«На самом деле, твою мать, мы вовсе не хотели назвать нашу группу "Мерзкий пошляк". Мы назвали ее "Прикрытый глаз", – объяснил Злобный Элвис. – Мы назвали группу в честь такого вида мошенничества. Прикрытый глаз – это ведь обман, верно? Уловка – фальшивый взгляд, человек потерялся, вас ждет вознаграждение – и все такое. Вот так. Зачем называть группу в честь мошенничества? Потому что музыка – это величайшее мошенничество. Каждый контракт на запись альбома – это чистый развод на деньги, блин. И мы, музыканты, также все до одного мошенники – господи, вы знакомы с Питом [речь идет о Пите Корли, вокалисте группы]? Да он оберет вас до ниточки, а потом споет об этом, и вы еще будете благодарить его за это. Так почему же мы все-таки стали "Мерзким пошляком"? Да потому что на афише нашего первого концерта какой-то козел, твою мать, напортачил с… как это называется, с гарнитурой, которой было набрано название группы, и вместо "Прикрытого глаза" получилось похоже на "Мерзкого пошляка"[63]. Пит сказал: "Ну и хрен с ним!", и мы оставили такое название. Вот такое дело. Еще одно мошенничество, еще один долбаный развод в мире рок-н-ролла».

1 ИЮЛЯ

Район Челси, Нью-Йорк

«Блин, это самый настоящий заговор против сна», – думал Пит Корли, лежа в кровати под смятым одеялом. Заговорщиков было много: звуки выпуска новостей по телевизору, шум города за окном, неисправный кондиционер, духота, дыханием дракона проникающая через сплит-систему. И все они помогали главному заговорщику – собственному предательскому рассудку Корли. Потому что в настоящий момент – о-хо-хо – в настоящий момент его одолевали мысли, которые носились у него в голове подобно собакам, гоняющимся за кошками, в свою очередь гоняющимися за мышами, и все это в восхитительном коктейле кокаина и чувства унижения, под звуки долбаной навязчивой мелодии, порожденной интернетом: «Никогда не забуду тебя» Рика Астли. Полная противоположность рок-н-роллу. Песня, знаменующая начало конца.

Однако, твою мать, Астли по-прежнему выглядел неплохо, правда? В то время как у Корли был такой вид, будто он на скорости шестьдесят миль в час врезался в бетонную стену – складок у него на лице было столько много, что он чувствовал себя разбитым зеркалом.

Корли уселся в кровати.

– Твою мать, блин! – невнятным голосом пробормотал он. Хотя ирландский акцент как таковой давно пропал, в таких словах, как «блин», все еще чувствовалась мелодичная протяжность, угрожающая в любой момент перейти в «блийн», покорно благодарю.

– Тсс, – с укором остановил его лежащий в другом конце кровати Лэндри. Молодой негр – плечи размером со школьную доску, прекрасная талия – не отрывал взгляда от плоского экрана телевизора.

Поморщившись, Корли разглядел на экране размытые силуэты, насколько он понял, идущих людей. Десятки. Он протер глаза, очищая их от комков слизи. Еще несколько морганий – и к нему вернулась ясность зрения. Теперь Корли разглядел: не десятки. Идущих было больше. Значительно больше.

– Только что достигло трехсот, – словно прочитав его мысли, сказал Лэндри.

– Миль в час?

– Да заткнись же! – усмехнувшись, сказал Лэндри. – Тоже мне, умник нашелся… Триста путников. – Помолчав, он добавил: – Кое-кто называет их теперь паломниками.

– Паломники, – презрительно фыркнул Корли. – Круто!

Он поискал свой вейп – вот он, на ночном столике, – затем телефон. На котором, разумеется, была куча сообщений. По большей части от жены. И от детей. Твою мать, блин! Корли перевернул телефон экраном вниз («сейчас у меня нет желания смотреть это»), затем схватил вейп и поднес его к губам…

– Нет, фу, убери эту мерзость! – Лэндри изогнул брови. – Только не здесь!

– Это безопасно.

– Мне наплевать. Здесь ты курить не будешь.

