Помнила ли я? Еще бы!

Я очень хорошо помнила то зимнее утро, когда впервые увидела Лёньчика Недобежкина.

—      Вам, братцы, повезло, — сказал начальник, — прислали из Москвы новую машину. Совершенно новую. Вот вы на ней и двигайтесь на передний край. И водитель есть, москвич. Словом, ступайте к начгару и шуруйте. Чтоб через час я вас тут не видел.

Мы с Тимой рысью побежали в гараж. Начгар — пожилой техник-лейтенант встретил нас преувеличенно любезно. Это мне сразу не понравилось. Лейтенант ненавидел нас за то, что мы бьем машины, не бережем машины, вообще за то, что мы на них ездим. Может быть, он хотел, чтобы они ездили на нас?

—      Как же! Имею приказ. Машину — в ваше распоряжение. И водителя, москвича — тоже, — с подозрительной готовностью сообщил лейтенант.

Мы в глубоком изумлении стояли перед новёхонькой, — да, она действительно была только что из обкатки, — легковушкой.

Это была «эмка»! Популярнейшая в те годы машина, абсолютно непригодная для фронтовых дорог. Сверкая всеми своими металлическими частями и лаком, она откровенно смеялась над нами, скорбно стоящими около нее.

Но что было самое удивительное: машина не была закамуфлирована. Среди снежной зимы она прошла своим ходом от Москвы до штаба фронта...

—      Вот так, — сказал начгар. — Такой уж водитель, — загадочно добавил он.

—      Давайте его сюда, — мрачно сказала я.

—      Недобежкина ко мне! — приказал начгар, открыв дверь в дежурку.

Из дежурки донеслись мощные раскаты хохота.

—      Прекратить цирк! — рявкнул начгар.

В дверях появилась фигура. Это был маленького роста паренек, щупленький, белёсенький, с мелкими чертами лица, один из тех, кого у нас называли «недомерками». При фамилии Недобежкин это было просто ужасно. Он был одет в новенькое, с иголочки, пальто модного «москвошвеевского» покроя, франтоватую кепочку в крупных пупырышках, шею обвивал шелковый полосатый шарф. Со всем этим контрастировали огромные, не по росту, валенки, многократно подшитые, не то что б/у, но уже вполне готовые к списанию.

Весь облик необыкновенного водителя удивительно гармонировал с его машиной: модный, новенький и бесполезный.

—      Добрый день! — бодро поздоровался Недобежкин.

—      Здравия желаю! — подчеркнуто ответил Тима.

Начгар повернулся к нам, разводя руками: «Сами, мол, видите, каков экземпляр!»

Я молчала, прикидывая в уме, чем можно прошибить начгара, чтобы заменил машину, а заодно и водителя.

Между тем Недобежкин нежно и придирчиво оглядел свою машину и, вытащив из кармана совершенно чистую, белую портянку, принялся вытирать несуществующее пятно.

—      Красавица, а? — хвастливо спросил он.

Мы молчали. Тима сосредоточенно рассматривал валенки Недобежкина.

—      Сменял в дороге. Хорошие сапоги отдал. Шевровые, — радостно сообщил Недобежкин.

—      Слушай, товарищ водитель! Кто это тебе всучил «эмку», а? Ты что, на массовку выехал? В Архангельское или на Клязьму? У твоей красавицы посадка какая, а? Куда она нам?

Недобежкин слушал меня, как слушает первый ученик учителя. Вдруг лицо его засветилось:

—      Вот вы насчет чего! Так не сомневайтесь. Она у меня всюду пройдет. А мне ее никто не совал.

Он запнулся и объяснил:

—      Мне «козлика» давали. Так он же старый, ну просто кусок урода. А я подумал: на фронт же! Надо что получше. И угнал эту.

Час от часу не легче!

—      Как это «угнал»? — подавленно спросил начгар.

—      Ну так. Мне же «козлика» давали, а я попутал «эмку»...

Недобежкин замолчал, сокрушенно моргая белёсыми ресницами.

—      Почему вы в штатском, Недобежкин? — устало спросила я.

—      Мне не положено, — весело ответил Недобежкин, — я же вольнонаёмный.

Тут Тима громко захохотал.

—      Как так? — удивился начгар.

—      Видите ли, товарищ, меня не хотели призывать, поскольку у меня со зрением... Вот... Я в очках работаю. — Недобежкин вытащил из кармана щегольские окуляры в роговой оправе и нацепил на свой незначительный нос.

—      Ох, умора! — тихо простонал Тима.

Надо было как-то кончать весь этот ужас.

—      Хорошо, Недобежкин, вы пока идите. Мы посоветуемся тут, — неопределенно сказала я.

—      Подождите. Разрешите обратиться к водителю... — обернулся ко мне начгар. — Как вы проехали без камуфляжа, товарищ водитель?

Недобежкин доверчиво улыбнулся.

—      А! Знаете, меня всюду заставляли. Даже в одном штабе задержали, хотели машину отнять. Еле уехал. Да разве можно такую машину белилами мазать? Нет, нет, я не дал.

