В этот период войны на Севере перебежка немца на нашу сторону была событием значительным. Каждый к этому событию отнесся по-своему. Озеровский радовался, что нас перестанут дразнить в Полярном «листовочниками» и «разложенцами». Старшина ликовал, что сумел протянуть рацию под носом у врага: он был храбр, и вот награда за его храбрость. Я же так приняла это обстоятельство, что вывела, мол, из строя вражеского солдата.

У всех в землянке, даже у раненых, было чувство приподнятости. Все хотели узнать, как живет противник на той стороне хребта. Перебежчика засы́пали вопросами. Я переводила.

– Что они едят? Что пьют? Сколько у них землянок?

Живут ли врозь на той стороне солдаты и офицеры?

– К их землянкам ведет шоссе из Норвегии, – объяснял пленный. – На той стороне хребта есть деревья – пихты и ели… Там земля живая, там птицы… Не то что здесь. С той стороны к подножию Тунтури подкатывает грузовик. Каждые сутки немецким солдатам и офицерам подвозят пищу, письма и боеприпасы.

Он говорил все это сдержанно, немного смущенно… До перебежки он, видно, и представить себе не мог, как выглядит наш склон Тунтури. Его удивляло теперь, что здесь так мало землянок, что мы живем в землянке санбата. Он не знал, что подходы к нашему рубежу идут только через огромное снежное поле, обстреливаемое врагом… Что другого подхода нет.

Событие с перебежчиком вызвало в нашем лагере, как это всегда бывает, множество самых разнообразных действий и чувств. Столкнулось несколько самолюбий: наш маленький капитан позвонил в штаб Рыбачьего полуострова. Штаб потребовал «языка». Но Озеровский хотел организовать с участием перебежчика передачу на сторону немцев.

В итоге наш маленький капитан, как начальник отдела Политуправления, выторговал себе скромнейшее право на две передачи.

Из штаба был дан приказ – тщательно охранять пленного.

К перебежчику приставили двух солдат.

Озеровский знал турецкий и английский языки. Но немецкий он знал пассивно и разговаривать не умел – не обладал достаточной беглостью.

Сидя втроем у слюдяного окошка за откидным столом, мы – наш маленький капитан, я и немец – составляли тексты для выступления по радио Отто Генца.

Видно было, что ему не хочется выступать от своего имени, что он жмется и чего-то недоговаривает.

– Разве вам не достаточно, что я, берлинец, проведу эту передачу как диктор?.. Могу, если хотите, проверить любые ваши листовки, придать им блеск. Я готов помогать: листовки и передачи сделаются безупречными в смысле формы. Но мне не хотелось бы себя называть и говорить от своего имени… Право, я думаю, это лишнее.

– Товарищ капитан, он почему-то не хочет сказать по радио, что это он – Отто Генц.

– «Почему-то»! – пожал плечами маленький капитан. – Естественно, он боится Гитлера… Расплаты. Ясно? Однако ему придется поговорить. А на листовках в Полярном мы напечатаем его фотографию. Это будет наилучшей агитацией нашего отдела: вот он, пленный. Перебежчикам мы действительно сохраняем жизнь.

Принесли ужин. Надо было накормить немца… Оказалось, что у нас нет лишнего котелка. Радист ему отдал свой котелок. Немец ел стыдливо и медленно… Нет!.. Не скажешь, что перебежчик… Впечатление такое, будто кто-то из наших ребят приволок «языка» с другой стороны сопок.

Мы ужинали. Молчали. Каждый был занят своими мыслями.

А за пределом землянки, за слюдяным окошком, продолжалась тихая, огромная, вечная жизнь…

Я подняла глаза. Ярко, жутко и неподвижно блеснуло солнце. Оно, как и прежде, творило свою работу, обдавая сиянием белую пустошь. Озерца внизу, похожие на разлужья, были подернуты сверкающей рябью. Вокруг стояла заколдовавшаяся, затаенная печаль зимы и вечного снега.

Немец поел. Теперь он сидел напротив меня, переплетя пальцы, низко опустив широкую голову, похожий на человека, перенесшего тяжкое потрясение.