– Это с ароматом сахарной ваты, – вкрадчивым тоном произнес Корли, демонстрируя широкую полнозубую улыбку.

– О да, это по-мужски. Если так пойдет и дальше, не успею я опомниться, как мне в дверь начнут колотить младшеклассники, решившие, что у меня в квартире рождественский праздник… Нет уж, спасибо.

Проворчав что-то невнятное, Корли неохотно вернул вейп на ночной столик. Откинувшись на спинку кровати, он выпятил вперед ребра подобно планкам ксилофона.

– Так, уймись, ты меня не сдвинешь своей токсичной мужественностью, – дерзко произнес он.

Лэндри Пирс недоуменно оглянулся.

– Угу. Я просто хочу сказать, что не позволю тебе сосать этот долбаный член и наполнять мою квартиру запахом сладостей.

Нахмурившись, Корли опустил взгляд.

– Ты мог бы и не смотреть это. Повторяют одно и то же.

– Потому что людям это нравится. Потому что это интересно.

– Паломники, – повторил Корли. – Все стремятся подмешать к этому религию. Как будто Бог одобрил бы такое.

– Может быть, это действительно так. Может быть, путники идут куда-то.

– К обрыву. – «Как и все мы».

– Не будь циником. Это может быть что-нибудь… важное.

– С чего это ты взял? Тот… как там его… преподобный или проповедник с радио, он сказал… ну, как там он их назвал? «Марионетками дьявола». Что-то в таком роде. Прилетела комета – и бла-бла-бла, Откровение, Полынь, снятие семи печатей… – Слово «печатей» Корли буквально рявкнул, подкрепив его хлопком в ладоши. – Вероятно, это… это кара всем извращенцам в мире, таким как мы с тобой.

– Никто не знает, что ты педик, и больше не употребляй это слово, оно грубое.

– Ну да, я сам грубый. И ты не прав насчет того, что никто не знает. Ты знаешь.

– Твоя жена не знает.

И на том все закончилось. Член Корли медленно, но неумолимо обмяк. Упоминание имени Лины явилось айсбергом – и его член пошел ко дну, как «Титаник».

– У моей жены неприятностей и без того хватает. Только меня ей еще недостает! – Он облизнул губы. Во рту все еще стоял мускусный привкус. – Ну а дети – господи!

Его дети – Коннор и Сиобан.

Лэндри встал. Поза его была красноречивая: руки скрещены на груди, подбородок напряжен, сухожилия на шее выступили, словно контрабасные струны. Лэндри был в бешенстве.

(В бешенстве Лэндри бывал очень жарким.)

– Да, подобный удар твоей карьере ни к чему.

– Конечно. Я же должен и об этом думать, разве не так? Что? Так. Мир не был готов, когда мы только выходили в эфир, и он не готов и сейчас. Я хочу сказать, ты только взгляни на все это дерьмо!

– Мир был готов принять Дэвида Боуи[64]! – прищурился Лэндри.

– Может, Боуи и трахался с Джаггером, но женился он на Иман.

– Ну Фредди Меркьюри[65].

– Фредди также был бисексуалом, и к тому же он был гений. Он был настолько талантлив, что мог заявить всем, что трахается с домашними цветами, козами или… в общем, ты сам все знаешь. Диапазон голоса в четыре октавы! Мужчины, женщины и люди всех остальных полов пускали лужицы чистого пузырящегося сексуального сока, слушая этот голос!

– Ну «Джудас прист». Вокалист – педик.

– Роб Хэлфорд[66] – да. Но всплыло это только когда – в девяносто восьмом году, да? – Корли сделал вид, будто точно не помнил, но он прекрасно все помнил. То знаменитое интервью он помнил наизусть. Хэлфорд увидел свой шанс и ухватился за него. Мгновение полной свободы, когда он не просто «вышел из чулана»[67], а вышиб ногой дверь и вырвался на волю, вопя во весь голос свежую версию «Нарушая закон» или, быть может, «Ждите, это еще не всё». Тогда Корли подумал: «Может быть, и я когда-нибудь поступлю так же». Но он этого не сделал. Он остался в уютной темноте чулана. Затем женился. Завел детей – господи, это была та еще штучка, точно. Время шло, и Корли погружался в ложь все глубже и глубже, словно тонул в зыбучем песке. Чем глубже он погружался, тем труднее становилось выбраться.

