Еще несколько минут, и я уже совершенно уверилась, что с ним случилось несчастье. Он мог провалиться в яму, я слышала, здесь бывают такие ямы, засыпанные снегом, куда может провалиться тройка лошадей с санями, а не то что один молодой человек небольшого росточка. Его могла просто закружить пурга и унести далеко в поле. В ужасе я закричала:

—      Э-гей!

—      Что вы такой крик подняли? — услышала я недовольный голос Соколова, выросшего как из-под земли рядом со мной. — У меня батарея села.

Он отнял у меня вожжи и сказал небрежно:

—      Я же говорил, правильно едем. Немножко крюку дали.

Не садясь в сани, он стал поворачивать коня назад. Теперь поехали, огибая лес.

И Соколов и конь ободрились. На повороте Валентин не сдержал рыси, сани круто вильнули. Я опомнилась, когда они мгновенно скрылись из виду. Я вылетела, как куль с мукой, и теперь лежала на снегу, спеленутая тяжелым тулупом, а круговерть вокруг меня нисколько не разрежалась, и совершенно не верилось, что только что здесь были сани, конь и помощник начальника заставы...

Почему-то я не испугалась этого и хотела только одного: уснуть. Мне уже стало все равно, что белое и мутное кругом сделалось темным, и быстро движущаяся тень успокоительно заволокла все перед глазами. Было только досадно, что кто-то уводит меня из спасительной тени, вытаскивает, тормошит. И я отбивалась сначала слабо, а потом, разозлись, хотя и не совсем придя в себя, двинула кулаком в варежке, как боксерской перчаткой.

—      Да вы что деретесь? — услышала я обиженный и вовсе не смешливый голос Соколова.

Совсем очнулась я в санях. С удивлением озираясь, я установила, что мы всё на том же месте.

—      Мы что же, тут и останемся? — спросила я.

Соколов строптиво заметил:

—      Не могу же я везти вас в таком виде. Боялся, еще дуба дадите.

От растерянности он говорил грубовато, с хрипотцой. Хорошо было то, что уже можно было говорить: ветер улёгся. Пурга отступала. Внезапно, как тут бывает.

Через полчаса мы увидели мутные огни Долгунцов. Я представила себе, какого крюку мы дали...

—      Ничего себе проволынились, — сказал Соколов с беспокойством, и я поняла, что беспокойство имело только одну причину: не позвонил бы Савченко в сельсовет в Долгунцы, не узнал бы, как получилось...

Савченко звонил. Мы узнали об этом немедленно: с пологой сопки спускалось несколько всадников на маленьких мохнатых забайкальских лошадках, с охотничьими ружьями за плечами, с висящими на груди длинными ушами меховых шапок — разыскивали...

—      Посмотрите, как он сейчас побежит, — оживленно говорил Соколов. Неизвестно, чему он радовался. Савченко страшно распушил его по телефону. Мы ночевали в сельсовете в Долгунцах... И это тоже, наверное, не приведет в восторг начальника.

Факир не хотел бежать вовсе. Он еле двигался. Может быть, ему нравились прямые солнечные лучи, курящаяся снежной пылью дорога, — под ней угадывалась лежнёвка, мелколесье по обочинам, блестевшее, как рождественские елки. Так или иначе, но Факир уже не бежал, не шел, даже ногами не перебирал, а стоял как вкопанный.

Соколов в сдвинутой на затылок шапке с развязанными ушами, в полушубке, расстегнутом на груди — бравировал сибирской закалкой, — быстренько выпрыгнул из саней, сломал ивовый прут, очень довольный уселся и, вдруг рассвирепев, крепко огрел по крупу Факира. Тот к этому не привык. Тщетно Соколов натягивал вожжи, конь понёс.

Елки замелькали с катастрофической быстротой. Факир нёс с горы, вот-вот сани наедут ему на задние ноги. Соколов, бледнея, наматывал вожжи на кисти рук. Факир храпел, но не останавливался. Он вынес на гору в том же темпе, но тут несколько сбавил.

Однако остановить его не удавалось.

—      Вы бросьте прут, — закричала я, — он прута боится.

—      Да я еще под горой выбросил! — возмущенно откликнулся Валентин. — Так он же не видит, что я бросил.

—      Надо как-то его убедить, — кричала я, — надо, чтоб он увидел!

—      Как же я могу его убедить, если он несется?

—      Надо его остановить, распрячь и показать, что прута нет! — кричала я.

—      Спасибо вашей бабушке за эти советы! — кричал Соколов.

Сани вильнули и ударились о ствол сосны. Нас засыпало снегом. Факир остановился, подозрительно кося глазом.

—      Пойду распрягать, — сказал Соколов, утираясь рукавом полушубка.

—      Зачем же?

—      Чтоб он видел, что я без прута. Вы же советовали,

—      Так лучше бросьте его на дорогу.

—      Я же сказал вам, что я давно его бросил.

—      Зачем вы бросили так, что он не видел?

