В «Архиве Русской Революции» искажено описание трагической участи, постигшей отряд полковника Гершельмана, посланного в феврале 1919 года в северную Таврию. В статье, озаглавленной «Дневник обывателя»[7], автором ее с инициалами «А. В.» написано следующее: «6 марта… В Аскании-Нова стоял эскадрон полковника Гершельмана. В один прекрасный день они, всего 60 человек, легли спать, оставив сторожить часовых и дежурный взвод. Наступила ночь. Все было тихо. Как вдруг часовые сквозь темень заметили надвигающуюся цепь неприятеля. Цепь уже была в 50 шагах. Моментально была поднята тревога, которая разбудила спящих. Первыми выскочили навстречу врагу дежурная часть во главе с полковником и еще 20 офицеров… красные перебили часть гершельмановских кавалеристов, другая часть успела удрать, не имея возможности забрать не только свои пожитки, но и убитых и раненых. При этом был убит сам полковник Гершельман. Да! Очень печально. Но сами виноваты. Быть на фронте и лечь спать раздевшись; следующий раз будут осторожнее!»
Мне, как живому свидетелю и участнику этого трагического события, хотелось бы обелить память этого доблестного офицера, убитого в Аскании-Нова, равно как и других погибших с ним, опровергнув ту злостную клевету, которая напечатана в «Архиве». Привожу совершенно объективно то, что сам видел, будучи в этом отряде и как раз в том «дежурном взводе», как его называет автор «Дневника обывателя».
Еще во время пребывания немцев в Крыму начальником милиции города Ялты был капитан Гаттенбергер, объединявший там офицеров и сформировавший из них роту, как только ушли немцы. В нее вошли офицеры, юнкера и вольноопределяющиеся всех родов оружия. Затем из Ставки генерала Деникина был прислан полковник Гершельман, который в Ливадии стал формировать Сводно-Гвардейский кавалерийский дивизион. Армейские кавалерийские офицеры и вольноопределяющиеся из роты капитана Гаттенбергера перешли в формируемый дивизион, где из них была сформирована пулеметная команда с шестью пулеметами. Рота же капитана Гаттенбергера впоследствии развернулась в Симферопольский офицерский полк. Доблестный капитан Гаттенбергер, георгиевский кавалер, впоследствии был окружен превосходными силами махновцев, отбивался от них до последнего патрона, а затем, по одной версии, был ими зарублен, а по другой, последнюю пулю пустил в себя.
«Дивизион» полковника Гершельмана, по численности не больше эскадрона (почти безлошадный), по существу, был просто небольшим отрядом. В дивизион входили гвардейские кавалерийские офицеры и несколько офицеров и вольноопределяющихся 5-го гус. Александрийского полка. Преобладали однополчане полковника Гершельмана — уланы Его Величества, поэтому и эскадрон, со сверхсрочным вахмистром, считался эскадроном их полка. Начальником пулеметной команды был гусар шт. ротм. Хмелевский.
В январе 1919 года дивизион был вызван в Симферополь, а затем выдвинут в северную Таврию для пополнения. Высадившись из теплушек в Салькове в феврале 1919 года, отряд направился через Рождественку в имение Фальц-Фейна «Аскания-Нова». В большом селе Рождественка почти всех посадили на коней. Там же ночью часть населения, настроенная большевистски, пыталась обезоружить наш небольшой отрядик, но мы были предупреждены благонамеренными стариками, и этот план не удался.
Прибыв в Асканию-Нова, этот чудесный зоологический сад и питомник растений, офицеры расположились в доме для приезжающих. Незначительное число солдат из бывших красноармейцев, взятых в плен под Ставрополем, и небольшой обоз и лошади поместились на юго-западной окраине поместья в большом людском доме и прилежащем к нему, загороженном невысокой стеной из кирпича скотском дворе.
Время было тревожное, все знали, что недалеко севернее бесчинствовали тысячные отряды Махно и Григорьева. Наш же отряд насчитывал меньше ста шашек, при шести пулеметах. Это был как бы утлый белый челн в бушующем красном море, что и подтвердилось, так как приблизительно через два месяца нашим частям пришлось сдать Крым и укрепиться на Ак-Манае перед Керчью.
Через несколько дней после нашего прибытия полковник Лермонтов{258}, командовавший в то время вооруженными силами Перекопа и которому был подчинен Гершельман, потребовал от нас два пулемета. Поручики Трейчке и Б. П. Горский{259} (теперешний староста церкви в Наяке) уехали с пулеметами к нему, ослабив наш отряд. Все оставшиеся, сознавая создавшуюся опасность, были начеку. Вопреки клевете кого-то, видимо, заинтересованного в этом, никто пьяным не был. Через день после отъезда поручика Горского и Трейчке получились сведения, что банды Григорьева приближаются.
По приказанию Гершельмана все перешли на ночевку в людской дом. Никто не раздевался, даже не снимал сапог. К утру, еще затемно, когда по тревоге все выскочили из помещения на открытое, ничем не защищенное поле, наступающая густая цепь красных была уже совсем близко и открыла по нас частый огонь. Несколько человек наших упало, среди них был убит наповал ротмистр Богутский{260}. Наши стали отстреливаться и залегли перед домом и стеной скотного двора, расположив два пулемета по флангам. Ротмистра же Лазарева{261} с пулеметом Максима Гершельман сам повел на опушку леса, вправо от нас, чтобы обезопасить обход неприятелем с фланга и тыла. Наш правофланговый пулемет Кольта, при котором был я с инструктором нашей пулеметной команды, поручиком В. Клименко, работал непрерывно и, видимо, метко, так как перебежки в неприятельской цепи замедлились и противник несколько отошел, но часам, вероятно, к десяти утра григорьевцы стали особенно упорно наступать. В это время в нашем пулемете случился перекос ленты и мы под сильным огнем не могли устранить задержки.