Корли был знаком с Хэлфордом, хотя и не очень близко. Его группа «Мерзкий пошляк» появилась на десять лет позже «Джудас прист», и вращались они в разных кругах: «Прист» исполнял чистый хэви-метал, в то время как «Мерзкий пошляк» ходил по тонкой грани между роком и панком. Обозреватель музыкального журнала «Роллинг стоун» написал про их дебютный альбом 1984 года: «Представьте себе, что "Лед Зеппелин" и "Секс пистолс"[68] устроили оргию, а появившийся на свет в результате этого ребенок был взят на воспитание Стивеном Тайлером и Джоуи Рэмоуном[69] – вот так приблизительно звучит "Мерзкий пошляк"».

Корли всегда хотелось поговорить с Хэлфордом об этом. О гомосексуализме, разумеется, не о музыке; если честно, разговоры музыкантов о музыке – это самое невыносимое восхваление себя любимого, какое только можно представить. Лучше говорить с ними о чем угодно другом.

– Вот видишь, Хэлфорд это сделал, – сказал Лэндри.

– Хэлфорд также нашел бога и стал трезвенником, и это показывает, какой хреновый у него вкус, правильно?

– Трус ты – вот ты кто! – Лэндри подкрепил свое обвинение, изогнув брови и скривив рот.

– Что? Фу, заткнись. Сядь и смотри свой телевизор!

Лэндри насупился, но поступил так, как было сказано.

– Так где это происходит? – продолжал Корли. – Я имею в виду этих путников. – Он ткнул пальцем в телевизор. На экране были кадры воздушной съемки, на которых толпа придурков брела где-то в глухомани. С одной стороны – поля сои, с другой стороны – поля кукурузы.

– Это Айова, примерно в шестидесяти милях от Айова-Сити.

– Ты полагаешь, что смог бы?

– Что, стать путником? Насколько можно судить, выбора у них тут нет.

– Нет, нет. – Корли прищелкнул языком. – Я имел в виду, стать пастухом. Одним из тех, кто их сопровождает. Просто отказаться от всего и идти следом за этой стаей чаек, словно фанат-поклонник, следующий за «Грейтфул дэд». Или, еще хуже, за «Фиш»[70]. – Он скорчил гримасу. «Фиш». Импровизации – заразный вирус. – Смог бы?

– Если б у меня там был любимый человек – смог бы.

– Смог бы? Просто забросить все к черту и идти, идти и идти?

– Кто-то едет на машине.

– Знаю. Караван безнадежных оптимистов.

– А ты бы так не смог. – Лэндри шмыгнул носом.

– Присоединиться к пастухам? Нет. Мне не нужно бежать от своей жизни. Она у меня достаточно неплохая. Хороший дом. Хороший счет в банке. Хороший ты.

– Хорошая жена, хорошие дети.

– Лэн, не надо!

– Мы можем пожениться. Теперь это разрешено законом.

– Ну, а не должно было бы. Надо было бы поступить наоборот. Запретить жениться и гетеросексуалам. И тогда было бы… – Корли изобразил ртом звук взрыва и вскинул руки вверх, показывая, как разлетается в клочья его рассудок. – Бабах! Американская утопия.

– Тогда мне, возможно, придется рассмотреть другие варианты.

– Лэн, нам с тобой хорошо вместе. Не надо это обсирать.

Лэндри просверлил его взглядом насквозь.

– Хорошо? Да. Точно. Хорошо. Очень хорошо. Но все сводится к одному траханью. Ты покидаешь свой тихий спокойный пригород и приезжаешь сюда, в большой плохой город, как будто это площадь Таймс-сквер в семидесятые, и говоришь своей жене, что будешь «репетировать с группой»…

– Мы правда репетируем! Мы собираемся воссоединиться!