Это было неслыханно!

—      Здесь же фронт. Здесь стреляют... Пу-пу! — Тима показал пальцами, как показывают детям. — И сверху бомбочки падают: бззык — и спёкся!

—      ...Да... — неуверенно ответил Недобежкин, — ну, я ховался...

Он «ховался»! Подумать только! Вдруг мне пришла в голову мысль. Он не был «недомерок». Наоборот, он был рослый мальчик.

—      Давай без дураков. Сколько тебе лет?

Недобежкин побледнел. Все смотрели на него выжидательно, но он молчал, накрепко сжав губы. История начинала проясняться.

— Зачислим тебя как вольнонаёмного шофера. Давай аттестат: поставим на довольствие. Пока всё! — сказал Тима.

Недобежкин растерялся:

—      Аттестат? Так я же не закончил.

—      Чего не закончил?

—      Да школу же. Я с шестого класса ушел работать. А тут война, я на шоферские подался.

Это невозможно было выдержать! Начгар хохотал какими-то всплесками, словно у него был полный рот воды. Тима визжал, как поросенок. Недобежкин не имел понятия о продовольственных аттестатах!

Мы выехали на передовую на «эмке». Мы выехали на ней, как пижоны, делая вид, что так и надо, и ничего тут нет особенного. Все мальчишки, кто только остался в городе после эвакуации, бежали за нами по заснеженным улицам, крича во все горло: «Артисты приехали! Привезли лилипутов — ура!»

Оказалось, что незадолго до войны здесь были расклеены афиши о гастролях лилипутов. Они так и не состоялись, лилипутов не увидели, но многообещающие афиши оставили неизгладимый след в душах.

Недобежкина успели обмундировать, но аттестат ему так и не выправили. Мы решили, что прокормим его на своих.

Он обращался с машиной, как с конём. Давая газ, приговаривал потихоньку: «Ходу, ходу, милая!» На объездах предостерегающе шептал: «Ти-хо!» Иногда, нагнувшись над баранкой, прислушивался к ходу и удовлетворенно откидывался на спинку, бормоча: «Так, так».

Он был, безусловно, со странностями, наш водитель. А из-за роговых очков Тима прозвал его «аспирантом».

Мы ехали с предельной скоростью без препятствий. День клонился к вечеру. В сумраке по сторонам дороги вырастали и исчезали поселки, колодцы, разбитые церкви на высотках, деревья со срезанными артиллерией вершинами, поля, изрытые воронками. Под легким ветром чуть-чуть курилась снежной пылью дорога. Военные машины и танки устремлялись в ту же сторону, что и мы. Фронт пришел в движение: все двигалось строго на юг, с тем чтобы на середине пути повернуть на магистраль.

Между тем ветер переменился, теперь он дул нам навстречу и набирал силу, казалось, с каждой минутой. Уже пуржило и заволакивало перспективу, и ведьмовский свист слышался в шуме ветра. В этой погоде было свое преимущество: фрицы не летали.

Недобежкин стал проявлять беспокойство. Как только мы въезжали в населенный пункт, глаза его быстро обега́ли улицу в поисках чего-то. Покачав головой, он жал дальше.

—      Что вы всё высматриваете, Недобежкин? — наконец спросила я.

—      Да, знаете, что-то колонка долго не попадается, — ответил он.

—      Какая колонка? — Ужасная догадка просто обдала меня холодом. Так и есть!

—      Бензоколонка, — ответил необыкновенно спокойный водитель.

—      Ты что же, не взял запасной бак? — тихо спросила я.

—      Взял. Я взял полный бачок.

Это слово «бачок» мне всё сказало.

—      Останови машину!

Всё было ясно. В багажнике стоял бачок-лилипут. Нам не хватит горючего!

—      Убить тебя, заразу, мало, — сказал Тима.

Я молчала. Ругать Недобежкина было бесполезно. К тому же я вспомнила «цирк» в дежурке. Не «разыграли» ли нашего водителя «хохмачи» из фронтового гаража? Недобежкин был для них просто находкой.

Мы снова, но гораздо медленнее, двигались в сплошном снежном крошеве, уже не обгоняя, а пропуская тяжелые грузовики.

Я утешала себя мыслью, что завтра днем мы будем в райцентре, кажется, там стоит сапёрный батальон, а в этом батальоне, кажется, я бывала. И может быть...

—      Послушайте, Недобежкин, кто вам подал эту светлую мысль насчет бензоколонок?

—      Я в гараже, что-то слышал, у вас в штабе...

—      Ну, а по дороге из Москвы вы тоже снабжались из бензоколонок? — ехидно спросила я.

—      Нет, из Москвы мне запас дали. Но я думал, тут фронт, тут все лучше организовано.

Какая-то логика в его рассуждениях была. Логика наивности.

Быстро стемнело, дорога становилась все хуже. Мы уже останавливались и, схватив лопаты, отбрасывали снег и, навалясь сзади, помогали водителю сдвинуть с места нашу «эмку». Уже, не веря карте, вглядывались во тьму в надежде, что замигают там огоньки.