—      Сломаю другой и брошу, — упрямо сказал Соколов и полез из саней.

—      Не надо, не надо! — закричала я, боясь остаться вдвоем с Факиром. Но было уже поздно: конь во всю прыть удирал от Соколова и прута. Я схватила вожжи, но Факир и ухом не повел. Мы летели по дороге, а позади бежал Соколов и страшным голосом кричал:

—      Стой! Тпру! Чш-ш!

Я изо всей силы натянула вожжи, навалившись спиной на задок саней. Конь остановился.

—      Молодец, — вяло сказал Соколов не то про меня, не то про коня и уселся в сани. Предварительно он показался Факиру, чтобы тот увидел его без прута: остроумное решение, что и говорить!

Конь, однако, понял и затрусил спокойной рысцой.

—      Но-но, не ленись! — крикнул Соколов.

—      Вы говорили, что он ужасно любит бежать обратно.

—      А куда нам торопиться, погода отличная, — сказал Соколов легкомысленно.

Я не успела удивиться, как он чмокнул меня в щеку,

—      Это я так, — не раскаиваясь, объявил он.

Соколов еще пошипел на Факира и пустился в рассуждения:

—      Если бы не ваша неудача, черта лысого вы бы здесь оказались! А так хоть Сибирь посмотрели.

Я молчала.

—      Все равно вы отсюда уедете. И забудете все это. — Соколов искрился довольством. Серые глаза его ничего не выражали, кроме удовольствия от этой поездки, от прямых лучей солнца и рождественских елок у обочины.

Господи! Что он мелет? Я вовсе не думаю об отъезде.

И прав Варенцов: надо думать не о невозможном, а о том, как устроить свою жизнь тут. Забыть все, что было. Начать с нуля.

По тому, как подтянулся Соколов, я догадалась, что мы подъезжаем.

И так жалко мне стало и этой ночи, и пурги.

Соколов остановил коня у ворот рабочего городка.

Я вылезла из саней, сбросила с плеч тулуп, сложила его и положила на сиденье рядом с Соколовым. Очень медленно, прощаясь и с ним, и с этой ночью.

—      До свидания! — бросила я.

—      До свидания! — Соколов смотрел на меня, сожалея, обеими руками пожимая мою руку.

Мне было так тяжело, как будто я могла еще что-то утерять!

Я обогнула поляну, фиолетовую от теней. И здесь на минуту остановилась. И увидела то, что так любила: низину в белых клубах снега, деревья — это были сосны, — стремительно подымающиеся из белого полога, с редкой хвоей, выщипанной ветрами на открытой им стороне. А еще дальше — снежные склоны пологой сопки. Полукружие месяца, только что родившегося и какого-то беспомощного в пустынном небе, было таким нежным и слабым, словно совсем маленький ребенок, заблудившийся в облаках.

По-новому я увидела маленькие, только этой осенью посаженные елочки в рабочем поселке, заснеженные и оттого похожие на больших белых нахохлившихся кур. Грустно пахло только что выпавшим снегом. Предчувствие далекой-далекой весны пронизывало всё. Я увидела все проще и печальнее, чем всегда. И то, что меня утешало и грело, теперь не радовало и не печалило. Хуже: оно было мне безразлично.

2

Вагоны всегда загружались в быстром темпе, а в этот день просто все с ума сходили: что-то случилось на узловой станции, и грозил простой. Как назло, шли тонкие доски. Считать толстые было легче, а эти, тонкие, летели одна за другой, и я не успевала ставить точки на своей доске. А ставить надо было четко: окончательный расчет должен был соответствовать весу вагона, и нас жутко драили за ошибку.

Я закончила свои вагоны к полудню. Но надо было ждать, когда кончится вся погрузка, чтобы сверить общие данные.

«Все-таки учётчицей много легче, чем на погрузке, — успокаивала я себя, потому что руки и ноги ныли и голова была как чужая. — И Варенцов — молодец, что поставил меня сюда. Да-да, много легче!..»

Страшно хотелось есть, утром я не успела даже чаю выпить, а буфет, конечно, уже закрыли.

И вдруг я вспомнила, что на полустанке есть киоск. И до него какой-нибудь километр! А в киоске продают булочки. Не очень свежие десятикопеечные булочки! И продавец Никитка пригласил меня: «Приходи на полустанок. В киоске есть булочки!»

Я затянула ремнем телогрейку и вышла из избы, где дремали учетчики и бригадиры, выполнившие план.

Апрель брёл по сибирским дорогам, почти незаметно касаясь утрамбованных снегов, и вдруг обнажалась лежнёвка. А потом снова наледь, засыпанный снегом распадок. Галки кричали тревожно, монотонно гудели провода вдоль узкоколейки, по которой промчалась дрезина.

Я свернула на лесную дорогу. Здесь еще полностью царствовала зима: маленькие озерца, лужи, завалы, бурелом — все еще было оковано морозом.