– …а на самом деле ты заявляешься сюда. Мы даже не ужинаем вместе, хоть ты и заявляешь, что любишь меня. Мы не ходим в театр, в кино – никуда не ходим, но ты мне лжешь, говоришь, что я очень важен для тебя, для твоей музыки…

– О, ну не надо! Мы заказываем еду навынос. И смотрим кино. И мне с тобой правда хорошо. Но сейчас я хочу поговорить о нашем настоящем, а не о будущем.

В любом случае будущее – это сточный колодец. Обрыв…

– Так, собирайся и уходи, – резко сказал Лэндри.

– Я не хочу никуда уходить, твою мать. Мне здесь уютно.

– А мне нужно сходить в магазин.

– Не ври! В магазин пойду я, а ты останешься дома и будешь смотреть… этот долбаный парад гребаных придурков! – Внезапно у Корли в груди вспыхнула ярость, и хотя он сознавал, что ведет себя как ребенок, стремление наброситься на Лэндри было подобно подброшенному в топку углю. – Ты знаешь, что это такое? Эти путники? Это какая-то напасть. Страшная болезнь. Сам видишь. Хуже того, эта хрень может иметь какое-то отношение к террористам. Биологическое оружие, состряпанное имамами в своих подземных лабораториях – или украденное из наших лабораторий, так как я уверен, что охраняются они совсем не так, как должны были бы. И ты прекрасно понимаешь, что это правда, так что не смотри на меня так! Что происходит, когда этих путников, этих твоих так называемых паломников, пытаются остановить? Совершенно верно, они взрываются, твою мать, как самые настоящие бомбы. Точно, тут налицо терроризм. Это не апокалипсис. Это нападение!

Корли понял, что перестарался. Лицо Лэндри стало пепельно-серым. Это явно бросалось в глаза, однако Корли лишь пожал плечами, подумав: «Ну и хрен с ним!» Сбросив ноги с кровати, он стал водить ступнями по полу в поисках своих джинсов.

– Какой же ты мерзкий циник! – пробормотал Лэндри, отвернувшись в сторону.

– Не забывай, я к тому же еще и старый.

– Ты не настолько старый.

– Достаточно старый. – «Достаточно старый, чтобы быть долбаным рок-идолом, выпущенным на пастбище. Достаточно старый, чтобы отправиться в турне с воссоединенной группой, вместе с полными козлами, бывшими приятелями, которых я сейчас просто физически не выношу». – Знаешь что – замечательно, ты прав. Я, пожалуй, пойду. Нужно порепетировать с ребятами.

– Не забудь позвонить Лине и ребятам, Пит.

По тону Лэндри Корли понял, что он сказал это совершенно искренне – не ехидное замечание, не ядовитый укол напоследок. Лэндри действительно хотел, чтобы он позвонил жене и детям. Потому что так будет правильно, а Лэндри хороший человек и…

Твою мать! Чем он занимается?

«Не думай об этом, и тебе не придется решать этот вопрос. Ну что ж, по-моему, придумано неплохо, рассудок. Отличная работа».

– До встречи, Лэн.

Корли поцеловал Лэндри в висок, хотя тот поморщился. После чего двинулся в том направлении, которое ему нравилось больше всего: вышел за дверь, твою мать.

* * *

– Ты опоздал.

Это сказал Злобный Элвис Лафферти, соло-гитарист «Мерзкого пошляка». Все говорили: «Какую же нужно иметь дерзость, чтобы участнику рок-группы взять себе имя Элвис», однако на самом деле Элвисом его нарекли родители, и точка. (Правда, эпитет «Злобный» он добавил себе сам.)

Злобный Элвис, с бесцветными светлыми волосами, до сих пор свисающими до середины спины («Дружище, постригись, – твердил ему Пит, – на дворе новое тысячелетие, блин, а у тебя вид как у престарелого хиппи»), с болтающейся на длинном ремне гитарой «Гибсон» золотисто-красного цвета, небрежно крутил в пальцах медиатор.

– Я не могу опоздать, – сказал Пит, поднимая руки вверх, словно игрок в карты, отходящий от стола. – Я солист. Это не я опоздал; это вы, болваны, пришли слишком рано.