Машина все чаще буксовала в снегу. Запас бензина таял. Мы отбивали у пурги жалкие кусочки пути.

Всё! Впереди в сугробе темнела полуторка. Около нее понуро стояла огромная заснеженная фигура. Видно было, что они уже давно «загорают» — машину занесло с колёсами. Что ж, они думают тут ночевать, что ли?

Но на машине стояла бочка. Бочка! И она не могла быть ни с чем иным, как с горючим!..

Мы остановились, подъехав вплотную.

—      Товарищи, у вас лопаты есть? — безнадежно прозвучал бас из глубины овчинного воротника.

—      Кто у вас старший?

—      Я. — Тулуп представился: — Старшина Ерошкин. И водитель. Двое нас.

—      Горючее везете? — с вожделением предположил Тима.

—      Так точно. Выезжали — погода была. Как лопат не захватили! — сокрушался Ерошкин.

—      Ребята, берите лопаты, наваливайтесь! Будем вместе добираться! — предложила я.

Тима и Недобежкин взметали тучи снега. Луна выкатилась из марева, затуманенная, неверная, но все же как-то успокаивающая.

—      Садитесь, старшина, в нашу «эмку»! Погрейтесь. — Тима откупорил фляжку.

Дело пошло веселее. Медленно, но мы всё же двигались вперед. Сквозь метель, против ветра.

Мы остановились на ночлег в деревне, занесенной снегом по застрехи, насилу достучавшись в избу на околице. Ночью я несколько раз выходила во двор, заставленный сугробами. Уже не мело, но пути не было. И вся надежда оставалась на то, что для расчистки фронтовой дороги будут брошены к утру войска. Мы не знали, что произошли изменения в плане передвижения и основной поток машин направлен в обход.

Наступило утро. Когда я спрыгнула с печки, старшина и Тима рубали щи из общей миски. А во дворе хлопотали Недобежкин и ерошкинский водитель. Перекинув шланг из бочки, Недобежкин бодро перекачивал бензин в нашу машину. Все шло отлично.

Но в деревне стояло уже несколько машин. Но было никакой надежды преодолеть снежные Гималаи впереди.

В нашей избе собрались пять офицеров. Мы приняли решение единодушно: искать трактор, который проложил бы дорогу нашим машинам.

Видавший виды, старенький «харьковчанин» зацепил трёхтонку, за нее зацепилась полуторка. Поезд замыкала наша «эмка». Мы ринулись в снежный завал.

Через два часа мы добрались до расчищенного шоссе и включились в поток машин, энергично катившийся на юго-запад.

«Эмка» шла без помех, и мы уже примирились с ней. Как-никак она имела щеголеватый вид, и мы производили повсюду впечатление почти что генштабистов!

Мы даже очутились точно в срок в небольшом городке, сейчас необыкновенно оживлённом: здесь скопилось множество машин с бойцами всех родов войск. Мороз стоял страшный, на улицах горели костры, люди притопывали вокруг них, кляня крутую зиму, и тут же утешались тем, что фрицам приходится туго.

Лёньчик сокрушался, бормотал что-то насчет теплого гаража. Мы уже привыкли к его фантазиям и не обращали на них внимания.

После короткого отдыха мы собрались снова в путь. Тима послал Недобежкина разогревать машину. Она стояла с десятком других прямо на площади.

Не успели мы собрать свои вещевые мешки, как в избу вошел какой-то сержант.

— Там ваша «эмка» горит, — объявил он флегматично.

—      Как горит? Налета не было, зажигалок не бросали...

—      Ваш водитель сжег, — уточнил сержант.

Мы побежали на площадь. Все машины разъехались, и только одна наша «эмка» сиротливо приткнулась к стене. Перед ней стоял Недобежкин белее снега. Мне показалось, что он плачет. Я перевела взгляд на машину: радиатор полетел к черту, распаялись трубки! Возле валялась обгорелая солома.

Всё было ясно.

—      Они же мне сказали: разогревай, мол, так, — произнес Недобежкин глухо и, сев на снег, зарыдал.

Кое-как мы закатили злосчастную «эмку» во двор и, злые, измученные, сели за дощатый стол в доме.

—      Военный совет в Филя́х, — сказал Тима.

Мы не приняли шутки.

Я сказала:

—      Рядом железная дорога. Доберемся поездом. Машины, считай, нет!

Я увидела, как сверкнули глаза Недобежкина, но меня это мало трогало, и я добавила едко в его сторону:

—      Что посеешь, то пожнёшь.

Недобежкин спросил, вызывающе глядя на меня:

—      А машину куда?

—      Оставим, — беспощадно решил Тима. — Починят — послужит городу.

—      А я?

—      Ты с нами поедешь. Дадут тебе другую машину.

—      Я не поеду! — ответил необыкновенный водитель.

Это было уже просто недопустимо, и я напомнила про военный трибунал.

—      Послушайте меня, вы можете меня послушать? — взмолился Недобежкин.

—      Через час мы должны быть на станции. Вы военнослужащий. Исполняйте, — приказал Тима.