Я хорошо знала дорогу и уверенно шла прямо к полустанку. Прямо, насколько позволяла дорога, то и дело приходилось обходить ямы, затянутые льдом, поваленные стволы, через которые я не могла перелезть, да и не хотела тратить на это силы.

Мне никто не встретился на пути, и некому было встретиться, потому что настоящая дорога, утоптанная сотнями ног, проходила по опушке, а я сокращала путь. Солнце стояло еще высоко. Было приятно идти сейчас по открытому месту, ощущая тепло лучей на лбу и щеках.

Полустанок стоял сонный, непривычно безлюдный. И сразу я поняла, в чем дело: на путях не было состава, погрузка кончилась. Глухая железнодорожная ветка погрузилась в спячку. Но киоск? Да, он был тут, свежепокрашенный, уютный, с десятикопеечными булочками в своем недоступном нутре. Недоступном, потому что ставенки его были закрыты, и на них, свернувшись калачом, висел замок, большой, черный.

Ни на что не надеясь, только чувствуя, что голод грызет меня с новой силой, я обошла киоск. На двери замка не было. Не было замка! Значит, продавец Никитка был там, внутри.

Я постучала. Мне долго не открывали, потом сиплый голос спросил мрачно:

—      Хто?

Не дожидаясь ответа, дверь открыли: на пороге стоял Никитка с всклокоченной шевелюрой и мутными глазами. В тесной будке сидел на ящике бригадир грузчиков Лешка, тоже не в лучшем виде. Бутылку с остатками водки он держал на коленях бережно, как ребенка.

Мне было все равно: я пришла за булочками.

—      Продай булочку! — не стала я терять времени.

—      Нету, — ответил спокойно Никитка, — с чего это ты? Все давеча распродал.

—      А что есть?

—      Что есть?.. — Никитка задумался, словно располагал бог знает каким ассортиментом и выбирал, что бы мне предложить. — Иголки для примуса есть. Махра. Спички есть...

—      Ты что, смеешься? Поесть чего имеешь?

—      А... Того нету. Вот хлебушко и тот на закусь пошел, — искренне огорченный, объяснил Никитка.

—      Черт с вами! — Я повернулась, всё во мне кипело. Что возьмешь с блатняка? Лешка покачивался на своем ящике, молчал, смотрел на меня, словно не узнавая.

Я пошла прочь от проклятой будки и не оглянулась, когда нетвердые шаги послышались позади.

—      Лёлька! Возьми! У меня за пазухой осталась чистая. Я только надкусил... Возьми.

—      Спасибо! — буркнула я и сунула в карман теплый комок. Булка была теплая не потому, что свежая, а потому, что нагрелась у Лешки за пазухой. Все равно!

Я быстро шагала, успокоенная, довольная, почти счастливая. Да, в ту минуту я была счастлива! Ведь у нас из-за пурги не было подвоза, и в столовой кормили черт знает чем. А это была булка, настоящая белая булка, и очень скоро я ее съем!

Но почему же «скоро»? Съем сейчас. Вот только войду и лес, не жевать же на ходу. И я вошла в лес, как входят в дом. И присела на поваленное дерево, как садятся на стул. И вынула из кармана булку.

«Всю не буду, — решила я, — половинку. А другую — в тепляке: еще домой не скоро!»

Но булка была такая вкусная и такая оказалась маленькая! Я не оставила ни крошки!

И теперь, когда я съела булку и уже не чувствовала голода и знала, что не почувствую его до самого — уж какой ни на есть! — обеда в столовой, теперь я увидела себя словно бы со стороны. Увидела, как я сижу на поваленном дереве, среди леса. И радуюсь тому, что съела одну-единственную, и то надкушенную Лешкой, десятикопеечную булку.

Жалость к себе подступила к самому горлу, и я заплакала. Я плакала долго и старательно: мне казалось, что от слёз станет легче. Но слёзы не помогали, и жалость к себе заливала меня всю вместе со слезами.

Но все же я должна была возвращаться. И вдруг с ужасом увидела, что за какое-то время, пока я сидела на поваленном дереве, ела булку и плакала, все в лесу изменилось. Солнечные лучи прогрели его, словно искололи прокалёнными лезвиями, всё вскрылось, ямы наполнились мглистой студёной водой, разверзлись болота, и вокруг каждого дерева стояла синяя мертвенная лужа.

Я поняла, что с каждой минутой таяние будет усиливаться, потому что накопленное в чаще тепло лес не отдавал. И я принялась перескакивать с кочки на кочку, цепляясь за ветки, проваливаясь в воду. Валенки мгновенно стали тяжелыми и холодными. И я бежала и прыгала все шибче, чтобы не поморозить ноги.

Но все было напрасно: болото все шире разливалось вокруг меня, и я поняла, что мне не перебраться на другой берег. Я села на пень, и сознание того, что ни одна живая душа не догадается, где я, обдало меня холодом и безнадежностью.

Сидя на пне, я жалела себя и не утирала слез. Хотела думать о прошлом, о Володе Гурко, о Шумилове, но они были так далеко, как звезда на небе...