Позади Элвиса стояла Раина Уикс, бас-гитаристка, – она не была в числе основателей «Мерзкого пошляка», но из тридцати лет существования группы играла в ней уже больше двадцати, с тех пор как Дейв Джемисон, первый басист, как-то на Рождество спрыгнул с Бруклинского моста. Это означало, что она была моложе – за сорок, в то время как остальным этим потрепанным козлам было уже под шестьдесят. И выглядела Раина до сих пор неплохо – длинные черные прямые волосы, острыми порезами бритвы ниспадающие на лицо, темно-вишневая помада на губах, черная футболка. Четвертым участником группы был барабанщик Макс Куик, который в настоящий момент выходил из туалета, вытирая руки о свои мешковатые шорты.

Куик подошел к Корли – скорее, подкатился, словно бочонок с виски, – и крепко его обнял.

– Привет, братишка, рад тебя видеть, – проворчал он.

«Слава небесам, твою мать, что на свете есть барабанщики», – подумал Пит. Лучшая порода музыкантов. Клей, скрепляющий группу вместе, как человек и как источник единого общего ритма.

Раина ничего не сказала – просто сделала так же, как всегда: молча подняла подбородок в сонном приветствии. В ответ Корли также поступил как всегда, то есть смачно подмигнул, ехидно оскалившись.

Но теперь назад к Элвису, который, похоже, по-прежнему был недоволен. Элвис, превратившийся в самого настоящего обывателя. Занявшийся бизнесом. Потолстевший, отрастивший солидное брюшко.

– Мы должны были начать еще два часа назад, – сказал он.

– И вы определенно начали без меня. – Корли пожал плечами. – Вижу, ты при гитаре, Макс уже взмок за своими барабанами…

Вспотевший неандерталец оскалился по-волчьи.

– И у Раины пальчики размялись, бегая по грифу.

В подтверждение еще одно молчаливое поднятие подбородка.

– Так что на самом деле, – продолжал Корли, – я вовсе не опоздал, я пришел как раз вовремя, как последняя ложка каши – в нужный момент, когда все мышцы в тонусе, а ваши инструменты должным образом смазаны кровью, по́том и слезами долбаного рок-н-ролла.

– Чудесно, – сказал Элвис. – Начнем с самого начала. Список песен лежит на усилителе. Мы вступаем…

– Подождите! – остановил его Корли, подняв вверх палец так, словно определяя, откуда дует ветер.

– Господи! – Элвис закинул волосы назад. – Ну что еще?

– Нужно сходить в сортир. Истощить дракона[71], как говорится. – Хотя никакая это не пословица, ну да ладно. – Может быть, воспользоваться тамошней акустикой, чтобы разогреть «ревущего гепарда»…

Корли подергал кадыком. «Ревущим гепардом» он называл собственный голос, отчасти в память о своей первой группе из Килларни – «Ревущих гепардах». Именно так когда-то описал его голос руководитель школьного хора. (На самом деле он сказал следующее: «Пит, когда ты поешь так, это похоже на двух ревущих гепардов, пожирающих друг друга». Питу хотелось верить, что учитель имел в виду что-то сексуальное.)

– Только побыстрее, – проворчал Элвис.

– Элвис, старина, не торопи меня, хорошо? Это рок-н-ролл, а не долбаное деловое совещание. – Вытянув губы, Корли громко причмокнул. – Я скоро вернусь.

* * *

В туалете улыбка исчезла.

Подойдя к раковине, Корли тщательно вымыл руки, затем лицо. Его лицо – эта вытянутая помятая рожа, похожая на высохшую маску к Дню Всех Святых; хрупкий пластик потрескался, краска начала лупиться.

«В этом году мне стукнет пятьдесят пять, и все провалилось в задницу!»

