германию.

Но если эти действия по отдельности совершались небольшой группой людей, маленьким отрядом под командованием, скажем, «товарища П.» или кого-либо другого, эти сообщения, докладываемые разновременно, не имели веса. Они выглядели отдельными удачными выступлениями, но не той планомерной, опасной для противника деятельностью, к которой соединения, действующие в тылу врага, были призваны известной речью Сталина.

В Центре хотели, чтобы был «партизанский край» и «тысячная партизанская армия». Именно это «звучало», когда докладывали «на самом верху». На огромных пространствах лесного массива, со всех сторон обложенные отборными эсэсовскими ударно-карательными частями, люди жили по законам советской жизни: с колхозами, сельсоветами, с коммунистами.

И руководил огромной партизанской армией прославленный Дед. Его радиограммы докладывались вне всякой очереди, даже в ходе заседания Государственного Комитета Обороны или Совета Народных Комиссаров. Сообщения связывались в представлении заседавших с фигурой Деда, лично им известного, с именем, уже принадлежащим истории, как принадлежали истории имена многих сидящих здесь.

Но в лесах всё выглядело по-другому. Само понятие «партизанская армия» заключало в себе противоречие. Лесной штаб, если он был не фикцией, мог тормозить активную борьбу отрядов. Если же он был только вывеской, только условным знаком — это не могло устроить Деда.

Казалось, такое положение больше всего угнетало Кузьмича. Оно казалось ему безвыходным до самого того часа, когда Дед начал умно и осторожно проводить «раскрепощение» отрядов. Дед не хотел быть ни уздой, ни вывеской.

Но многочисленные, разрозненные отряды, иногда подолгу не имевшие связи с лесным штабом, были все же отрядами Деда. Они как бы шли под его знамёнами. Их связывала крепость и ясность первоначальной мысли, заложенной в них Дедом, важность и точность задания, ощущение того, что здесь, на Малой земле, существует лесной штаб. И Дед, издалека, но все же здесь, на Малой земле, следящий за тобой, как настоящий любящий и требовательный дед.

«Отпочкование» началось уже при нас. Когда мы прибыли в леса, одна бригада Апанасенко была «в свободном полете». При нас ушел с отрядом Петряй, которого Дед любил и долго не отпускал от себя, а потом говорил: «Надоел он мне, ну его! То горцем вырядится, то цыганом — артист!»

Рассказывали, что в прошлом году партизаны завалили в лесу медведицу, а пестуна приютил Петряй, возился с ним, пока не вырос взрослый медведь. Петряй приладил ему кожаный ошейник и цепь и отправился на ярмарку. Неделю толкался в городе, потешал немецких солдат, разведал дислокацию частей, все, что было надо.

Теперь Петряй со своим отрядом выдвинулся далеко на запад, в Лунинские леса, вплотную подходившие к Солнцегорску.

Всё в мире условно. В партизанской войне был тоже свой тыл и свой передний край. Мы, работники лесного штаба, были тылом. Передовой — партизанские бригады. А самым что ни на есть передним краем можно было считать отряд Петряя.