И вдруг с видом очень застенчивым и виноватым он глянул на старую банку из-под консервов. Она стояла в углу, у двери. В этой банке хранился жир для смазки сапог.

– Вы позволите, фрейлейн?

Я не поняла, что именно должна разрешить ему.

Сопровождаемый конвоиром немец робко подошел к банке и старательно смазал жиром свои военные башмаки.

– Обувь надо холить, – сказал он мне виновато. – Моя покойная мать говорила: каковы ботинки, таков и сам человек.

Я поглядела на него с ужасом и ничего ему не ответила.

Ботинки! Я была обута в сапоги Саши. Интересно, как я напялю на распухшие ноги свои злосчастные сапоги. Мои ноги будто стали шире и больше. Я не знала, что это первые признаки обморожения.

Что мне делать? Может быть, сказать об этом начальнику? Нет, нет… Он рассердится. Может быть, обойдется.

Пустяк. Пройдет.

Телефонный звонок.

– Требуют, чтобы я усилил охрану, – переговорив со штабом, насмешливо пояснил Озеровский.

– Передатчик в порядке, товарищ начальник, – сказал радист. – Линия гут. Очень гут.

– Великанова, вы уснули? – спросил Озеровский.

– С чего вы взяли?! Я… Ничего подобного.

– Подготовьтесь. Приступаем к радиопередаче.

Как тихо стало в землянке! Даже раненые приподнялись и повернули головы в нашу сторону.

Телефонный звонок.

– Меня просят усилить охрану, – хохоча, сказал Озеровский. – Васильев, пластинку. Мобилизуем внимание противника… Великанова, мобилизуйтесь тоже!

бодро и весело полетела весть о чьей-то возможной и близкой гибели над сопками Тунтури.

На лбу у сидящего рядом со мною немца выступил пот.

– Великанова, – хрипло сказал начальник, – следите за каждым словом. В случае оговорки или неясности тотчас поднимите руку.

– Немецкие солдаты! – хрипло прозвучал голос немецкого перебежчика. – Я, Отто Генц, нахожусь среди русских. Я жив и здоров. Меня приняли хорошо. Мне сохранят жизнь. И дали поесть: пшенной каши, немного тушенки, сладкого чаю и хорошие белые сухари. У русских офицеры живут на переднем крае, в одной землянке с солдатами. Пьют и едят то же самое, что солдаты. Друзья мои, Генрих Верт и Фриц Бауэр! Переходите линию фронта. Пики Тун-тури не заминированы. Сдавайтесь! Русские побеждают под Сталинградом. Положение нашей армии безнадежно. Перебегайте к русским!

– Всё. Ваша очередь, Великанова!

– Немецкие солдаты! – с чувством сказала я. – Рядом со мной – ваш товарищ. Я ему отдала свой шарф. Вы ведь знаете: он прибежал налегке. Отто Генц пробудет у нас до конца войны, а потом поедет в Берлин. Скоро настанут дни нашего генерального наступления на этом участке фронта.

Перебегайте, пока мы еще стоим в обороне, пока мы еще не перешли к боевым действиям… Поздно будет! Не принимайте участия в ненужном кровопролитии. Тишина и отсутствие боевых действий со стороны русских обманчивы.

Мы обороняем подходы к городу Мурманску. Но близок час, когда мы пойдем с боями вдоль шоссе, по направлению к Норвегии. Далеко позади останется хребет Тунтури.

Словно воспоминание… Хребет Тунтури. И могилы ваших товарищей. Сдавайтесь! Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно!

– Заключайте, Васильев, – сказал Озеровский.

посоветовал радиорупор немецким солдатам. Зазвонил телефон. – Это мне, должно быть, предлагают усилить охрану, – захохотав, сказал Озеровский. – Интересно, откуда я наберу солдат для охраны, когда у нас будут десятки пленных?.. Что мне делать? Окружить его, что ли, группой солдат с винтовками? Но на этот раз телефон не просил усилить охрану. – Завтра, товарищи Васильев и Великанова, нам обещают при переходе через равнину помочь дымовой завесой.

Вот какие, так сказать, на этот раз известия из штаба… Отдыхайте, копите бодрость… Завтра мы перемахнем равнину, подобно ланям.