Отец Пита умер в пятьдесят девять лет, поэтому Корли полагал, что сам тоже откинет копыта в этом возрасте или даже еще раньше. Его отец много работал, но при этом не пил и не курил. Пит же – ха-ха – относился к своему телу далеко не так бережно. Он регулярно пропускал его через мясорубку кокаина, занни[72], бухла и сигарет. Сигареты, кокаин и «колеса» остались в прошлом, но он по-прежнему выпивал, а в последнее время повадился курить «травку», поскольку «травка» – о, это ведь что-то другое, правильно? – сглаживает углы, притупляет клыки, прикрывает острые торчащие концы мягкой воздушной пастилой. Все советовали ему переходить на то, что употребляется с пищей, потому что так лучше для легких, – но курить «травку», даже через вейп, помогало ему создать ощущение, будто он курит по-настоящему, что, в свою очередь, помогало ему чувствовать себя молодым.

Что на самом деле было не так.

Это откровение приходило Корли не реже раза в час. Он уже давно не молодой. И скоро умрет. Долбаный Иисус, блин!

«Жизнь, – снова и снова твердил себе он, – весьма неплохая штука, твою мать». У него здоровенный особняк в Хадсон-Вэлли, у него двое детей, смышленых и по большому счету неплохих, у него жена – ну, Корли не мог сказать, нравится он ей или нет, но она его любила, несмотря на все его царапины, вмятины и закидоны. Денег у него больше, чем ему нужно. У него хорошая жизнь.

«Ты послушай себя», – подумал Корли. Убеждая себя в том, что все позади, что нужно скомкать это и отправить в мусорное ведро. Вот какова была главная цель этого турне после воссоединения – а Злобный Элвис даже говорил о том, чтобы записать альбом с новым материалом; он уже сочинил несколько песен, которые могут стать «началом чего-то», и даже добавил, что можно будет иронично назвать так новый альбом: «Начало чего-то».

«Да, да, приятель, чудесно, замечательно!» – сказал Корли, не желая признавать правду: от одной этой мысли ему захотелось блевануть кровью. И отсюда этот долбаный чертов паралич: он не хочет просто свернуться в клубок и умереть, но также у него нет никакого желания отправляться в турне и записывать новый альбом. Он застрял где-то между увядшей славой рок-группы, чьи лучшие дни остались в прошлом, и молчаливым ожиданием могилы.

Корли думал о ней как о пастбище. То есть, когда туда попадаешь, перестаешь быть полезным, но ты еще не мертвый.

Стиснув кулак, он замахнулся…

Костяшки пальцев ударяют в стекло, зеркало трескается, затем кровь, затем…

Ничего этого не произошло. Кулак застыл в воздухе. Зеркало осталось целым. «Во мне больше не осталось огня. Не могу даже разозлиться так, чтобы разбить зеркало». В далеком прошлом он разбил бы зеркало, пнул бы ногой раковину, насыпал бы на фаянсе «дорожку» кокаина…

Господи, как же сейчас пришелся бы кстати кокаин!

И тут стук в дверь.

– Если ты не принес мне кокаин, я не желаю с тобой говорить! – крикнул Корли.

– Это Элвис, – послышался голос за дверью. Невеселый голос.

– Извини, Элв, я тут личинку откладываю.

– Выходи! Я знаю, что ты просто уставился в зеркало, твою мать.

«Тоже мне, психоаналитик!» У Корли мелькнула мысль, что Элвис установил в сортире скрытую камеру, извращенец; однако правда заключалась в том, что Элвис знал его так хорошо, как никто другой. Они основали группу в тысяча девятьсот… кхе-кхе… восемьдесят втором году, в ту пору лучшие друзья, и лучшими друзьями они оставались с тех самых пор и по сей день – но в то же время и заклятыми врагами, потому что постоянно были готовы вцепиться друг другу в горло.

Открыв дверь, Корли вышел из туалета. Элвис ждал его в полумраке коридора. Позади виднелись стойки с усилителями и микрофоны.

– Ты собираешься нас подставить, – сказал Элвис, и Корли уловил в его тоне осуждение. – Я теперь ясно вижу.

– Черта с два!

– И это будет уже не в первый раз. Помнишь, пять лет назад? Речь шла даже не о турне, «Найк» предложила устроить всего один концерт…

– «Найк» – ты что, издеваешься надо мной? Да она ничего толком делать не умеет, взять хотя бы кроссовки… это какие-то ботинки для среднего класса, блин!