Общее положение становилось угрожающим! Красные явно приближались. Правофланговый пулемет бездействовал, и каждая наша попытка втащить его за стену парализовалась необычайно частым огнем по нас. Приходилось ложиться плашмя и руками окапываться. Часам к одиннадцати дня (вероятно), когда положение еще ухудшилось, показался скачущий от опушки леса, со стороны ротмистра Лазарева, полковник Гершельман. Шагах в пятидесяти от нас его рыжий конь неожиданно упал замертво, Гершельман успел соскочить и, прихрамывая, подбежал к нам, ободряя нас. Красные открыли по нему бешеную стрельбу, но Бог хранил его в этот момент, и он успел зайти за стену.
Через какой-нибудь час положение стало критическим: передняя цепь красных была от нас совсем близко и мы думали, что они перейдут в штыковую атаку, задавив нас своей численностью. Пулеметы работали непрерывно. Все до одного отстреливались из винтовок. Вспоминается, как рядом с нами, вкладывая обойму за обоймой, бывший пленный красноармеец из-под Ставрополя, Кузнецов, считавшийся «ненадежным» и поэтому назначенный кашеваром, оказавшийся чудным стрелком, сваливал поочередно подымающихся на перебежки красных.
Вдруг, совершенно неожиданно, с правого фланга красных, почти с тыла у них, раздалось «Ура!» и приблизительно полэскадрона наших пошли в атаку в конном строю вдоль их цепей. Сам Гершельман с вахмистром, прапорщиком Гуревичем (точно фамилии не помню), и, кажется, с корнетом Гардениным{262}, собрав коноводов и всех обозных, обойдя балкой красных, повел их в атаку на наступающих. Это было полной неожиданностью для красных: увидев атакующую конницу, не дав себе отчета, сколько ее, приняв, видимо, ее за свежие новые силы, передние две цепи их поднялись и стали бежать, неся значительный урон от нашего огня. Наши потеряли несколько улан, и был тяжело ранен в позвоночник прапорщик Г.
Конная атака отогнала наседавших григорьевцев на значительное расстояние, а нашим дала возможность отойти за стену скотного двора и стать за укрытие. Поручик Клименко устранил задержку и вновь открыл огонь. Отбежав, красные опомнились и стали пытаться снова наступать. Часам к трем дня начался с их стороны сильный обстрел и у нас, кроме раненых, был убит корнет Маркин-Горяинов{263}. Часа в четыре при нашем пулемете не осталось патронов и мне пришлось идти искать ленты в людской дом. В доме лежало на полу много раненых и убитых, среди которых я узнал Гершельмана. Оказывается, готовя отступление к сумеркам, он стал наблюдать в бинокль через окно за цепями противника, когда пуля попала ему в шею, перерезав сонную артерию.
Прикрытым стеною скотного двора остаткам отряда стало обороняться легче, и красные были принуждены замедлить свое наступление, держась и обстреливая нас со значительного расстояния. К вечеру они подвезли орудие и открыли из него огонь.
У нас энергично готовились к отходу, укладывая на повозки раненых, и, вопреки сказанному в «Дневнике обывателя», ни одного из живых не оставили. Убитых же не было возможности всех собрать и вывезти, среди них был оставлен и корнет Маркин-Горяинов, лежавший на открытом месте: пробраться к нему было невозможно. С наступлением сумерек остатки отряда под командой полковника Грязнова{264} отступили на Сальково. Тела полковника Гершельмана и ротмистра Богутского были отправлены в Ялту, а затем, кажется, были погребены в Екатеринодаре. Полковник Лермонтов был отстранен от командования, и говорили, что одной из причин было оставление отряда Гершельмана в Аскании-Нова без всякой связи и помощи.
Грустно было слышать клевету, направленную по адресу всего отряда, запечатленную в «Дневнике» на страницах «Архива» на основании кем-то распущенных ложных слухов. Отряд Гершельмана действительно понес тяжелые потери, но доказательством сохранения полного порядка и дисциплины и отсутствия какой-либо паники может служить следующий показательный эпизод. При нашем отходе было оставлено несколько наблюдателей (дозорных) на скотном дворе. Одним из них был юнкер Николаевского кавалерийского училища В. Марцинкевич, чрезвычайно малого роста, которому обычно приходилось помогать сесть на коня. Когда все наши отошли, дозорные присоединились к нам, но кроме Марцинкевича — бедняга выбился из сил и не мог сесть на горячившегося и вертящегося перед ним коня. Отойдя от Аскании и заметив отсутствие этого юнкера, послали ему на помощь, и он присоединился к нам.
Минуя встречные деревни, где, по сведениям, были махновцы и григорьевцы, мы за ночь пришли в Сальково. Здесь была наша база с полковником Пуговочниковым{265} и поручиком Мухановым{266}.