– Однако ты ничего не имел против, когда «Найк» использовала нашу песню в рекламе…

– Я сказал тебе тогда, что ничего не имею против того, чтобы продавать наши песни для рекламных роликов, потому что среди режиссеров есть настоящие художники, они снимают музыкальные клипы и телевизионные шоу, с настоящими актерами! Блин, «Найк» захотела использовать наших «Обезумевших обезьян» в своей глупой рекламе обуви – флаг ей в руки. – Ну вот, опять проклятый ирландский акцент – «руйки» вместо «руки». – Это же не то, как если б долбаные кроссовки начинали исполнять эту песню всякий раз, когда их натягивали на ноги! Господи, ты только представь себе такое!

– Так почему же ты сейчас собираешься пойти на попятную?

– Ба, столько крови уже утекло…

– Вся эта кровь выплескивается на мой берег, Пит. Для меня это турне значит очень много. Проклятье, Пит, шесть городов – большие стадионы. Толпы безумных поклонников, пиротехника, по обе стороны от сцены огромные экраны…

– Знаешь, – перебил его Корли, – я вот тут подумал, нам нужно что-нибудь поскромнее. Более интимное. Клубы, бары, маленькие концертные залы для привередливых ценителей, твою мать…

– Козел, ты просто дрейфишь!

– Нет.

Однако он действительно трусил.

И понял это только сейчас.

Но остальным он ничего не скажет.

Что, как прекрасно понимал Корли, будет полной задницей. Он просто поступит так, как считает нужным. Никому ни хрена не скажет, просто тихо отойдет в сторону, словно Гомер Симпсон[73], скрывающийся в этих долбаных кустах.

Элвис шагнул к нему вплотную. От него пахло – господи, от него пахло салатом. Винегретом. «Козел, винегрет – это не рок-н-ролл!»

– Слушай, обратной дороги нет. Мы отыграем это турне. Шесть городов. Большие толпы. Я заменил бы тебя, но заменить тебя невозможно, как невозможно заменить Тайлера в «Аэросмите» или Акселя в «Ганз энд роузиз». Ты сделаешь все как надо, после чего мы вместе сядем за работу над новым альбомом. Он выйдет, попадет в хит-парад, и мы, твою мать, получим существенную прибавку к деньгам, отложенным на пенсию!

– Мне не нравится, как ты разговариваешь со мной. – Пит облизнул губы. – Уверен, и остальным это также не нравится. Я пойду прогуляюсь.

– Я расскажу.

– Что расскажешь и кому? Все уже и так знают, что ты козел…

– Я расскажу всему миру про твоего дружка Лэндри.

Лоб у Корли стал горячим, в то время как в груди у него похолодело.

– Я… – Он не смог найти слов. – Ты не… это не…

– На этот раз я не собираюсь оставаться долбаной мумией, блин! – вскипел Элвис. – И не позволю тебе обосрать такое дело! – Смягчив тон, он добавил: – Я нанял частного детектива, чтобы накопать на тебя какое-нибудь дерьмо. Мне уже было известно, что ты якшаешься с мужчинами… извини, что вываливаю всю эту грязь, но тебя нужно держать в узде…

Его голова дернулась назад от удара. Не удержав равновесия, Элвис отступил на несколько шагов назад, зажимая разбитый нос. Кровь хлынула из обеих ноздрей, словно из неисправного крана.

Корли тряхнул рукой, стараясь унять разлившуюся по ней боль.

– Ты беня удабив, бвин! – пробормотал Элвис.

– Да, я тебя ударил, блин. И если ты еще вздумаешь угрожать мне или моим близким, дружок, в следующий раз будет гораздо хуже.

Отпихнув Элвиса, Корли быстро пересек студию.

– Эй, приятель, ты куда? – окликнул его Куик, крутя палочку.

– На улицу, твою мать! – обернувшись, крикнул Пит.

Раина порывисто кивнула. Он ответил ей тем же. После чего распахнул дверь и вышел.